Раз, два, три — не смотри

— Ноги. — его голос режет и принуждает, проходится по массивному грудаку и заставляет вздернуть голову так, чтобы загривок обтесался о жесткое татами. Кисаме, конечно, слушается — раскидывает колени и подставляется. Он знает, что за коротким внутренним сопротивлением последует сладкое, тягучее удовольствие, которое покроет их вязко, как нагретая в полдень смола. Итачи полностью голый, весь белый, как воск — и плавится точно так же. Он кладет ладонь на крепкое, поджарое бедро — знает, как правильно, и какую силу приложить. Спина еще вытянута, белый очерк плеч в сумеречной комнате; холодное лицо открыто, волосы, кажущиеся сейчас черным полотном, затянуты в хвост. Его страшные глаза видят все, каждый закоулок души, и некуда спрятать собственные девиации, желания и зазубрины. Итачи раскусил его в первую же минуту. С первого же взгляда. Кисаме его за это ненавидит, но все же больше — жаждет. — Смотри на меня. — опять режущий тон. “Смотри на меня” — это не на тело, не на общую картину, а аккурат в глаза, в самый зрачок, где тьмы и крови столько, что можно захлебнуться. Итачи двигает бедрами вперед, чтобы член погрузился глубже, чтобы Кисаме ощутил его всего. Как же легко ему все удается. У Кисаме поджимается задница, он хрипло, низко ржет и делает вид, что хочет вывернуться — играет в сопротивление. Напрягаются заломанные за голову и связанные в запястьях руки, и пальцы прохладно немеют от крепкой тяги узлов. Итачи перекладывает ладонь ему чуть ниже ключиц, холодную, сухую, обманчиво хрупкую, чтобы не дергался, и чуть приподнимается, от чего член покидает раскрытое тело. Кисаме сразу щелкает клыками, его желтые, круглые зенки поблескивают, как рыбья чешуя. Возбужденный, нервный, желающий, он капает себе на живот смазкой. Собственный конусообразный член стоит, как сигнальный маяк — разве что не отсвечивает огоньком. А Итачи явно наказывает его за непослушание, почти покидая тело. Кисаме такого не вытерпит — поэтому фиксируется на чужих глазах. Черные, полуприкрытые, спокойные. Итачи заполняет Кисаме вновь, до предела, до самых яиц, и радужки становятся красными. Сначала узор в них не виден, но проступает ободок с тремя мелкими каплями, они крутятся, забирая себе все мечты, фантазии и воплощая их так яростно, так бурно, что Кисаме задерживает вдох. Итачи на нем, весь пылающий, двигающийся неспешно — с наслаждением и натяжением. Ему нравится медленно, он любит чувствовать все густо и полно. Он растягивается, сужается со всей своей врожденной плавностью. И любит целовать, раня губы о жадные острые зубы. Его руки у Кисаме на груди, скребут сине-серую кожу так, что проступает темная кровь, а он ласкает прикосновениями его ободранный, красный рот, лицо, шею, плечи. Вот только красные глаза более жадные, чем их секс. Все перемешивается, и комната раздваивается. Что-то становится более блеклым, а что-то — слишком насыщенным. Итачи между его ног, двигается быстро, страстно и почти на пределе. У него по виску течет капля пота, которую Кисаме может учуять на огромном расстоянии — настолько он теперь в нем. И не то что бы это про секс. Связанные руки немеют, но на фоне полного удовольствия, что заполняет каждую мышцу, стирается любой дискомфорт. И прикосновений, близости так много, что не хватает воздуха, даже приподнимаются жабры на бицепсах. У Итачи волосы падают на лицо, он низко, глухо стонет. Кисаме убирает пряди с его щеки и взамен получает поцелуй в центр ладони. Итачи льнет к ней, обнимает за запястье, продолжая двигаться — вверх-вниз, почти выламываясь в пояснице и позволяя обхватить за горло, тянуть ближе, заглотить стоны поцелуем. Заглотить его всего, пока есть такая возможность, пока он весь доступен и подставлен самой нежной, слабой своей стороной. Будто бы обнажил розовое, мягкое нутро, которое так легко исполосовать ножом и истыкать кунаем. Итачи склоняется, упирается кулаками в татами, и тугой хвост скатывается по плечу. В темноте висят два красных круга, будто раздвоилась луна в затмении. Кисаме послушно выгибается, подставляется грудью, и каждое его движение вымаливает поцелуи. Итачи прикусывает тонкую кожу у темно-синих сосков — здесь одно из самых слабых мест, достаточно коснуться, чтобы услышать стон. Особенно остры ощущения, когда невозможно пошевелиться, когда запястья стянуты узлами. Итачи искусно этим пользуется — собственные движения перемежает с хищной лаской, он будто выклевывает его, пытаясь добраться до самой мякоти. Кисаме заходится стоном. Итачи движется в нем и движется на нем. Не поймешь, кто отдается, а кто — отдает. Стирается грань между действительностью и грезой, и уже не важно, кто сверху, кто снизу. Они смешиваются, как краски, и находятся друг в друге. Очередной хлесткий поцелуй, когда языки выталкивают друг друга, и стукаются зубы. У Кисаме пальцы сжимают волосы Итачи. Нет, они немеют от веревки. Итачи обнимает его руки, позволяя смотреть на раскрытого себя. Нет, он кусает за грудь, жестко пережимая Кисаме горло. Кто кончает первым — да разве это важно? Они оба тесно спутались; спутались и реальности. Кисаме то сильнее натягивает Итачи на себя, то сам насаживается на него. То держит его за волосы, тараня жестко и до крика, то не может пошевелить руками, размазываясь от члена в собственной заднице. Меняются картинки, позы, ощущения. И только на ухо звеняще-четко: — Я буду о тебе помнить. Это слышится настолько реально, что Кисаме быстрее обычного выныривает из волны оргазма. Итачи уже лежит рядом на боку и почти касается носом его плеча. Руки у Кисаме уже развязаны (или они всегда были свободны?). Немеют только слегка, он сжимает-разжимает кулаки под пристальным взглядом Итачи. Всегда он так смотрит, будто пытается выловить еще какие-то смыслы, хотя ясно уже давно — ему известно все. Но он продолжает жадно искать, словно ему недостаточно никогда и ничего. Кисаме сгреб бы его в объятия, но им хорошо и так — близко друг к другу, почти не прикасаясь и остывая под слабым сквозняком. К тому же, Итачи не отличается тактильностью, его срывает только в сексе. Или Кисаме это тоже себе фантазирует под генджутсу? — Я кое-что слышал, — неуверенно говорит он. И неуверенно от того, что все еще не понимает, где заканчивается реальность и начинается иллюзия. — И что же? — Тихо спрашивает Итачи — он почти засыпает, поэтому Кисаме поворачивается к нему, чтобы забрать его у сна. — “Я буду о тебе помнить”. — Ты знаешь, что слуховые галлюцинации возможны под генджутсу. — Итачи чуть приподнимается и накрывает глаза ладонью, массирует виски. — Значит, это галлюцинация? — Ты хочешь, чтобы это было реальностью? Кисами моргает вторым прозрачным веком. Молчит. Он не знает ответа на этот вопрос, и его это бесит. Бесит и Итачи, который забрался слишком глубоко. Свернуть бы ему шею или выдрать глаза. Нет, последнее все же куда лучше. Интересно, что он будет делать без своего шарингана? — Когда ты поймешь, чего хочешь, тогда и ответ будет очевиден, — добавляет Итачи и вытягивается на животе, подставляя спину. Кисаме ничего больше не говорит. Он отлично знает, чего хочет — чтобы о нем хоть кто-нибудь помнил.