Ломая узы

«Боже мой, боже мой, боже мой», — отстреливало сознание так громко, будто старая печатная машинка вновь пришла в действие.              Харухи очень, очень хотела бы подумать о чём-то другом, остаться хладнокровной, действовать так же отточено, как Кёя, но она сдерживалась, чтобы не издать какой-нибудь звук. Казалось необходимым желание закричать, завизжать, запеть — сделать что-то оглушающе громкое и тягостно прямолинейное. Чтобы и Кёя, и Тамаки, и все соседи, и вообще вся улица — чтобы все они осознали, что происходит с естеством девушки, потому что описать это она была не в силах.       Она думала, что такое невозможно. Это бред: ощущать почти всё сразу. Ей было приятно, мягко, тепло, суховато, страшно, тошно, противно, больно, сладко и горько одновременно. Логика сопротивлялась, она не могла согласиться с этим, такого не может быть! Такое даже невозможно уместить в известные человечеству слова — не то что объяснить. В какой-то момент Фудзиока осознала себя отчаявшимся героем эпопеи, который уже на грани и обнажил свои самые гнусные приёмы: заплакать, укусить, ударить, убежать, спрятаться в конце концов и не позволить автору дописать своё произведение. Но он не сможет, потому что писатель всегда решает за героя.       Наверное, лишь поэтому Харухи сдержалась. Даже не всхлипнула, просто осталась на том же месте, в той же позе, с тем же взглядом. Только сердце, как всегда, позволяло определить её состояние: стучало громче, чем объявляют антракт в театре. Фудзиока грешным делом подумала, что прямо тут и отключится, когда почувствовала одновременно и жар, и холод. Мозг точно перегрелся, а вот пальцы рук подвергли пыткам с жидким азотом — так замёрзли, что аж занемели.       Невероятно. Неописуемо. Невозможно. Немыслимо. Восхитительно.       Да, именно оно, вот оно: восхитительно. Харухи Фудзиока, каким был ваш первый поцелуй? Восхитительным, чёрт подери. Но она поняла это позже, когда осталась одна, когда несколько десятков раз прогнала в голове этот момент, когда смогла обработать информацию, когда её догнали настоящие ощущения, когда девушка обрела возможность мыслить саму по себе. Но перед этим пришлось пережить совершенно некультурный и оттого более позорный шок. — Извини, так было нужно, — коротко шепнул Отори перед тем, как уйти.       Харухи, к своему стыду, не смогла даже кивнуть. Она пялилась в небо, пока глаза не заслезились, и лишь после этого сделала шаг назад, захлопнула дверь и сделала полноценный вдох. Уже потом были душ, чай, обкусанные губы и ногти, бесцельное перекладывание вещей с места на место и даже стадия принятия. На этом этапе Фудзиока всё разложила по полочкам, покивала с умным видом и вынесла вердикт: это было необходимо. Да, Кёя, как всегда, сделал то, что было «оптимальным» вариантом.       Волшебным образом убедив себя в такой правде и успокоившись, девушка уже с работающими мозгами оглядела обновки, решив, что мальчиков нужно будет поблагодарить. Ещё позже Фудзиока даже отметила, что поцелуй был сухой и короткий (она не стала пытаться понять, что чувствует по этому поводу). А значит что? Значит, так было нужно, вот и всё. Разумеется, обсуждать такое с папой она не стала. Загрузила себя домашними делами, закружилась в хлопотах, встретила отца с улыбкой и отключилась, когда позволила себе лечь, потому что чертовски устала.       Утро прошло ещё легче. Харухи официально повесила замок «запрета» на ящик с воспоминаниями о вчерашнем вечере (эдак ей скоро придётся развить у себя амнезию), поэтому не давала себе думать о поцелуе. «Что было, то прошло», «ну было и было» — примерно такие мантры девушка повторяла, как только мысли шли не в ту сторону. Удивительно, но это помогло. Она, спокойная как атомный ледокол, и легкомысленная как школьница из мультика, пришла в школу и честно отработала свою учебную смену. Учителя в этот день особенно отметили её стремление к улучшению своего показателя и заметили, что, к сожалению, табели успеваемости не позволяют выставить оценку выше восхитительной.       В клуб Фудзиока вошла всё с тем же боевым настроем: громко поздоровалась со всеми сразу, широко улыбнулась и отточенными движениями переоделась в костюм, ни разу не запутавшись в рукавах. Взгляды Тамаки от неё отскакивали как резиновые пульки от бетонной стены — быстро и бесповоротно. Ни разу она не взглянула на короля, ни разу не дала себе пропустить хоть один выстрел, ни разу не подставилась, потому что знала: эти синие глаза всё те же тёмные — один омут. Просто в одном она тонула по зову судьбы, а в другом… — О, Харухи, неужели ты и десерты печёшь сам? — воодушевлённо спросила изящная нимфа, приземлившаяся рядом со скромным хостом. — Ну, да, бывает и пеку, — смущённая улыбка, робкое пожатие плечами, неловкое почёсывание затылка — и вот уже Фудзиока заработала несколько умильных вздохов. Кажется, игра теперь даётся ещё легче. — Это так мило! — всхлипнула одна старшеклассница и едва не заключила Харухи в тёплые объятия. — Это не просто мило — это просто невероятно! — ещё жарче отозвалась её подруга, и Фудзиока вовремя одёрнула себя, чтобы не засмеяться. — Харухи, а не мог бы ты… — Если тебя не затруднит… — В случае, если мы слишком много просим, ты только скажи… — Но тем не менее, мы имеем смелость спросить… — Не мог бы ты испечь нам что-нибудь к следующему визиту? — сливаясь в единый голос, вопросили воздыхательницы, и Фудзиока уже понимала, что не сможет им отказать.       Новоявленный хост клуба старшей школы Оран покорно кивнул и попросил птичек озвучить их предпочтения. Так, под щебет девичьих голосов, Харухи и закончила очередной учебно-рабочий (абсолютно точно не рабский!) день. Она сладко потянулась и растянулась на диване, ощущая жгучую боль в скулах. Интересно, у «нормальных» людей тоже так лицо болит после пары часов улыбок? Может, всё дело в практике, и надо улыбаться постоянно, чтобы не пришлось потом массировать щёки… — Ещё пять в копилку, — ободряюще подметил Хикару. — Кажется, нам стоит переживать, брат, — усмехнулся Каору. — Думаешь, она сможет увести наших постоянниц? — с поддельным испугом поинтересовался Хикару. — Посмотри на это невинное личико, — хмыкнул Каору. — Сущий дьявол, — одновременно протянули братья и рассмеялись, заставляя уставшие губы Харухи вновь растянуться в улыбке. — Дураки, — беззлобно отозвалась она, прикрыв глаза. Сейчас ей было слишком хорошо, чтобы думать о чём-то там другом. В такой обстановке быстро привыкаешь к комфорту. — Продолжай в том же духе, и я смогу запустить твой сольный альбом, — добавился голос Отори, и Фудзиока посмотрела на него искоса с осуждением. — Тоже мне продюсер, — фыркнула девушка и наконец встала.       На этом и закончился вечер. Тамаки, не добившись реакции, покинул их общество, а Кёя позволил девушке прийти в себя и ни разу не нарушил её личные границы. Кто бы знал, как ему хотелось что-то сказать, как-то объясниться, позволить себе хоть одно лёгкое прикосновение, увидеть понимание, прощение, теплоту в ответном взгляде — хоть что-то. Но серый кардинал засунул свои хотелки подальше, оставив на поверхности лишь расчётливый ум и холодное мышление. Всё это уже походило на плохое шоу, и он был той самой угрозой, из-за которой несчастное шоу и вовсе могли закрыть. Пусть лучше так, глухо и молча, зато подольше. Он готов и дальше смотреть лишь изредка, касаться только мимолётно и заботиться исключительно на расстоянии, если это как-то исправит ситуацию. Вся сцена рушилась из-за связи, созданной небесами между Харухи и Тамаки. И Кёя чувствовал потребность отречься от благих намерений и стать демоном, расторгшим узы двух светлых душ. Но каждый раз он напоминал себе, что так нельзя, и эти взгляды он получает лишь только благодаря этой самой связи, будь она неладна. Теперь все трое увязли в болоте под названием «чувства», и Отори здесь лишь по одной причине: вытащить всех и сразу. Как-нибудь. Когда-нибудь.       Только вот он прекрасно понимал, что если ему представится ещё один шанс, ещё одна случайная возможность, он поцелует ещё раз. Нежнее, теплее, дольше. А если она и это не поймёт — он зайдёт с другой стороны. Чтобы ей тоже хоть раз стало жарко, влажно и тяжело. Чтобы он смог прижаться и ощутить, как её трепетное сердце оглушительно громко бьётся, потому что это он его заставил. Он, а не Тамаки.