Освобождение

Гордий не видел снов. Никогда. Однажды лорд сказал ему, что с ним, непорочным, так и должно быть: сны есть дыхание варпа, с которым так или иначе связано все живое. Все, кроме подобных Гордию, которых только лорд Мортарион назвал непорочными, а все остальные — пустыми, бездушными, неприкасаемыми… Гордию было плевать, как там его называют. И даже есть ли у него на самом деле душа. Серьезно, какая разница? Но о неспособности видеть сны он иногда все-таки грустил: почему-то именно она заставляла его чувствовать себя как будто бы неполноценным, что ли. Ненастоящим. Все видели сны. Даже лорд примарх. А Гордий — нет. — Пятый, — доносился сквозь пелену сна повторяющийся позывной. — Пятый. Доложи о состоянии. Оцепенение отпускало неохотно, куда медленнее, чем после самого глубокого анабиоза. Заторможенные, лишенные чувства времени, невнятные мысли как-то вчуже колебались, качали в себе настойчивый звук, не отзываясь на него, хотя понимание и было, лениво брезжило на краю сознания: следует немедля ответить, открыть глаза, оценить обстановку... — Пятый, — настаивал вокс. — Пятый. Гордий! Ты там жив?! Голос был похож, но недостаточно. Правда, только лорд Мортарион знал имя Пятого. А еще — ни разу в жизни не называл этим именем. Мысль вмиг выдернула из дремотного безразличия. Пришло ощущение сырости, щекотно ползущих по коже медлительных капель чего-то вязкого. Гордий выплюнул загубник, который наконец почувствовал во рту. Стряхнул с лица респиратор. Вдохнул. Выдохнул. Несколько раз прикусил онемевшие губы. Так. Отозваться. — Пятый… жив, — ответил он единственное, в чем был уверен. И только потом открыл глаза. Аварийное освещение. Тусклое, рыжее. Металлический потолок. Провода в ребристых защитных кожухах. Тихое гудение каких-то машин. Россыпь мерцающих огоньков на границе поля зрения. Сервитор, заторможенно копошащийся рядом с ними. Бронзовый край капсулы с ложементом внутри, за которым… Апотекарион? Непохоже. Лаборатория? Вот это вероятнее. По крайней мере, что-то общее с лабораториями лорда в этом месте прослеживалось. Только как-то очень уж неприятно веяло запустением: выгоревшие до рыжины люмены в потолке едва тлели, в сухом неподвижном воздухе стоял характерный запах многократной рециркуляции, старых, отслуживших свое фильтров, пыли, перегретой пластековой изоляции. Глаза привычно адаптировались к полумраку, но как-то слишком медленно, медленнее, чем обычно. Дышать было тяжело. И ощущения — будто в обесточенной броне навзничь опрокинулся. В целом даже удобно, но абсолютно неподъемно. — Хорошо, — прозвучало тем временем по воксу, и в тяжелом, сильно хрипящем голосе отчетливо слышалось облегчение. — Двигаться можешь? Двигаться… Сесть не хотелось даже пытаться. Поднять руку получилось, но не сразу — она будто весила тонну. Гордий разглядывал свои дрожащие пальцы, стараясь не позволить руке упасть, а мыслям — снова сонно расплыться. — Мой лорд? Это же вы? Несколько мгновений молчания. Шорох из вокс-решетки сервочерепа над ложементом. — Да. И ты мне нужен. Вставай. Со второй попытки сесть тоже не получилось. И с третьей не получилось. Зато получилось согнуть ноги, поставив колени углом. Гордий по одной перекинул их через край капсулы, ухватился рукой, оттолкнул себя локтем, качнулся, пытаясь дополнить усилие мышц немалой массой тела — и в конце концов вывалился на пол, упал тяжело, пластом, как парализованный. — Не спеши, — отозвался вокс на звук падения. — Ты провел в стазисе около ста веков. Около… что? — Мой лорд? Услышав вопрос, примарх, видимо, счел, что Гордию нужны уточнения. И засоренный помехами голос бесстрастно озвучил цифры: годы, месяцы, сутки. С мелочной, занудливой, совершенно бессмысленной точностью — той самой, с которой лорд Мортарион всегда считал все. Скорее всего, если прикинуть в уме, число даже окажется кратным семи. Но в уме если что-то и хотелось прикинуть, то совершенно другое. — Я… понял, мой лорд. — Тебя плохо слышно. Что ты делаешь? Объяснений не будет, понял Гордий. Не сейчас, по крайней мере. Почти одиннадцать тысяч лет… от одной мысли о такой пропасти времени можно было спятить, поэтому он выбросил мысль из головы. И мысль о том, где лорд Мортарион, тоже. Какая разница, в конце концов: и где, и почему, и сколько прошло лет. Важно только то, что он должен сделать. Что лорд хочет, чтобы он сделал. — Встаю, мой лорд. Сервочереп с вокс-решеткой и единственным погасшим глазом камеры плавно опустился вниз, чтобы зависнуть у Гордия над головой. Судя по всему, именно через это устройство лорд общался с ним. — Не спеши. Хотя времени у нас не так много, как хотелось бы. Это значило, что следует поторапливаться: лорд готов дать ему послабление, но будет — как и всегда, — доволен, если он не воспользуется им. Ныла разбитая при падении скула, тяжесть приковывала к полу руки, на спину будто «Носорог» наехал — ни вздохнуть, ни пошевелиться. Надо было вставать. И Гордий пополз на локтях, неловко, рывок за рывком, приближая себя к сервитору у стены, к металлическим стойкам с массивными машинными блоками, похожими на когитаторы: там можно было уцепиться, поднять эту тяжесть вместе с собой, переупрямить ее, постепенно поставить себя на ноги, ничего не обрушив и не сломав, не потеряв лишнее время… — Я… — Гордий перевел дух, опираясь спиной о ребристый когитаторный блок. Я готов, мой лорд, собирался продолжить он. Но вместо этого согнулся пополам, чудом не завалившись обратно на пол, и его стошнило. Безвкусная и бесцветная прозрачная жижа, вязкая, как машинное масло, извергалась наружу толчками, с изнурительными спазмами даже не в желудке, а где-то в глубине, на самом дне живота. — Скоро тебя должно стошнить. Это консервационная жидкость, ею заполняют пищеварительный тракт на время долгого анабиоза. Но сейчас твой организм начнет ее отторгать. Когда начнет, просто пережди. А пока… ты там что, уже блюешь, что ли? Рвотные спазмы, которым, казалось, конца не будет, сошли на нет только через несколько минут. Ноги едва держали. — Мой лорд? — неуверенно подал голос Гордий. — Я так понял, что с этим этапом уже покончено. Быстро ты. Знакомая ирония в голосе лорда, хриплом, севшем, непохожем на себя, была абсолютно прежней. Даже через вокс. Гордий мог поклясться, что узнал ее. Губы, все еще онемевшие, непроизвольно повело в улыбке. — Может, ты и на ноги встать можешь? — С трудом, мой лорд. — Значит, встань с трудом. Дойди до бокса у выхода. Код: двадцать пять, шестнадцать, семь, тридцать четыре, сорок три, семь, шестнадцать. Там твоя броня. — Да, мой лорд. Просить разрешения задавать вопросы Гордий не посмел. Слишком о многом хотелось спросить, и время для этого наверняка еще наступит… а если нет, то сейчас ответов не будет тем более. Он шел — осторожно, для каждого шага заново собирая силы, прикидывая на ходу, как станет справляться с терминаторской броней с помощью одного только сервитора, даже если сумеет заставить его помогать. Но доспех в боксе оказался его старой экипировкой. Той, из остатков которой лорд Мортарион когда-то собственноручно достал его в апотекарионе. Развороченный нагрудник заменили на новый, а вот все остальное — и пепельного цвета комбинезон-база со следами ремонта на груди и животе, и наплечные пластины с ротной маркировкой, и даже исцарапанные пластековые подсумки боеукладки — осталось прежним. Помимо брони, в боксе обнаружилась комби-мельта, несколько магнитных мин и два ножа. С перерывами на еще два приступа рвоты Гордий провозился больше получаса, но сервочереп терпеливо молчал, подрагивая в воздухе на барахлящих антигравах. Лорд не торопил. Машинный дух брони оценил состояние Гордия как неудовлетворительное и начал вводить ему стимуляторы. Очень кстати: слабость сразу начала отступать. Теперь, когда он отчитался о готовности, он даже почти не покривил душой. Шлем, правда, надевать пока не рискнул. Мало ли, что там еще начнет некстати… отторгаться организмом. В полированном, будто ни разу не бывавшем в бою, клинке ножа отражалось изможденное костлявое лицо с пепельно-сизыми кругами вокруг глаз и темной, почти черной в сумраке щетиной на щеках и подбородке. Голова обросла почему-то сильнее, чем лицо — волосы даже виться начали. Гордий до сих пор вообще не знал, что они у него вьются: как-то не доводилось отращивать до такой степени. Как за пару лет. Спасибо, хоть ногтей добавилось не больше, чем щетины на роже. Просто срезать ножом и надеть перчатки. — Что там у тебя? — Я готов, мой лорд, — повторил Гордий. — Уверен? — Да, мой лорд. — Хорошо, — прозвучало, кажется, удовлетворенно. — Тем более, что задача пока не боевая. Разблокируй дверь и выходи. По коридору прямо. Что ты мне ответишь, если я скажу, что зря тебя не послушал? — Когда, мой лорд? — Когда ты говорил, что Тифон предаст меня. И не надо верить ему по старой памяти. Тогда Гордий думал, что его попытки открыть лорду глаза на съезжающую крышу первого капитана будут стоить ему жизни. Но нет, его просто засунули в холодильник и забыли на десять тысяч лет. Одно другого не слаще на самом деле. — Надеюсь, когда вы поверили в это, было еще не поздно, мой лорд. — Нет. — Мой лорд? — Было хуже, чем поздно. Он привел легион в западню. И позаботился о том, чтобы никто в ней не мог умереть. В обмен на выход из нее я скормил себя и всех остальных вечному проклятию. Гордий молчал. Ему нечего было сказать. Те ответы, которые лорд посчитает нужным дать, он получит независимо от своих вопросов. Чтобы выполнить поставленную задачу, этого будет достаточно. В остальном же… его из холодильника явно не по душам поговорить достали. Для разговоров у лорда сукин сын Тифон был. По крайней мере, был до того, как его предал. Сто веков. Сто. Помнит ли лорд, как его бывшая «совесть» хотя бы выглядит? — Надеюсь, он поплатился за это, мой лорд, — вырвалось невпопад. — Он принял скверну добровольно, по-прежнему жив и недоволен наградой, которую получил от отца проклятий за то, что сделал. Час расплаты для него придет, не сомневайся. Но не сейчас. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, как освободиться, подготовиться и сохранить это в тайне. Рисковать я не мог. Ты поможешь мне. — Это вопрос, мой лорд? Звучало совершенно не вопросительно. Но голос из динамика неожиданно подтвердил: — Да. Коридор кончился шлюзовой дверью — бронированной, массивной. Значит, все-таки вопрос… Гордий задумался на миг. — Я не знаю, как изменился мир за все это время и как изменились вы, мой лорд. Но в моей душе, которой у меня нет, ничего не изменилось. Вы все еще мой лорд и примарх. И пусть хоть все на свете колдовство с проклятьями мне в лицо заглядывает. Вижу шлюз, он заперт. — Хорошо. Ты в шлеме? — Нет, мой лорд. — Надень и загерметизируйся. Код… Шлюз открылся в сферический зал, неровно поделенный пополам сквозящим просветами полом. Набранный из множества вложенных друг в друга бронзовых лучей и колец, тонких и хрупких на вид, сплошь покрытых гравировкой из бесчисленных нечитаемых знаков, от времени утонувших в патине, этот пол не выглядел надежным. Но все же как-то выдерживал вес примарха — лорда Мортариона, без движения стоящего в центре. Гордий шагнул вперед. Знакомый шум в ушах нарастал с каждым шагом. На втором шаге сервочереп, сопровождавший его, упал на пол и покатился, прямо на глазах рассыпаясь в прах. На четвертом из носа пошла кровь. А потом лорд приподнял руку в запрещающем жесте: — Не подходи. Гордий покорно остановился. — Ни шагу дальше. Даже не думай. — Почему, мой лорд? То, что стало с лордом Мортарионом, на вид напоминало об ожившем трупе брата Грульгора. Пыльные крылья насекомого, сложенные за спиной, притворялись частью плаща, но то, что это именно крылья, почему-то бросалось в глаза сразу. Массивную угрюмую фигуру почему-то окружала мгла, лежала вокруг нее тяжелым курящимся пластом, как вокруг источника. Возможно, рядом с лордом теперь витала аура ужаса или какое-то убийственное колдовство, или отравляющее дыхание проклятия, только что разрушившее сервочереп, а может, просто вонь стояла — но ни того, ни другого Гордий одинаково не чувствовал, и ему было, откровенно говоря, плевать. Всего, что несло восприятию колдовство, для него не существовало. Зато авточувства компенсировали недостаток света. Бледная броня примарха покрылась потеками и пятнами патины, сколами, трещинами, какими-то дырами, коррозия изъела бронзовые кромки пластин, в стыках поблескивающих чем-то липким, подспудно пугающим. Защитные кожухи подключений лохматились рассыпавшейся оплеткой, из-под остатков изоляции в них что-то капало, пепельный плащ истлел, длинные концы капюшона сделались ажурными по краям, смешались с рваными прядями тонких волос, бесконечно длинных, похожих на паутину, с какими-то лохмотьями, цепями, тенями в густом стоячем сумраке, с невесть откуда берущейся мглой… То, что осталось от его лица, срослось с респиратором воедино. Левый глаз, почти напрочь лишенный век, был затянут бельмом и курился, источая мглу. Но правый почему-то оказался чист, совершенно нетронут, так же холоден и прозрачен, как раньше — зеленая льдинка в четкой черной кайме. Это лицо мумии все еще можно было узнать — и Гордий узнал. И лицо, и броню. И колючий пристальный взгляд. И колдовство, изуродовавшее их. — Потому что я не хочу проверять, выдержишь ты или нет. У входа можно спуститься на первый уровень. Спустись. Я же говорил тебе, думал Гордий, не двигаясь с места. Я же предупреждал. Может быть, я и тупой — но ведь ты хотел, чтобы я был твоей совестью, а не рассудком. Не надо быть особенно умным, чтобы понять: опять колдовство. Ты опять собираешься изгонять одно колдовство другим. Ты опять забыл, что когда-то сам говорил об оправдании скверны. Ты опять не желаешь признавать очевидное. — Гордий? В чем дело? — В колдовстве, мой лорд. Это же опять колдовство? То, что вы задумали? — Какая прелесть, — прохрипел примарх, и Гордия снова резануло узнаванием, только на сей раз горько, почти мучительно. — Тебе не кажется, что в колдовстве ты очень плохой помощник? И верно. Опять сглупил, получается… но ощущения неправоты не было, несмотря ни на что. — Я… простите, мой лорд. — Спускайся. Я расскажу тебе, что должно произойти. Гордий повиновался. Спуск у входа оказался не лестницей, а просто сходящей вниз последовательностью хрупких, колеблющихся секций многослойного пола. Они казались такими же ненадежными, как и все здесь. Округлое дно гигантского шара, которым был зал, состояло из все той же бронзы — золотистой, потускневшей и позеленевшей от времени. Из него росли бесчисленные пластины и спицы толщиной едва с палец — опоры странной конструкции, чем дальше, тем более подозрительной. А в самом центре этой бронзовой паутины виднелась прозрачная капсула, похожая на анабиозную.<br /> Что там внутри, в слабо подсвеченной розоватой жидкости, разглядеть издали не получилось. — Меня слышно? — Да, мой лорд, — Гордий сглотнул загустевшую в глотке кровь и повысил голос, чтобы примарх наверху услышал его: без вокса слышимость сразу стала так себе. — Хорошо. Немного колдовства нам все-таки еще понадобится. Я могу отказаться от силы, которую черпаю из проклятия, но само по себе это не поможет, потому что мое тело стало продолжением ловушки. Чтобы освободиться, придется избавиться от него. Видишь капсулу? — Да, мой лорд. — Мне удалось воссоздать свое тело заново. И это не колдовство. С помощью колдовства я собираюсь переместиться в него. Понимаешь, о чем я? — Не уверен, мой лорд. Вы хотите… родиться заново? — Назовем это так. Ты — единственный смертный, способный пережить мое присутствие рядом и то, что сейчас произойдет. Когда все закончится, ты возьмешь дитя из капсулы и покинешь это место как можно скорее. — Это будете вы, мой лорд? — Убедиться в этом — еще одна твоя задача. Твой разум нельзя ни затмить, ни осквернить, и если ты не справишься, не справится никто больше. Если дитя окажется мертво или поражено очевидной скверной — уничтожь его и уходи. Задача ясна? Гордий запрокинул голову, чтобы разглядеть наверху, за бронзовой путаницей, гигантскую крылатую фигуру примарха. Происходящее походило бы на бредовый сон — если бы он только способен был видеть сны. — Да, мой лорд, — ответил он единственное, что мог ответить. — Хорошо, — отозвался лорд Мортарион. — Поднимись наверх. Выход — напротив входа. За дверью машинный зал. Разбей щиток на консоли управления, активируй машину и жди. Код активации запомни: там меня уже не будет слышно. — Чего именно я должен дождаться, мой лорд? — Я не знаю. Чего угодно. Либо когитаторы покажут нулевую активность, либо перегорят, либо комплекс развалится и упадет нам на головы, либо демоны из варп-разрыва полезут… главное, не суйся сюда до тех пор, пока машины активны. Хватит тянуть время. Мы или справимся, или нет. — Понял, мой лорд. Если Гордий что-то и понял, то только одно: примарх действительно сам не знал наверняка, что получится, и получится ли. А значит, на самом деле действовать придется по обстоятельствам. Хреново-то как. Если сглупить невпопад... — Тогда шевелись. Код активации… Кто же построил это место? Кто и когда? Даже если лорд Мортарион придумал его сам с начала и до конца, должны были быть те, кто воплощал замысел в жизнь. Где оно? Что снаружи? Как попал сюда сам примарх, как оказался в этом зале, полном дрожащей в воздухе тонкой бронзы, ведь ни к одному из двух шлюзов не смог бы пройти, не повредив хрупкую колдовскую конструкцию? Что, если он просто-напросто лжет, если Гордий — инструмент, сохраненный на тысячи лет уж точно не из сентиментальности, — нужен ему для чего-то, в чем одна только скверна? Что будет, если план удастся, и что, если нет? Почему он сказал «дитя», а не «меня»? И что, будь оно все проклято, делать с новорожденным? Что вообще с ними нужно делать? Но времени на раздумья не было. Машинный зал опоясывал верхушку сферы снаружи, но обзорников в нем не оказалось. Может быть, были камеры. Коммуникации и машины на первый взгляд выглядели, как после взрыва — кабели подключений, рабочие блоки и детали не были аккуратно скрыты, как обычно, в предохранительных корпусах. Все буквально валялось под ногами, в беспорядке висело на стенах и каких-то полуразобранных стойках, создавая хаос. Оно слишком очевидно было не предназначено для нормальной эксплуатации, даже для передвижения мимо почти не оставляло возможности — кто бы ни построил это место, они сделали свое дело и исчезли навсегда. Их присутствие больше не требовалось, изначально не было даже предусмотрено. Стекло разлетелось от нажима бронированной ладони. Древние машины загудели, просыпаясь, дохнули из радиаторных решеток теплом отработанного воздуха. За спиной сомкнулись медлительные створки шлюза, глухо лязгнули и замерли. Зашипела пневматика замка. Темные экраны один за одним начинали светиться, по ним побежали тусклые, мерцающие строки каких-то данных — машинного кода, который Гордий не понимал. Застыли, будто в ожидании. Код. Еще ожидание. Последовательность из трех верньер, которые следовало выкрутить на максимум. Клавиша подтверждения. Ожидание… А потом на экранах появился полный бронзовых колец зал: четыре боковых ракурса, верхний и еще капсула с амниотической жидкостью, с телом ребенка, смутно видимым в глубине. Теперь вся эта бронза, буквально пронизывающая внутренность зала-сферы, пришла в движение. Спицы пронзали замершую в центре фигуру, проходили насквозь и срастались друг с другом, безошибочно попадая в невидимые сочленения, пол расслоился, распался и перестал быть полом, вложенные друг в друга кольца вращались все быстрее, забивая зрение камер сплошным смазанным мельканием. Примарх не шевелился. Только зачем-то расправил огромные крылья в размытом пепельном узоре, как у мотылька, и они тотчас же оказались тоже пронзены многократно. Спустя какие-то минуты в поле зрения камер вспыхнула дюжина огоньков — излучатели силовых полей. Холодный дерганый свет расползался поверх мелькания пленкой, больше всего похожей на… на щит Геллера, невесть как существующий в атмосфере. Впрочем, никто не сказал, что атмосфера там все еще была. Лорд закрывает себя внутри, понял Гордий. Свою душу — в этой машине. Чтобы родиться заново, сперва нужно умереть. Таков его замысел. Только теперь происходящее вдруг будто сделалось реальным до конца, до едкого холодка по нервам: неважно, ради чего, неважно, вольно или невольно, проклятый или нет, но лорд Мортарион был там — в машине, которая должна убить его, — и вот сейчас, прямо сейчас, он умрет. Гордий непроизвольно сжал кулаки. Взгляд метался от экрана к экрану. Что-то в нем, глубинное, неодолимое и безусловное, как инстинкт, не признающее доводов разума и даже приказов, отчаянно требовало действия — остановить это, отключить, разбить, взорвать, как угодно прекратить… Там, внутри колдовской машины, неподвижно висел на бесчисленных спицах примарх — как насекомое в паутине. А потом расползающиеся кляксы щита слились в единое поле, и камеры погасли. Гордий остался один.   Ожидание растянулось на вечность. Стонала под напором немыслимой силы шлюзовая дверь зала-сферы, сами стены, казалось, ныли в глубине, пол под ногами вибрировал, подобно корпусу музыкального инструмента. Когитаторы умирали вслед за экранами — без спецэффектов, просто гасли один за одним. В конце концов погас и свет: люмены все разом заморгали и сдохли. А потом настала тишина. Гордий включил подствольный фонарь и прошел по коридору, уводящему прочь от зала-сферы, несколько сот шагов. Освещения не было нигде. Даже запирающие механизмы дверей, резервное питание у которых обычно чуть ли не бесконечно, не работали. Как будто колдовская машина напрочь обесточила весь комплекс, чем бы он на самом деле ни был. Насколько это хреново, зависит от того, как именно он велик и что снаружи. Не космос, и на том спасибо — раз гравитация все еще есть, значит, не космос. А вот круглый зал, независимо от всего этого, точно пора вскрывать. Мины ему, конечно, не для этого в боекомплекте предусмотрели, но решать проблемы Гордий предпочитал по мере поступления. Обесточенный шлюз другим путем просто не откроешь. Двух зарядов хватило, чтобы массивные створки раздвинуло на полтора метра и заклинило намертво. А там, за ними, оказалось… пусто. Вся хрупкая путаница бронзы, наполнявшая изнутри гигантскую сферу, просто исчезла. Без следа. Стены утратили гладкость, даже первоначальный цвет, будто переродились в иной металл, на глаз — в железо. Теперь их поверхность больше всего напоминала иней — мельчайшие игольчатые кристаллы, наслоившиеся друг на друга. На полу неопределенной толщины слоем осел пепел от не пойми чего. Там, где прежде находилась окруженная машинами капсула, что-то вроде бы бугрилось, выпирало под рыхлой осыпистой толщей — но ни звука, ни движения, ни тепла на инфракрасном визоре не было. В общем, самое обычное колдовское непредсказуемое дерьмо. Можно подумать, без него все было недостаточно непонятно, мать его. Гордий активировал магниты в перчатках и подошвах ботинок, в одной руке держа наготове комби-мельту, и начал спускаться. Железный иней стены испятнали грубые следы-отпечатки — от шлюза вниз. Вот его ноги утонули в слое пепла, вот — нашли под ним опору… и ничего не произошло. Опустевшая сфера молчала. По крайней мере, для него: если некое эхо колдовства и наполняло ее по-прежнему, лишенный души не знал об этом. Пепел не весил ничего. Малейшее движение поднимало его в воздух и оставляло клубиться, не оседая, хотя крупные рыхлые хлопья выглядели тяжелыми. Гордий приблизился к центру зала, оставляя за собой этот неестественно висящий в пустоте след — и вот тогда заметил первое движение. Как будто там, под мягкой сглаженной грудой на месте капсулы, что-то сорвалось и осело вниз, взметнув скопившийся сверху пепел. Луч фонаря мгновенно уперся в источник движения, но оно больше не повторилось — ни через полминуты, ни через полторы. Ожидание плавило нервы заживо. Муть клубилась в воздухе, как в воде, колебалась в пучке падающего света — сплошная завеса, видимость ноль, хоть на ощупь лезь нашаривать, что там. Правда, к исходу второй минуты Гордий готов был поклясться, что наблюдает… дыхание. Вдохи и выдохи — редкие, слабые, сильно растянутые, но все же заметные по однообразности повторяющихся колебаний в пепельных клубах. Выдох. И вдох. И снова выдох. Если колдовство лорда пошло не так, как задумано, то все равно всему пропадать. Да и то ли он озвучил, что задумал на самом деле… Оружие Гордий не опустил — но все-таки шагнул туда, где угадывал дыхание, не спеша, осторожно ставя ноги на невидимый пол, и склонился, и наткнулся пальцами на то, что искал. Нагое, покрытое пленкой пепла, все какое-то скользкое, сжавшееся в комок тело… не изменилось. В целом. По крайней мере, насколько можно было разобрать в беззвучной, загустевшей от пепла тьме зала, за пару метров напрочь съедающей луч фонаря. Лорд приказал Гордию забрать или уничтожить дитя — а Гордий нашел его самого, навел фонарь на иссохшее мертвое лицо, изглоданное порчей, утратившее странное омерзительное единство с исчезнувшим респиратором… и понял, что колдовство все же сработало не так, как было задумано. Подобный исход инструкции даже не упоминали, и что теперь делать, было неясно. «Если дитя окажется мертво или поражено очевидной скверной»... Если отбросить тот момент, что перед Гордием вообще не дитя — что считать очевидной скверной? Истощение? Изорванную в лохмотья кожу? Огромные, выгнившие кое-где аж до костей, бескровные раны, забитые вездесущим пеплом? Так ведь истощение и раны — это истощение и раны, а от того, что скверна, у Гордия недавно кровь из носа шла. Сейчас не идет. Мумия лорда Мортариона дышала. Редко, где-то раз в четверть часа. Но на тепловизор от нее не падало ни тени тепла, на ауспик — ни малейшего движения, ни признака жизни. Проблемы по мере поступления надо решать. Короче, для начала понять, как выбраться… а лорд за это время, может быть, очнется и скажет, что дальше делать. Что он хочет, чтобы Гордий делал, потому что без него нет никакого смысла делать хоть что-нибудь. По ощущениям, прямо сейчас было не лучшее время для того, чтобы пытаться поднять примарха. Но альтернативы как-то не намечалось. Гордий аккуратно перевернул невесомое на вид, до бумажной хрупкости высохшее тело на бок, удивляясь, как много оно на самом деле весит. Клубы пепла вокруг немедленно стали гуще, что-то тревожило их не только рядом с лордом, но и далеко за его спиной, будто бы тянулось вслед за ним. Определять пришлось на ощупь, буквально наугад: упругое и твердое нечто больше всего походило на… да на крыло, вернее, на основание крыла. И верно. Крылья насекомого, которые Гордий видел у него за спиной, теперь часть его тела. Броня, оружие — все это исчезло, наверное, потому что не было телом. А крылья остались. И вполне себе тянули на скверну. Но мысль о скверне не заставила даже замешкаться: какой смысл пережевывать инструкции, которые ни в чем не совпадают с реальностью? Гордий убрал мельту, оставив фонарь включенным, сел рядом с телом на пол и локтем зацепил ногу лорда через бедро. Перекатился вбок, подхватывая на плечи податливую, безвольно оплывающую тяжесть — больше своего веса, наверное, даже вместе с броней. Вытолкнул себя на колено. Сервоприводы древней брони взвыли, но выдержали, машинный дух предупредил о повторной стимуляции и вкатил Гордию еще дозу боевого коктейля, муть в воздухе стала окончательно непроглядной — но удержать лорда на плечах получилось. А потом, хотя и не сразу, получилось встать. Теперь еще магниты бы не подвели...