Она приходит ночью

      Она приходит ночью.       Крадётся тихой, мягкой звериной поступью. Смотрит долго, прожигает взглядом насквозь. Прикасается еле ощутимо, то губами к щеке, то дыханием к шее, и шепчет вкрадчиво:       — Я знаю, что ты не спишь.       Днём она лучшая в мире дочь: понимает маму с полуслова, помогает по хозяйству. Днём она заботливая и внимательная сестра: щедро мажет мне на тост малиновое варенье и делится последним кусочком шоколадки. Днём она безупречна до тошноты, мила до безобразия, скромна до абсурда.       Чёрные платьица и белые воротнички, прозрачный бальзам на губах и запах мужского геля для душа. Её ресницы длинные, пушистые, угольно-чёрные, — лучше, чем показывают в рекламе, — и вздрагивают так красиво, что перехватывает дыхание.       И я смотрю на неё, разрываясь между презрением и восторгом. Любуюсь грацией самых простых, обыденных движений: как плавно отщипывают листочек мяты длинные тонкие пальцы и медленно опускают его в чашку с чаем. Загорелая кожа ярко контрастирует с белизной фарфора, и мягкие подушечки погружаются внутрь, скрываются на пару мгновений, и слегка задевают край коротко остриженные, бледно-розовые ноготки.       Мой взгляд следит за ней неотрывно, подмечает каждую деталь. Облизывает по-девичьи пухлые губы, обводит плавный изгиб от талии к бёдрам, под нарочито-целомудренной одеждой выглядящий вызывающе-похабно, призывно, сексуально.       Мой слух улавливает каждую интонацию её сладкого, медово-тягучего голоса. Тёплые волны смеха и хрустальный звон веселья, быструю вибрацию страха. И липкую, вязкую ленту кокетства, на которую все мужчины липнут, как мухи, а потом никак не могут выбраться.       Днём я ненавижу эту идеальную во всём суку.       А ночью… ночью я мечтаю быть ей.       В моих руках рвутся на части, разваливаются душистые листья и плавают в чае мерзкими ошмётками, прилипающими к зубам. У меня не получается намазать это ёбаное варенье так, чтобы не капнуть на стол или на себя, и пальцы вечно перепачканы то в сахарном сиропе, то в подтаявшем шоколаде. У меня обгрызенные на нервах ногти, тонкие и постоянно шелушащиеся губы, уродливо выпирающие сквозь тонкую светлую кожу кости. И какие-то пятна на одежде, — от еды, — и какие-то пятна на душе, — от разъедающей зависти.       Я ворую у брата гель для душа, но всё равно пахну только собачьим кормом и острым, резким, горьким чёрным перцем, от которого люди морщатся и отплёвываются брезгливо.       Я ворую у неё бальзам, но кровоточащая трещинка на нижней губе будто становится после него ещё больше. Я ворую у неё платье, но на мне оно уродливо провисает в груди и подчёркивает торчащие рёбра. Я ворую у неё жесты, но мама спрашивает взволнованно: «Что с тобой, милая?», а одноклассницы смеются и передразнивают мою жалкую попытку стать привлекательной.       А тот, ради кого я стараюсь, и вовсе не замечает ничего. Ей он позволяет к себе прикасаться. Её сильно электризующиеся длинные волосы смахивает недовольно с себя, когда они снова оказываются очень-очень близко, её спокойно берёт за локоть, берёт за плечи, берёт за талию, чтобы сдвинуть в сторону и пройти мимо, на неё он злится и срывается, к ней он испытывает обиду.       Мне всегда достаётся лишь прохладная снисходительность и безопасное расстояние между нами. Для меня он серьёзный и рассудительный старший брат, опора семьи, взрослый мужчина.       Для неё — бывший любовник, обманутый и брошенный влюблённый мальчишка, вяло сопротивляющаяся жертва. И младший брат, но это как будто уже не важно.       Днём она ловит меня у зеркала, встаёт рядом, изучает наше отражение. Ужасно, как несправедливо может распорядиться судьба: у нас всего-то разные отцы, но ей досталась внешность настоящего ангела, а мне — отталкивающе-гадкого чертёнка.       — Ты такая красивая девочка, — шепчет мне в макушку, поглаживает кончиками пальцев торчащие острые скулы, проводит по блестящим и густым чёрным волосам, своим и моим, совершенно одинаковым.       Я хочу отстраниться от неё, оттолкнуть, убежать, скрыться, спрятаться… Я хочу огрызнуться грубо и жёстко, укусить не зубами, так хоть словами.       Но сдавливает переносицу, и пощипывают глаза подступающие слёзы беспомощности. Потому что намного сильнее я хочу быть красивой девочкой.       И я продолжаю воровать её вещи, её слова, её взгляды, надеясь понемногу, по мелким кусочкам, украсть всю её жизнь.       Или хотя бы ту часть, где есть любовь и обожание.       А потом…       Она приходит ночью. Проворачивает замок найденным в серванте ключом, плотно прикрывает за собой дверь, идёт к кровати еле слышно, на цыпочках, и опускается передо мной на колени. Убирает прядь волос с лица, ведёт пальцем от виска к уголку губ, приговаривая:       — Только я вижу, как сильно ты его любишь. Только я смогу тебе помочь. Мы ведь так похожи с тобой, сестрёнка.       Я продолжаю ненавидеть её, как и прежде. Даже немного больше — ведь она и правда единственная, кто меня понимает.       Но начинаю жадно ловить каждую её похвалу, ждать ласкового прикосновения, искать возможности быть рядом чаще и дольше. Иду вместе с ней в парикмахерскую, позволяю купить себе кукольные платьица и нежно-розовый блеск, который всё равно съедаю с губ за каких-то полчаса.       Мне тесно, душно, некомфортно в чужой коже. А папа радостно улыбается, наблюдая за тем, как вечерами она долго-долго расчёсывает мои волосы, и я позволяю ей это, не прогоняя прочь. И мама говорит, что я стала «такая хорошенькая», а одноклассники присвистывают, оценивая торчащие из-под короткой юбки длиннющие худые ноги.       И тогда оказывается, что проще отказаться от самой себя, чем от наркотика чужого одобрения.       Только он встречает новую меня с яростным сопротивлением, с немым укором в янтарном взгляде, всё громче хлопающими дверьми и недовольством в хриплом голосе.       — Я переживаю за тебя, — твердит мне настойчиво, под любыми предлогами выманивая меня из нежных объятий нашей сестры. — Мне важно знать, что с тобой всё в порядке.       И я срываюсь на него раз за разом, не понимая: почему он единственный не замечает, что именно теперь со мной всё в порядке?!       Ведь мне наконец удалось стать той, кто нравится: своим родителям, вредной соседке и даже крутым одиннадцатиклассникам. Самой себе — по мере того, как в моём отражении становится всё меньше меня и больше её.       Днём она поправляет мои волосы, приглаживает и усмиряет их быстро и ловко, как свои собственные. Улыбается ласково, утешает: кончики пальцев порхают по шее, гладят ключицы, и припечатывает к коже мурашки её мимолётный поцелуй в плечо.       — Он ревнует тебя ко мне, — объясняет она, усаживая меня напротив и крепко сжимая мои ладони. Глаза у неё тёмные, почти чёрные, и взгляд глубокий: в такой провалишься, как в бездну, и не заметишь этого. — Скоро он поймёт, как много ты для него значишь. Скоро испугается, что может тебя потерять и пожалеет, что всё это время сдерживался, не допуская вашего сближения.       Её слова становятся моей молитвой. Навязчивым манифестом, ни на мгновение не выходящим из головы. Предвкушением, тёплой истомой разливающимся по телу.       Я покупаю себе цветные линзы — насыщенный тёмно-карий, — и примеряю их тайком, надолго закрываясь в ванной. Но с ними всё во мне выглядит фальшивым, безобразным, таким же уродливым, как и прежде.       Линзы летят в мусорку, а я в слезах вылетаю из ванной и запираюсь в своей комнате.       Она приходит ночью.       Вонзается в моё пространство, выдерживает череду ударов-толчков, перехватывает мои ладони и целует их нежно, трепетно прижимает к своей груди.       — Мы нужны друг другу, девочка моя. Мы одинаковые: родственные не только по крови, но и душой.       Её губы пухлые и мягкие, и вжимаются в мои так волнующе-приятно. Влажный, упругий язык неторопливо проникает в рот, проходится по зубам, добирается до нёба, выскакивает наружу и ещё раз быстро, с напором толкается внутрь, даря мне лёгкий привкус шоколада и горячее напряжение между крепко сжатых ног.       — Я покажу тебе, что нужно делать, чтобы понравиться ему, — обещает мне пылко и короткими, торопливыми мазками облизывает шею. — Ты такая сладкая, такая хорошая, такая красивая девочка! Ты будешь нравиться всем.       Мы спим в обнимку: руки и ноги оплетают меня так плотно, что не вырваться, и волосы лезут в глаза и забиваются в рот, и жар её тела почти ошпаривает мою слишком тонкую кожу.       Днём мы сидим рядом на диване, и она читает мне книгу вслух, гладит по голове, порой сжимает мою ладонь и смотрит пристально глаза в глаза, напоминая, что теперь у нас есть общая тайна.       Днём мы вместе выгуливаем собаку, и она рассказывает мне, как вести себя, чтобы понравиться мужчинам.       Мне кажется это отвратительным, отталкивающим, пугающим. Особенно когда через пару недель один из старшеклассников зажимает меня в школьном туалете, толкая толстый слюнявый язык мне в рот и шершавой грубой ладонью залезая под юбку.       Она говорит, что так надо, что придётся потерпеть — и я терплю. Мне есть, ради чего. Есть, ради кого.       — С ним всё будет иначе, поверь, сестрёнка. Просто нужно набраться опыта.       А ночи скрашивают её поцелуи, игривые и невесомые, мягкие, сладкие. Прикосновения пальцев, исследующих тело по миллиметрам, задерживающихся в каждой впадинке, обводящих каждую выпуклость. Вдумчивые, медленные, скользящие движения по животу и бёдрам, и непременно лежащая до самого рассвета на груди ладонь.       Я возбуждаюсь так, что дыхание сбивается, и на трусах остаются большие мокрые пятна, но никак не решаюсь попросить о чём-то большем. Замираю, надеюсь и жду каждый раз, когда практически бесшумно приоткрывается дверь и тёмная тень устремляется к моей кровати.       Мне безумно хочется ощутить её хрупкую ладонь у себя между ног, но первым там оказывается язык: проводит вдоль складок, собирая самым кончиком мгновенно выступившую влагу, и с нажимом упирается в клитор. Лижет, посасывает, целует; толкается внутрь меня быстрыми, ритмичными движениями; оставляет приятно-неприятный след от слюны вокруг ануса и повторяет всё с самого начала, по кругу.       Это так стыдно и так хорошо: особенно когда клитор оказывается захвачен губами и язык часто-часто трёт по нему, стягивая низ живота нитями удовольствия. Ощущения почти такие же, как от мастурбации, а противное послевкусие происходящего, — я ведь не лесбиянка, так просто было необходимо! — перекрывает злобными мыслями о полученной над ней властью.       Тогда мне так и не удаётся кончить. Будто специально, ей назло, вынуждая свою идеальную во всём сестру лизать мне снова и снова, пока искры в глазах и мощная судорога оргазма не накрывают меня как-то вечером под звуки маминого голоса за дверью «девочки, пора ужинать!».       А волны морального наслаждения накатывают ещё несколько дней и не проходят, даже когда тот парень снова лапает меня в туалете — мы же теперь «типа встречаемся».       Я чувствую, что почти выиграла. Теперь я идеальная дочь: радую маму день ото дня, получаю хорошие оценки, желаю родителям спокойной ночи, а не пойти нахуй. Теперь я идеальная сестра: перехватываю её волосы чёрной шёлковой лентой, перехватываю тёмный плоский сосок губами, перехватываю за ней ношу завышенных ожиданий.       — Он отталкивает меня из-за тебя, — плачет она у меня на плече, — но я так счастлива, что скоро он станет твоим. Никому другому я бы не смогла отдать нашего брата.       Пока она не видит, я улыбаюсь. Потому что мечтала об этом столько лет. Потому что всё равно ненавижу эту идеальную суку и наслаждаюсь чувством почти свершившейся мести за то, что когда-то давно она смогла влюбить его в себя.       Днём я живу своими смелыми фантазиями и жду, когда же наступит переломный момент.       И он наступает, когда у меня не получается справиться с собой. Когда приходит время наконец сбросить её со счетов, растоптать, уничтожить в глазах того, кого мы обе так любим. А я… не могу.       Отказаться от неё не могу.       Я всё делаю не так, всё говорю неправильно, словно стёрлись несколько последних месяцев и снова вылез наружу испуганный гадкий утёнок. И он уходит — кажется, насовсем.       И от неё мне достаётся звонкая, невыносимо-болезненная пощёчина и яростное:       — Никчёмная идиотка!       Она приходит ночью. Надвигается на меня разъярённым чудовищем, стягивает одеяло и сбрасывает на пол, громко клацает зубами и шипит ядовито.       — Ты всё испортила. Ты снова всё мне испортила! И как я только могла подумать, что ты справишься? Ты же такая уродливая, такая глупая, такая жалкая девчонка!       Я стараюсь отбиться, но не получается: в ней столько силы, что меня колотит от страха, и от ощущения, что сейчас эти нечеловечески крепкие ладони сомкнутся на моей шее и перекроют воздух.       И я плачу, и обещаю ей всё исправить, и повторяю надсадное «больше так не буду, обещаю, не буду!», и реву ещё сильнее, когда она уходит, больше не оставаясь со мной до утра.       Днём я стараюсь. Правда, стараюсь, — но единожды размокшая, поплывшая от пролитых слёз маска «идеальной меня» уже не ложится как следует на лицо.       — Так ты никогда его не вернёшь! Ты недостаточно стараешься! — цедит сквозь зубы, раздражённо одёргивая на мне очередное короткое платьице. Щипает за плечо, поправляя показавшуюся в вырезе лямку контрастно выделяющегося бюстгальтера; с нажимом, яростно проводит большим пальцем по губам, пытаясь стереть вновь появившиеся мерзкие шелушинки и оставляя после болезненное жжение.       Только волосы у нас как прежде одинаковые: длинные и гладкие, иссиня-чёрные. И мои она беспощадно выдирает расчёской, прочёсывает по полчаса, пока пол под нашими ногами не выстилает чёрная паутина.       Днём я терплю и пытаюсь всё исправить. И в школьном туалете больше не смотрю сквозь мутное от налипшей грязи окно на то, как барахтаются в снегу дети на площадке стоящего рядом детского сада, позволяя совершенно безразличному мне парню щупать себя между ног и щипать за соски; теперь я сосредоточенно наблюдаю за тем, как кожа на его члене противно сдвигается вслед за моей надрачивающей ему ладонью.       Дома я снова реву, признаваясь ей, что больше не хочу этого делать. Меня тошнит от ощущения стягивающей кожу плёнки и от терпкого запаха спермы, которые никак не получается оттереть от себя даже с мылом.       Тогда я получаю от неё ещё одну пощёчину и демонстративное молчание до самого позднего вечера, медленно убивающее, выедающее, выжигающее изнутри.       Ночью меня будит звук закрывающегося замка. Пригвождает к постели страхом шумное, глубокое дыхание, и блестит в пелене тьмы её безумный взгляд.       — Придётся мне самой всё сделать. Я ведь обещала тебе помочь, помнишь, сестрёнка? — нашёптывает она, терзая поцелуями мои губы. Сжимает между пальцами, выкручивает, сильно оттягивает сосок, с наслаждением пожирая вырывающиеся из меня стоны и всхлипы, а другой рукой сразу же лезет в трусы.       Становится влажно, и один палец проскальзывает внутрь практически без сопротивления, ощущается странно, непривычно, вполне приятно. А она как будто ощупывает меня изнутри, и почти сразу же пытается затолкнуть второй, принося дискомфорт и боль.       Мою рефлекторную попытку свести ноги останавливает грубым, сильным ударом по внутренней стороне бедра. Одним, вторым, третьим. Мне хочется столкнуть её с себя, но получается только ёрзать под ней по кровати и жалобно скулить, бормотать что-то нечленораздельное.       — Неужели ты правда думала, что сможешь понравиться ему? Ты же жалкая! Посмотри на меня: вот какой нужно быть, чтобы получать то, что хочешь!       И пока я сотрясаюсь от беззвучных слёз и со всей силы сжимаю зубами подушку, чтобы вытерпеть жгучую боль от резко и жёстко двигающихся во мне пальцев, она просто смеётся.       Она смеётся надо мной.       Всё рушится. Я остаюсь наедине со своей злобой, со своим отчаянием, с растерзанными надеждами.       Днём мы постоянно вместе. Зимние каникулы, и мне никуда от неё не спрятаться, — даже замок на двери служит лишь для того, чтобы одним щелчком предупредить меня о приближении монстра.       Она садится рядом, накручивает мои волосы на кулак и прижимается губами к мочке, рассказывая неторопливо:       — Мне тоже было тяжело, сестрёнка. Мне всегда было так тяжело! Мама не хотела меня, а тебя хотела так сильно, что даже бросила на смерть моего отца. И представляешь, теперь она всё равно любит меня больше!       — Я ненавидела тебя с самого начала. Мечтала, чтобы ты сдохла, чтобы мама родила мёртвого ребёнка. Но судьба оказалась более жестокой, чем я: она оставила тебе жизнь, но не дала ни одного инструмента для выживания. Ты глупая, уродливая слабачка. Таких, как ты, в дикой природе поедают родные братья и сёстры, — вот я и сделала то, что заложено инстинктами.       — Единственное, что у тебя всегда получалось — это быть жалкой. Вот и брат всегда тебя жалел. Он слишком мягкий, добрый и глупый, поэтому поставил жалость к тебе превыше любви ко мне. А ты была смешна и нелепа в желании походить на меня. Наивная дурочка! Сколько ни старайся, что ни делай, он никогда не будет любить тебя так, как любит меня.       Ночью я лежу на той же постели, перепачканной моей кровью, и прислушиваюсь к каждому звуку в коридоре. Мне страшно. Мне больно. Мне до сих пор не понятно: за что она сделала это со мной?       А потом к нам приходит брат. И я хочу рассказать ему всё, но боюсь. И я боюсь за него, но молчу. И я молчу, но мысленно умоляю его уйти, предчувствуя что-то страшное.       Отказываясь смириться, что самое страшное здесь — это я. Это она, забравшаяся в голову, врезавшаяся под кожу, ставшая неотъемлемой частью меня.       — Я приду к нему ночью, а ты постой за дверью, посмотри и послушай, как это бывает по любви,— роняет насмешливо, встречая меня в коридоре, и стирает подушечкой большого пальца засохшую каплю варенья в уголке моих губ.       И ночью я прихожу к нему первая.       На мои прикосновения, на мои ласки, на мои поцелуи он не реагирует так, как когда-то давно реагировал на её.       Вместо стонов, затянутого вуалью удовольствия взгляда и крепче прижимающих к себе рук мне достаётся от него ужас, отвращение и несколько толчков, отшвыривающих на расстояние ещё большее, чем было прежде.       Как в ебучей поучительной сказочке, я остаюсь ни с чем. Во мне нет ни грамма веры в то, что когда-то всё станет лучше — теперь даже прежнее «плохо» изничтожено до основания. У меня не получается смотреть в глаза родителям, до сих пор не понимающим, что произошло между «такими дружными детьми», один из которых в ужасе сбежал на мороз среди ночи, а двух других еле оттащили друг от друга, неистово дерущихся. У меня снова обломанные и обгрызенные ногти, исцарапанные руки и ободранные волосы. На губах жжёт и чешется укус, покрытый кровавой коростой, и от стресса я худею, и кости начинают ещё сильнее выделяться под болезненно-бледной кожей.       И какие-то раны на теле, и выдранная напрочь душа.       Днём я ругаюсь матом, повторяю искренне «ненавижу вас всех», боюсь встретиться с братом и убегаю, стоит матери упомянуть о моей сестре.       А ночью…       Она приходит ночью.       Иллюзиями, снами, фантазиями. Чтобы напомнить, что во многом мы всё же очень похожи. Чтобы заставить меня признать, что порой…

…мне как будто её не хватает.