В восемнадцать лет он...

В мире, где в свой восемнадцатый день рождения ты можешь всего раз увидеть умершего человека, Томас упрямо сжимает губы в тонкую линию, одиноко сидя в своей комнате, выделенной ему ПОРОКом. В голове мысли о матери, чьё лицо сохранилось крошечными осколками, что впиваются в мозг. Томас шмыгает носом, и смотрит на ладони, где красными лепестками остались следы от едва отросших ногтей. Тут холодно и совсем не хочется вдыхать воздух, наполненный хлоркой. Они хотели сделать всё стерильным настолько, чтобы даже ребёнка убить. Ужасно. Шмыгает ещё раз. Томас думает, что в восемнадцать лет обязательно расскажет маме о том, что чувствует сейчас: одиночество, холод, хлорку и, совсем немного, надежды на то, что всё образуется.

***

Когда его друзей отправляют в лабиринт, Томас опускает глаза в пол, считая до десяти. Не помогает. До тридцати тоже. Он видит разочарование в глазах людей, что стали для него важнейшей частью жизни. Он видит это даже в таких тёплых глазах Ньюта и хочет кричать от бессилия, когда его собственные мысли переписывает идиотский имплант, заставляя говорить ужасные, холодные, как и всё это место, слова. «— Ничем помочь не могу.» — Знаешь, Тереза, — он вновь в своей комнате. Девушка сидит рядом, но прикасаться не спешит — боится. — я всё больше сомневаюсь в том, что мы поступаем правильно. Она молчит. Томас тоже. Только слёзы, падающие на пол, разбавляют давящую тишину. Томас думает, что восемнадцать лет обязательно расскажет маме о том, что чувствует сейчас: ярость, отчаяние и грёбанную хлорку, заменяющую кислород.

***

Он приходит в себя в тёмном лифте, стремительно поднимающимся наверх. Хочется кричать, но яркий луч солнца, бьющий в глаза при открытии ящика, словно оглушает, заставляя забыть обо всём на свете. Позднее, когда он, вспомнив имя, вновь ищет в толпе этого парня, Ньюта, чтобы… Томас не уверен зачем. Просто с ним было гораздо уютнее, чем в одиночестве. Конечно, был Чак, но этот мальчик был совсем другим. Он напоминал младшего брата, который вызывал только беззлобную усмешку и желание потрепать по вьющимся волосам. Ньюта же хотелось взять за руку и не отпускать от себя. Томас думает, что в восемнадцать лет (спасибо, что в воспоминаниях оставили хотя бы концепт их стебанутого мира) он обязательно расскажет маме о том, что чувствует: нервозность, долю усталости и непреодолимое желание защитить светловолосого парня, которого знает всего пару часов.

***

Когда за Терезой и Авой закрывается люк, Томас думает, что земля ушла из-под ног, оставив вместо себя мокрую бумагу, за края которой и цеплять-то бесполезно. Ньют удерживает его предплечье, позволяя облокотиться. Томас дышит загнанно и совсем не понимает, что делать дальше. Мыслей в голове совсем нет, а в ушах до сих пор раздаётся собственный крик: «Минхо». Он смотрит на детонатор, что бросил неподалёку, в попытке спасти всех. Перед глазами картина: он, готовый пожертвовать собой, а ещё Фрай, Минхо и Ньют, что хотели последовать за ним. Томас в панике поднимает глаза на Ньюта и видит такой же страх, что сейчас обволакивает его душу чёрной плёнкой, словно нефть, растекающаяся по водной глади. Ночью он, на негнущихся ногах, приходит к блондину, рывком притягивая его к себе. Они падают на пол, и Томас впервые за долгое время позволяет себе рваный выдох. Ньют гладит его по лопаткам, шепча что-то успокаивающее. Почти помогает и Томас думает, что в восемнадцать лет он обязательно расскажет маме, что чувствовал: боль потери, гнев преданного и теплое дыхание на своей шее.

***

Томас открывает глаза и на секунду ему кажется, что он вновь в Глэйде, когда приходится зажмуриться от яркого света. Он выходит из хижины, ногами чувствуя жар жёлтого песка и хочет улыбнуться, но почему-то не выходит, словно на лице тяжёлая глиняная маска. Перед глазами появляются друзья, Бренда, Галли, Минхо, а где… Томас словно чувствует удар в живот, едва не сгибаясь пополам от фантомной боли, поражающей сердце. Минхо нерешительно подходит, заключая в объятия и Томас понимает, что теперь их мир теперь стал на несколько тонов темнее. Когда Томасу исполнится восемнадцать, он обязательно…

***

— Давно не виделись, шанк. — Ньют…