Каков заказ - таков и дар

бета — aleks mac Ло Бинхэ услышал визг сяо Гунчжу задолго до того, как подошел к отведенным ему в Хуаньхуа покоям. Это удручало. Сначала сяо Гунчжу казалась ему милой, доброй и очень отзывчивой девушкой. Когда она обратила на него внимание, он был счастлив… какое-то время. Сяо Гунчжу оказалась чересчур ревнивой, хотя Ло Бинхэ сразу же предупредил, что если они — не родственные души, то верным ей одной он быть не собирается. Гунчжу тогда уверила его: мол, ни за что на свете не станет «распекать своего гэгэ и в чем-то его упрекать». Что ж, она его и вправду ни в чем не упрекала, но все девушки, с которыми он помимо сяо Гунчжу заводил отношения в Хуаньхуа — погибали. Кто-то на охотах, кто-то съел что-то не то, кто-то внезапно отправился навестить родню, о которой не вспоминал долгие годы ученичества, а тут вдруг захотелось, да дикие звери растерзали в пути… Поначалу, занятый наветами на учителя и делами в Царстве Демонов, Ло Бинхэ не обращал на это внимания. Но теперь, когда его власть упрочилась, а Шэнь Цинцю сидел в Водной тюрьме, и уже удалось провести с учителем парочку приятных (для Ло Бинхэ, разумеется) бесед, он понял, что ревность — дурная черта для спутницы Повелителя миров. Ло Бинхэ уже был помолвлен с дочерьми двадцати демонических правителей; также он собирался связать себя договоренностями с Нин Инъин, Лю Минъянь, тремя обаятельными сестренками, с девой Хайтан (обещал слишком ей это в награду, если поможет доказать преступления Шэнь Цинцю) и еще с любой, кто приглянется. Нет, Ло Бинхэ не был падок на юбки, что бы там ни кричали ему поверженные завистники, и да, он был полностью согласен с лао Гунчжу, что на поиски родственной души может уйти не один год, так что надо брать от жизни все сейчас. Он просто увеличивал свои шансы на встречу с ней. Если он свяжет себя как можно с большим количеством девушек, рано или поздно ему попадется та единственная, чья кровь будет цвести так же, как и его. Пролитая кровь каждого разумного существа в их мире со временем расцветала. А если направлять в нее свою энергию, — для этого было достаточно даже капли крови, — то цветок распускался быстрее. Те, у кого цветы были одного вида и одного цвета, считались родственными душами. Встретившись и узнав друг друга, они и вправду становились ими, начинали делить радости и горести на двоих. Ни положение, ни прежние привязанности, ни условности больше не имели для них значения. Они вместе — вот что главное! Конечно, встречались те, кто, обретя родственную душу, не отвергал то, что имел ранее. Но даже такие сразу же разъясняли всем, что теперь на первом месте обретенная пара, а остальные потом. Были и те, кто старался избавиться от навязанной Небесами пары. Они убивали свою родственную душу, надеясь, что смогут после этого жить как раньше, но… Но, как доказали мудрецы, связь образовывалась в любом случае, едва человек или демон появлялся на свет. И неважно, знали они о ней или нет, жить друг без друга они уже не могли. Тот, чью родственную душу убили после становления связи, или тот, кто стал свидетелем ее смерти, даже не зная о связи, вскоре уходил за ней следом, кончая жизнь самоубийством. Тот, чья родственная душа умерла где-то в мире без его ведома, вскорости тяжело заболевал или срывался в авантюру, которая непременно заканчивалась смертью. Тот, кто сам убил свою родственную душу, тоже кончал с собой, но перед этим еще и сходил с ума. И избежать этого было невозможно, к сожалению. Но, к счастью, родственную душу можно было распознать по схожим со своими чертам характера, предпочтениям, отношению к жизни. Это позволяло не натворить того, о чем впоследствии, когда связь проявится, пришлось бы сожалеть. И Ло Бинхэ старался. Он внимательно приглядывался к каждой девушке на своем жизненном пути (возможно, порой слишком пристально, но ни одна еще не была этим недовольна), чтобы не пропустить свою родственную душу. Жаль только, что дев он перебрал почти сотню, а ее все не было. Впрочем, он молод, силен, его происхождение и успехи в заклинательстве не имеют себе равных, а значит, у него впереди долгие годы жизни, и он может позволить себе не спешить. Он сможет увидеть мир, обшарить каждый его уголок и найти свою судьбу, где бы та ни решила от него скрыться. Правда, для начала ему стоит разнять диких кошек, что сцепились в его покоях. … — Что тут происходит? — громко спросил Ло Бинхэ, заходя в свою комнату. И замер на пороге, чтобы не сломать себе ноги или не порезаться. М-да, каких-то пару минут назад он думал, что сяо Гунчжу в его комнате просто с кем-то сцепилась, а тут, судя по обстановке, было целое сражение. Сундуки расколочены, кровать сломана, стол в щепки, кругом черепки от разбитых тушечниц (чем они дрались, что прочный камень на куски раскололи?), сломанные кисти, вазы в крошку и… Ло Бинхэ тяжело вздохнул. Сяо Гунчжу и ее противница — на этот раз это была Цинь Ванъюэ — обнаружились у дальней стены, где увлеченно рвали оконную бумагу. Ну, точнее, сражались: Гунчжу старалась достать соперницу своей шипастой плетью, а та уворачивалась и отбивалась клинком. — Так, вы обе, а ну прекратили! — понаблюдав несколько мгновений за схваткой двух красавиц, рявкнул Ло Бинхэ во все горло и для надежности швырнул в них талисманом обездвиживания. — Ло-гэгэ! — А-Ло! Талисман сработал, когда девушки перестали драться и кинулись к нему. В итоге они замерли в нелепых позах. — Ло-гэгэ, что это? Почему я не могу пошевелиться? — запричитала сяо Гунчжу, осознав, что не может даже пальцем двинуть. — А-Ло, за что ты столь безжалостен с нами? — если бы Цинь Ванъюэ могла, она бы заплакала, но талисман не позволял даже этого. Этот талисман — личное изобретение его учителя, который, хоть и подонок, каких поискать, однако талантом не обделен. — Если я сейчас не буду безжалостен, потом мне придется горько оплакивать кого-то из вас, — строго произнес Ло Бинхэ. Осторожно пройдясь по осколкам среди развороченной мебели, он взял на руки вначале сяо Гунчжу, а потом Цинь Ванъюэ и отнес на относительно чистый участок комнаты. — Итак, из-за чего драка? — поинтересовался он, когда обе девушки оказались в безопасности. — В то, что это тренировка, не поверю, говорю вам сразу. Хуаньхуа слишком великий и богатый орден, чтобы у школы был недостаток в тренировочных залах. — Это и не драка, гэгэ, — быстро произнесла Гунчжу, — мы просто выясняли, кто из нас сильнее. Немного увлеклись, с кем не бывает, верно, Ванъюэ? — Неверно, госпожа, — резко ответила Цинь Ванъюэ. — Ты… — Служу вам верой и правдой с того момента, как была принята на обучение в Хуаньхуа. — Ванъюэ не дала сяо Гунчжу и слова вставить. — Но в делах сердечных нет хозяев и слуг. И уступать вам А-Ло лишь потому, что вы — моя старшая, я не собираюсь. — Ах ты тварь неблагодарная, — вспыхнула сяо Гунчжу, — я тебя, отродье черепашье, из канавы вытащила, отогрела, к нам привела, а ты… — Девушки, довольно, — вклинился Ло Бинхэ в перепалку, — не стоит ссориться из-за меня и… — Стоит! — Стоит! Ло Бинхэ тяжело вздохнул. Каждая красавица на его пути хочет быть с ним, и то, что они не родственные души, их не останавливает. Оттолкнуть очередную девушку, узнав о ее цветке, он не в силах, так как не хочет быть причиной ее разбитого сердца, но словами не вышло переубедить ни одной. Упираются, мнят, что смогут совладать с Небесами… Страшно даже представить, что будет, когда он найдет-таки свою пару — смогут ли они это пережить? Хотя… куда они денутся? Пара всегда на первом месте, тут уж как ни изворачивайся, а важнее не станешь (разве что родители, но почтение к ним и к родственной душе равнозначно без полумер).  — Я ветрен и непостоянен, влюбчив без меры и аморален, — процитировал вслух Ло Бинхэ высказанное когда-то Шэнь Цинцю изречение. Учитель, правда, тогда говорил про одного богатея, пригласившего заклинателей из Цанцюн для изгнания призрака жены, не сумевшей простить измен, и выразился он далеко не так изящно, но Ло Бинхэ перестал бы быть собой, если бы не обернул это в свою пользу. — Кто тебе такое сказал, Ло-гэгэ?! — Кто тебе такое сказал, А-Ло?! Изречение возымело эффект, правда, немного не такой, какого Ло Бинхэ хотел добиться. Сяо Гунчжу и Цинь Ванъюэ перестали препираться друг с другом, но ярость их, к сожалению, никуда не делась. Глядя в лица гневно сопящих девиц, Бинхэ понимал, что стоит ему даже не сказать, а просто намекнуть на кого-то, они этого человека или демона просто разорвут, так они ослеплены своей любовью. И пусть Ло Бинхэ не гнушался устранять своих обидчиков всеми доступными способами, с учителем он хотел расквитаться сам. Да, девочек можно было бы натравить на него, даже вервие снять, мерзавец их и пальцем бы не тронул (Шэнь Цинцю слишком падок на юбки, чтобы позволить себе ударить девушку), но… Но внутри от самой мысли все перекручивалось. Месть учителю — священна! Одно дело — собрать порочащие его сведения, оболгать, исказить факты и пленить. Тут любая помощь ценна. Но никто, ни один человек не имеет права судить Шэнь Цинцю вместо него. Как и карать. Так что… так что Шэнь Цинцю упомянут в беседе не будет. — Прочел в старинной книге, мои дорогие, — произнес он вслух. — Там описывались деяния мужа, подобного мне: он, не найдя своей судьбы сразу, решил не огорчать встречающихся ему дев. Сначала, читая о нем, я думал, какой он низкий и подлый сластолюбец. Но, став старше, понял, что он просто ценил сердце каждой девушки и не мог разбить его грубым отказом. Поэтому, если девы хотели быть с ним, то должны были примириться с обществом друг друга, так как ни одной тот муж не оказывал внимания более, чем другой. Ни одна не могла объявить другой: «Убирайся, господин только мой», не могла поднять на мнимую соперницу руку или же отравить. В его глазах они все были равны, он говорил об этом сразу, когда дева изъявляла желание идти с ним и далее по одной тропе. Я сейчас поступаю так же, как тот человек. Ищу свою судьбу, не разбивая ничье сердце, что доверчиво тянется ко мне, хоть и понимаю, что поступаю еще хуже, ведь потом, когда пара найдется, я могу стать нечутким к вашим потребностям и бедам, отдавая все свое внимание лишь родственной душе. А то и вовсе, — Ло Бинхэ напустил на себя самый расстроенный вид, на какой только был способен, — откажусь иметь с вами дело, если пара моя будет ревнивой и своевольной, или же влюблюсь в нее без памяти, и никто мне не потребуется более. И тогда… тогда… как я смогу спокойно спать, зная, что разбил ваши сердца? Зная, что заставил вас страдать и послужил причиной вражды друг с дру… — Гэгэ Ло, — всхлипнула сяо Гунчжу, перебивая его. — Ты поступаешь так, как считаешь нужным. Мы… мы сами виноваты, что такие собственницы, хоть и знаем, что, пока не выяснено, пара ли мы друг другу, требовать верности не вправе. — Ты говорил нам и продолжаешь говорить, что мы с госпожой не первые и не единственные, кто получил и еще будет получать твою любовь и внимание, — вслед за нею всхлипнула Ванъюэ. — Мы поняли это и думали, что сумеем принять, но ревность проклятая. Держит крепко за горло, не дает вдохнуть, снедает и ночью, и днем. А вдруг именно я — твоя пара, а не знаю, не чую, не вижу намеков. И ты, занятый в беседке с очередной сладкоголосой лисицей, этого не видишь. И хочется размазать ее по стене или полу, да так, чтобы костей потом не собрала. — А ей наверняка хочется точно так же расправиться с нами, — вздохнула Гунчжу. — Сложно, гэгэ. Очень сложно принять соперниц на сердце твое как дорогих сестер и быть им подмогой и опорой. Но еще сложнее — отпустить тебя, смотреть вослед да не мочь прикоснуться. — Не мочь испить меда губ твоих, — подхватила Ванъюэ. — Коснуться волос и чресел. Думать о той, что подает тебе одеяния, омывает, готовя ко сну, а тебе сами мысли о таком претить должны. Не слышать голос твой, не нежиться в заботе и ласке твоей… Вот говорю тебе сии речи, а у самой внутри разрастается пустота: утратить эту возможность подобно смерти. — Вот-вот, гэгэ, — яростно закивала сяо Гунчжу. — С той поры, как ты одарил нас лаской своей, теплотой и заботой, помыслить о расставании, как оказалось, ни одна из нас не в силах. Но не ревновать не выходит, хоть и давали зарок, хоть и убеждаем себя пред зеркалом каждое утро, а все едино. Все едино руки так к хлысту и тянутся, стоит очередной девице оказаться подле тебя. Прости. — Прости нас за эту потасовку, А-Ло, — шмыгнула Цинь Ванъюэ носом. — Мы… мы с госпожой постараемся примириться друг с другом в твоей жизни и более не доводить до таких ссор. — Точно? — строго спросил Ло Бинхэ. — Рыдать над телом одной и изгонять из своей жизни вторую — последнее, чего я хочу. — Точно. — Точно! — заверили девушки на два голоса. Довольно улыбнувшись, Ло Бинхэ отменил действие талисмана, и девушки получили возможность двигаться. — Спасибо, гэгэ, а то уже все тело затекло, — произнесла сяо Гунчжу, растирая поясницу. — Хотя ты злой сегодня слишком. Так жестко нас приложить… А если одна из нас твоя пара, как оправдываться потом за жестокость свою будешь? Обычным «прости» не отделаешься, учти, гэгэ! — Если одна из вас — моя пара, то я извинюсь перед обеими по всем правилам, — улыбнулся Бинхэ, растирая руку застенчивой Ванъюэ. Сяо Гунчжу, фыркнув, тут же подставилась под массаж. — Но сомнительно мне. — Так проверить надо, — сверкнула сяо Гунчжу глазами. — Но резать себя — последнее дело. Скажу тебе без утайки, гэгэ. Моя кровь цветет благородным лунным жасмином. Хоть все земли обойди, более утонченной девы себе в пару, нежели я, тебе не найти. — Моя кровь, А-Ло, цветет… — начала было Цинь Ванъюэ, но сяо Гунчжу с презрительным смешком (Бинхэ даже поразился, как же быстро эта избалованная девица возвращается к прежнему поведению, чуть угроза минует) ее перебила. — Сорняком придорожным, — заявила она, окинув соперницу пренебрежительным взглядом. — Гэгэ самый добрый, смелый, чуткий и благородный человек! Его кровь не может цвести травой, как твоя. — Не сорняком, госпожа! — взвилась Цинь Ванъюэ. — В великой храмовой книге пар есть название моего цветка: белый веретенец*! Цветок далеких земель, не спорю, но благородный, гравюры в храме врать не станут. — О да, — задрала Гунчжу носик, — то-то он такой благородный, что только вдоль дорог да по заборам виться может. Прямо как ты вокруг моего гэгэ. Еще с собрания вокруг него, притворщ… — Гунчжу, ты опять? — недовольным тоном вопросил Бинхэ. — Прости, гэгэ, — быстренько приняла та самый покаянный вид (впрочем, обманываться им Бинхэ более не собирался). — Я больше не буду… наверное. — Чтобы не было меж нами с госпожой ссор, А-Ло, — Цинь Ванъюэ подалась вперед, заглядывая Ло Бинхэ в глаза, — скажи нам, какой у тебя цветок. — Какой цветок? — задумчиво произнес Ло Бинхэ. — Когда я жил еще со своей матушкой, я мечтал, чтобы моя кровь цвела самым благородным из цветов — пионом, чтобы наши с матушкой обидчики горько плакали от осознания собственной никчемности. Но матушка моя была женщиной простой, верящей, что кровь зацветает лишь по воле даочжанов в храме. Никто не говорил ей правды, и в детстве, даже поранившись, я по незнанию лечил раны да замывал кровь на одежде до того, как ей пришел бы час цвести. — Тогда… — сяо Гунчжу и Цинь Ванъюэ переглянулись. — Впервые я узнал, чем цветет моя кровь, когда меня принимали на обучение, — продолжил Бинхэ, прикрыв глаза. Великий, прекрасный учитель, к чьим ногам в первые минуты встречи Ло Бинхэ был готов возложить свое сердце, вырванное из груди, очень быстро проявил свою истинную сущность. Ощущения от того обжигающе горячего чая, вылитого ему на голову, были свежи, несмотря на прошедшие годы. Хотя от него Бинхэ была и польза: жидкость, богатая духовной силой (дрянь Шэнь Цинцю пить не стал бы даже под угрозой смерти), промыла раны и заставила цвести кровь. Свой цветок он потом нашел в складках одежды: странный, почти без запаха (легкая горная свежесть не в счет), похожий то ли на звезду, то ли на лапу кошки. Цветок, который он засушил и бережно хранил, и благодаря этому удалось в книге цветочных пар отыскать его на предпоследней странице. Цветок, подобрать пару которому так же «легко и просто», как и цветку бамбука. Один шанс на девять тысяч, если не меньше. Но это еще больше убедило Ло Бинхэ в собственной уникальности и исключительности. И пока стадо во главе с Шэнь Цинцю (чья кровь, по слухам, вообще цвела бамбуком, уж кто бы смеялся; ничего, через пару-тройку допросов он лично проверит правдивость сплетен) издевалось над ним, втаптывало в грязь и отбирало самое ценное, он, подобно своему цветку, преодолел все выпавшие на его долю невзгоды и вознесся к вершинам. Вслух же он продолжил: — Я поранился во время процедуры отбора, и учитель пришел мне на помощь, промыв мои раны. От этого моя кровь пробудилась и зацвела, наконец-то знакомя меня с определителем моей судьбы и пары. Я до сих пор благодарен учителю за это. — Это хорошо, что промыл, — отозвалась Цинь Ванъюэ. — Это, мне кажется, характеризует его больше как сурового человека, не привыкшего баловать своих учеников. Он не похож на того мерзавца, которым его изобличил с… — Изобличил? Не похож?! — буквально вспыхнула сяо Гунчжу. — Так бы и сказала, что тебе это сучье отродье по нраву! Зачем кружево из ненужных слов плести? А раз по нраву, то и катилась бы к нему в… — Гунчжу, — повысил голос Бинхэ, — прекрати немедля оскорблять Ванъюэ! Она, в отличие от многих, кто хулил моего учителя на суде, как раз беспристрастна и судит не по домыслам, а по деяниям. Да, Шэнь Цинцю не самый добрый человек, признаю, но вот говорить о нем столь категорично лишь плохое не менее неправедно. Цинь Ванъюэ тотчас горделиво выпятила грудь и ехидно усмехнулась сяо Гунчжу: мол, меня оценили, а ты завистница. Бинхэ вздохнул. Конечно, то, что Ванъюэ такая милая и во всем и у всех видит только положительные стороны, хорошо для его будущего гарема. Ее можно будет назначить старшей над всеми девушками, когда он обретет полную мощь и заявит правду о себе на оба царства. Но вот для его мести учителю ее доброта неуместна: еще попробует обелить этого мерзавца, поверив в его человечность, и выйдет Шэнь Цинцю из застенков быстро. С такой гадиной только дай слабину, тотчас ускользнет. Пожалуй, стоит добавить, в чем именно его искупали и как, чтобы развеять ложный ореол сурового, но праведного наставника. Осталось лишь придумать, как сказать и не показаться мелочным, обиженным на строгого учителя неблагодарным мальчишкой. Правда, он не успел и рта раскрыть, как сяо Гунчжу спросила: — Погоди, гэгэ. Ты сказал, что после промывания раны твоя кровь сразу зацвела, но… но как такое возможно? От воды кровь не зацветает быстрее, это даже простым людям известно. Так чем промывали тебя? — Духовным чаем, — радуясь дотошности сяо Гунчжу, отозвался Ло Бинхэ. Вот и придумывать ничего не пришлось. — Что? — Что? — У наставника больше ничего под рукой не оказалось, — «скромно» потупился Ло Бинхэ. — Да как он посмел… да я его… — взвилась сяо Гунчжу. — Учитель вправе обучать, как пожелает, но… но… — было видно, что Цинь Ванъюэ отчаянно пытается найти оправдание для Шэнь Цинцю, — он ведь осторожно промыл твою рану, верно, А-Ло? Ло Бинхэ улыбнулся, не отвечая. Цинь Ванъюэ, ахнув, прикрыла ладошкой рот. Сяо Гунчжу, резко выхватив свой хлыст, расколотила последнюю целую оконную раму. — И эту тварь ты еще оправдывал на суде, гэгэ? Да его четвертовать за такие издевательства надо! — рявкнула она, размахивая хлыстом направо и налево. — Тихо, тихо, моя милая, — притянул Бинхэ Гунчжу к себе и крепко сжал в объятиях. — Учитель мой является благороднейшим, мудрейшим мужем Цанцюн, прославленным клинком Сюя. Да, он, как выяснилось, не небожитель, но и в чудовища не спеши его записывать. Я был мал, грязен и ранен вдобавок, когда проводился отбор. Учитель сделал для меня в той ситуации все, что мог, чтобы обработать мои раны и не допустить заражения. «Слушаю я твои трели, парень, и аж прослезиться охота от умиления, какой же твой учитель паинька», внезапно раздался в голове у Ло Бинхэ голос Мэнмо. «Самому еще не надоело обелять и выгораживать своего мерзавца? Он уже сидит, можешь делать что хочешь, говорить все, что чувствуешь, а ты все продолжаешь эти игры. Зачем?» «Затем, что быстрое снятие всех масок не пойдет мне на пользу», ответил Бинхэ, поглаживая обеих девиц (Ванъюэ, сопя, тоже влезла в объятия). «Глава Цанцюн по всем признакам — пара Шэнь Цинцю, и ради него способен если не извернуться и обелить, так отбить силой, если его полюбовничка без приговора четвертовать станут. Мне сейчас выгоднее продолжать играть роль почтительного ученика, пострадавшего от козней мерзавца, но до сих пор не потерявшего веры в него, чем открываться». «Тьфу, как же сложно быть в человечьем рассаднике», если бы Мэнмо мог, он бы сплюнул, а так ограничился только брюзжанием. — Твое благородство и вера в лучшее, А-Ло — именно то, за что я тебя столь сильно полюбила, — нежно пропела Цинь Ванъюэ, отвлекая Ло Бинхэ от беседы с Мэнмо, и потерлась щекой о его плечо. — Пропадешь ты без нас, — второе плечо захватила сяо Гунчжу, склонив на него свою прелестную головку. — Слишком ты добрый, гэгэ. — Матушка завещала мне не видеть зла и мыслить шире, — произнес Ло Бинхэ. — Я почтительный сын. Пока его не сбросили в Бездну, он ведь и вправду каждому поступку Шэнь Цинцю старался найти разумное объяснение. Он был верен учителю; не его вина, что учитель, это отродье черепахи, оказался не тем, пред кем стоило преклонять колени. … — А все же, А-Ло, какой у тебя цветок? — полюбопытствовала Цинь Ванъюэ после того, как он их с Гунчжу как следует поцеловал и потискал. — Ты так и не ответил нам, гэгэ, — кокетливо заправила сяо Гунчжу за ухо прядку волос, выбившуюся из прически. — Мой цветок? Мой цветок — «небесный воин»**, — с мягкой улыбкой произнес Ло Бинхэ. — Небесный воин? — наморщила лобик сяо Гунчжу. — Не слышала о таком. — Я слышала, — отозвалась Цинь Ванъюэ, поправляя сползшее платье. — Если верить легендам, то впервые этот цветок появился из крови влюбленного бога, что погиб высоко в горах во время схватки с полчищами демонов. Бог до последнего стоял на рубежах, позволяя отойти в безопасное место своим солдатам, и умер с именем любимой на устах. С той поры этот цветок символизирует несгибаемую волю, непоколебимую преданность и любовь, что не страшится смерти. Какой у тебя красивый и непростой цветок, А-Ло. И избранница с таким же цветком будет непростой. — Ну да, небожительнице я не чета, признаю, — произнесла сяо Гунчжу (все равно капризно надувшись). — Я, правда, не видела «небесного воина» никогда, — призналась Цинь Ванъюэ. — В книге не было рисунка. На что он похож, А-Ло? — Мне легче его показать, чем попытаться описать словами, — улыбнулся Ло Бинхэ и, взяв в руки осколок стекла, порезал себе палец. И, не обращая внимания на перепуганные вскрики девушек, направил свои человеческие духовные силы в кровь, вызывая цветение. Через мгновение из пальца распустился на тоненьком светлом стебельке небольшой белый цветок с пушистыми серебряными лепестками и бледно-желтенькой сердцевиной. — Ах, он похож на звезду! — прижала руки к щекам сяо Гунчжу. — Какая прелесть. — А мне напоминает кошачью лапку, — высказалась Цинь Ванъюэ. — Но что лапкой, что звездой, он твой. Цветок воина тебе подходит идеально, и сложно вообразить, чтобы твоя кровь цвела чем-то заурядным. — Интересно, а бамбук красиво цветет? — задумчиво произнес Бинхэ в пустоту. Идея, загоревшаяся в сознании, упорно не хотела его отпускать. Если… если надолго подвесить учителя, выступит ли у него кровь? Зацветет ли она, если Бинхэ попросит? Если пообещает отпустить и до суда больше не пытать? Интересно ведь, точно ли у него бамбук? Порой Ло Бинхэ думалось, что кровь учителя цветет чем-то ядовитым, надо бы все же сподобиться прове… — А зачем тебе? — в плавное течение мыслей вклинилась своим вопросом сяо Гунчжу. — Просто любопытно, — отмахнулся Ло Бинхэ. — Не заморачивайтесь, мои милые. — Ага, — закивали девушки. — Послезавтра папа объявит о нашей помолвке, гэгэ, — чмокнула сяо Гунчжу Бинхэ в щеку. — Ты рад? — А ты рада? — вернул Ло Бинхэ вопрос, целуя Гунчжу в ответ и вместе с тем поглаживая Ванъюэ по заднице, чтобы не ревновала. Он, говоря по правде, не чувствовал радости. Гунчжу была милашкой, бесспорно, но чем больше он ее узнавал, тем больше понимал, что эта красавица слишком избалована и себялюбива. Люди для нее — игрушки. Их можно сломать, выкинуть, уничтожить, когда наскучат, и ничего ей за это не будет. Он красив, силен и властен. Он — желанная кукла для нее, и, заполучив его в свои руки, она будет пытаться делать то, что привыкла. Играть им, забирать все внимание, требовать, третировать и командовать. Не будь ему нужна власть над Хуаньхуа, которую можно получить, женившись, и не скрывай сама Гунчжу так умело свои недостатки, она была бы последней девушкой, с которой он решил бы завести отношения. Ведь до него она любила другого, и дело шло к помолвке. Но стоило Бинхэ появиться в Хуаньхуа и проявить чуток умений, и она при всех унизила этого Гунъи Сяо и швырнула ему шкатулку со всеми его подарками прямо в лицо. А если появится кто-то сильнее Ло Бинхэ, можно ли ручаться, что она, как бы ни уверяла его в своей любви, не бросит и не уйдет, попутно унизив и растоптав его достоинство? Только он не мерзавец и не отступится от своего слова: пока не найдена пара, а девица заверяет, что любит, он возьмет ее в жены, позволит стать частью своего гарема и не допустит разбитого сердца. Возможно, он даже позволит ей заведовать казной в своем будущем дворце. — Очень, гэгэ, — отозвалась сяо Гунчжу, прерывая его размышления. — Мы будем идти с тобой одной тропой совершенствования. Что может быть важнее? — Ничего, — произнес Ло Бинхэ. Для девушки и вправду нет ничего важнее свадьбы. Для него же… да, она так же важна, раз уж он решил, невзирая на все недостатки Гунчжу, сочетаться с нею браком. Но никакая помолвка, свадьба, да хоть коронация не важнее мести Шэнь Цинцю! И вначале дело, а потом… «Да когда ты с ним уже закончишь?!» внезапно взвыл Мэнмо, едва не напугав этим Ло Бинхэ. «Твоя одержимость меня уже пугать начинает». «Угомонись, старик», осадил его Бинхэ, делая вид, что передернул плечами из-за гуляющего по комнате холодного ветра из разбитых окон. «Скоро все закончится. Я отомщу, заставлю себя признать и уничтожу его. Потом буду править людьми и демонами. Все по плану. Но поспешность мне претит: я хочу сполна насладиться играми с учителем. Быстрая смерть — награда для него. Награда, которую я не собираюсь вручать так скоро». «Делай что хочешь и как хочешь, но ради нашей с тобой связи ученика и наставника, умоляю, перестань думать о нем, даже с девками милуясь! Это действительно пугает». «Все, все, осознал свою вину, больше не буду», поспешил убедить Ло Бинхэ Мэнмо в своей вменяемости. Да и зачем думать, если через пару часов наступит время очередного допроса? *** Шэнь Цинцю сидел на платформе Водяной тюрьмы на том самом месте и, кажется, даже в той самой позе, в которой он его вчера оставил после пытки в бочке с ледяной водой. — Добрый день, учитель, — поприветствовал его Ло Бинхэ самым милым тоном, на какой был способен. Но Шэнь Цинцю не удостоил его ответом, продолжая со скучающим видом смотреть на переливы в кислотном озере. Заносчивый мерзавец. Ладно, Ло Бинхэ уже не маленький, плакать и сучить ножками из-за его равнодушия не станет. Любого разговорить можно, и плевать, что силой. — Ах да, простите этого ученика за забывчивость, — пропел он, вздергивая Шэнь Цинцю за шкирку и ставя на ноги. — Запамятовал малость, что вы не разговариваете с теми, кто ниже вас по статусу. Даже если этого самого статуса вы уже лишены, и сейчас даже шелудивая псина достойна большего участия, нежели вы. Но не отчаивайтесь, — он взял Шэнь Цинцю за волосы и силой повернул его голову к себе. — Этот ученик не откажется от вас даже в таком случае. Остаться безучастным, заслышав такое, Шэнь Цинцю не смог. Губы его дрогнули и скривились, а взгляд из равнодушного стал презрительным. Но, к сожалению, ни одна гадость, наверняка вертевшаяся на этом ядовитом языке, не была высказана. — Ваша выдержка достойна восхищения, учитель, — с ласковой улыбкой отвесил ему Ло Бинхэ комплимент. — Я бы уже угрожал своему обидчику всеми карами и старался нанести удар. Вы же так благородны для этого, не чета ученику. Шэнь Цинцю одарил его таким взглядом в ответ, что, имей он силу, Ло Бинхэ уже бы пал замертво. От него внутри все переворачивалось, и хотелось… чего-то. Чего-то, что Ло Бинхэ не мог понять. Не мог увязать со своим отношением к этому человеку. Годы, когда он восхищался и преклонялся перед этой гадиной, ведь прошли, так почему же, стоило ему завидеть гнев, обиду и ненависть в этом взгляде, как хотелось… хотелось упасть на колени и просить прощения? Хотелось освободить от пут и сделать все, чтобы этот человек выказал ему милость. К счастью, учитель отворачивался раньше, чем Ло Бинхэ от глупых мыслей переходил к глупым действиям. В этот раз все было точно так же, и учитель, когда хватка на волосах ослабла, отвернулся быстрее, чем странные желания смогли завладеть всем естеством Ло Бинхэ. И он был благодарен Шэнь Цинцю за это. Ведь не презирай он так «звереныша», Ло Бинхэ уже давно бы вместо достойной мести этому человеку еще, чего доброго, простил бы его и позволил уйти от заслуженного возмездия. — Вижу, учитель, как и вчера, неприветлив, — произнес Ло Бинхэ вслух, — а этот ученик так надеялся, что учитель, наконец, поймет: лишь покорность избавит его от наказаний. Ваша гордыня и правда безмерна, этот ученик недооценил ее. Шэнь Цинцю закрыл глаза. Видать, чтобы не умереть от отвращения раньше времени. — Понял, понял, я не достоин слов, — произнес Ло Бинхэ. Вот почему Шэнь Цинцю такой мерзавец? Почему не способен на добро? Бинхэ же нужна малость: хорошее отношение к себе! Учитель мастак притворяться, все сведения о нем это подтверждают, так почему с ним он этого не делает? Почему не хочет, ради собственной шкуры, сделать вид, что все произошедшее между ними — одно большое недоразумение? Ну, скажем, он якобы знал, что Бинхэ полукровка, и третировал его, считая, что именно так у демонов и положено воспитывать. Или это было закаливание сообразно его цветку, чтобы Бинхэ, невзирая на трудности, стал воином, равных которому нет? Скажи Шэнь Цинцю что-то такое, солги, Ло Бинхэ милостиво принял бы на веру, позволил бы этой гадине и дальше шипеть на своем пике, заперев ее там. Но Шэнь Цинцю не отрицал никаких обвинений, не пытался найти себе оправданий и сожалел лишь о том, что зверь не сдох в Бездне. Упертый, верный своим убеждениям… раздражающий этим Ло Бинхэ несказанно. Это его качества, такому, как Шэнь Цинцю, нельзя их иметь, это же противоестественно для подонка! Шэнь Цинцю хмыкнул, и Ло Бинхэ вскинулся, поняв, что слишком долго держит эту поганку чуть ли не в своих объятиях. — Простите, — произнес он. — Задумался, чем бы нам сегодня с вами заняться. Водная тюрьма — неприятное место, а вы, я смотрю, замерзли после вчерашнего купания. Но угли, увы, этот недальновидный ученик не заготовил, а розги еще не отмокли достаточно, чтобы суметь согреть вас. Хм… — Ло Бинхэ наморщил лоб, делая вид, что размышляет, чем бы сегодня развлечь учителя (хотя все уже подготовлено). — Остается только один вариант: подвесить вас в теплой комнате и как следует просушить. — И он поволок Шэнь Цинцю за шкирку прочь с платформы, взамен выбросив из цянькуня мешок с заранее заготовленным трупом. Увы, изъять пленника, не поставив в известность главу Хуаньхуа, сейчас было невозможно. Старый лис немного перемудрил с тюремным механизмом, желая самолично контролировать Шэнь Цинцю. Но это не входило в планы Ло Бинхэ. Это его учитель, пытать которого можно только ему самому. Приходилось идти на подобные ухищрения. …. Всю дорогу до приготовленной камеры они проделали молча: Ло Бинхэ не хотел привлекать внимание, а Шэнь Цинцю… Он все так же не проронил ни слова. Ло Бинхэ не обижался: чтобы понять, что Шэнь Цинцю о нем думает, вполне хватало источаемого тем презрения. Он вообще порой мог заранее угадать настроение Шэнь Цинцю даже без слов. До Бездны и открытия своей истинной природы это его ужасало. Чем он провинился перед Небесами, что учитель им недоволен круглые сутки? После Бездны пришлось признать (в основном Мэнмо), что у Ло Бинхэ, как и положено обладателю цветка воина, гениальные способности, выходящие далеко за пределы обычных рамок. Во всяком случае, такой дар редок. Дар чувствовать своих врагов и их настрой на расстоянии, предугадывая их дальнейшие шаги, — он, бесспорно, присущ лишь истинному гению и подлинному императору миров. Да и вообще, у Бинхэ немало талантов и достоинств. Например, талант к пыткам и допросам (раз другие Шэнь Цинцю не трогают, придется ему оценить этот). — Прошу, учитель, — ласково пропел Ло Бинхэ вслух, отпирая дверь и небрежно вталкивая Шэнь Цинцю внутрь. Шэнь Цинцю резко выдохнул через нос, растянувшись посреди камеры. Ло Бинхэ удовлетворенно фыркнул: при падении учитель как следует проехался локтями и бедром по каменному полу. Не до крови, Ло Бинхэ филигранно рассчитал силу броска, но болеть ушибленные места будут, он учителю это обещает. — Ой, какой вы неловкий, — притворно посокрушался он. — Замерзли и закостенели от сидения в тюрьме так, что и шагу ступить нормально не можете? Позвольте этому ученику вам помочь. С этими словами он вздернул учителя на ноги и, быстро перевязав вервие так, чтобы руки были стянуты отдельно от тела, подвесил за них Шэнь Цинцю на крюк, вчера именно для этой цели вбитый в потолок. Пора было приступать к увлекательному времяпровождению: Ло Бинхэ был уверен, что при грамотном воздействии учитель очень скоро запоет самой голосистой пташкой из всех, что Ло Бинхэ доводилось слы… Внезапно раздавшийся за спиной звук заставил Ло Бинхэ отвлечься от приятных мыслей и насторожиться. К камере кто-то быстро приближался. Кто-то, кого тут быть не должно ни в коем случае (если он правильно расслышал, чьи это каблучки стучат о камни). Вот только перехватить сяо Гунчжу до того, как она вихрем залетит в камеру и увидит его и Шэнь Цинцю, которого тут быть не должно, Ло Бинхэ не успел. — А-Ло, позволь, я помогу, — выпалила она на одном дыхании, оказавшись в камере и увернувшись от его объятий. Раскрасневшаяся (видать, бежала), в сбившихся одеждах и с горящими от волнения глазами, она… Надо бы сказать, что дивно хороша и волнует сердце своей преданностью, — вон как спешила к нему, — но…. Но приятных эмоций Ло Бинхэ не испытывал. А испытывал только жгучее раздражение. Откуда она здесь? Бинхэ был осторожен и не попадался на глаза часовым, на него никто донести не мог. С чем собирается помогать? Шэнь Цинцю — его! Да и учитель — не пустоголовые адепты Хуаньхуа: его не отчитаешь и не пожалуешься старикану, если слушаться не станет. А бить его при ней нежелательно, как для своей репутации в глазах прелестных дев Хуаньхуа, так и для репутации в целом (Гунчжу может пообещать молчать, но верить ее слову, после того как клялась, что не будет ревновать, и тут же поступала наоборот, что-то боязно). Великие ордена отдали Шэнь Цинцю под стражу в Хуаньхуа, будучи уверенными, что тут заключенный — а не пленный раб — будет под строгим контролем. Но контроль — не всегда пытки и избиения, а к мастеру Сюя, учитывая, что за ним стоит владелец одного из сильнейших клинков в заклинательском мире, и вовсе не стоило их применять. Поэтому (и только поэтому) Ло Бинхэ спросил: «Что ты тут делаешь?» чуть более резким тоном, чем следовало говорить с девушкой. — Пришла помочь тебе, А-Ло, допрашивать этого мерзавца, — кокетливо потупившись, пропела сяо Гунчжу. — Что? — в первый момент Ло Бинхэ решил, что у него что-то не так со слухом. — С чего ты… как ты вообще дошла до этой мыс… нет, как ты сюда попала? Я точно никому не сообщал, куда иду и что собираюсь делать, так что… — Я попросила папу, чтобы в одежду этого, — сяо Гунчжу мотнула головой в сторону висящего на крюке Шэнь Цинцю (кстати, мерзко ухмыляющегося), — вложили несколько одноразовых зеркальных следящих талисманов. На случай побега. Но я знала, знала, что ты даже при всей своей мягкосердечности не станешь спускать с рук сучьему отродью его деяния и захочешь отплатить. — Гунчжу… это… — Ло Бинхэ не мог найти подходящих слов. Наорать на девушку (как бы ни хотелось) было нельзя. Это и огорчить ее могло, и, самое главное, чего доброго, отвратить, вызвав расторжение помолвки, а как тогда ему укрепиться в людском царстве? Но… но что она себе возомнила? И что это за «я знала»? Перед всеми, включая лао Гунчжу, Бинхэ играл роль праведного ученика, обиженного ядовитым учителем. Он никому, даже своим подручным демонам не жаловался на Шэнь Цинцю (исключая старикашку, но Мэнмо нет резона устраивать своему ученику такую подлянку, впутывая взбалмошную девицу в филигранную месть Ло Бинхэ). — Это предусмотрительность, мой милый гэгэ, — задрала носик к потолку сяо Гунчжу. — Хотя наши цветы и разные, мы с тобой — как кусочки одного пирога. Твои помыслы не тайна для этой А-Чжу, и, решив идти с тобой по одной тропе, она их с радостью с тобою разделит. — Это… это не то, чем кажется, — попытался переубедить ее Ло Бинхэ. Она права, спору нет. Но что еще за разделение помыслов? Свои помыслы Ло Бинхэ готов разделить только со своей парой! Ни одна из девушек, что в его гареме сейчас и будет потом, ни одна этого не достойна! Гунчжу… Что ж, правду говорят, что богатство и жизнь без забот даже невинный цветок развратить способны. Однако его будущей супруге не подобает так себя вести. Он приструнит ее, сегодня же! Но наедине и уж точно не перед учителем. У этого ублюдка и так радость великая: глупый ученик не способен с юбкой сладить и разъяснить, в какие дела ей вмешиваться позволено, а в какие нет. Сейчас же ему надо, не ссорясь и не выходя из образа (с девушками Ло Бинхэ намеревался придерживаться его до последнего, что бы ни произошло), спровадить ее. На ум пришло старое воспоминание, и Ло Бинхэ тотчас поспешил его озвучить: — Это просто беседа. Беседа в стиле Цинцзин, да. В мою бытность учеником учитель часто именно так спрашивал с нас, адептов, за все. Когда висишь в неудобной позе, такое положение очень быстро надоедает, и становишься готов рассказать все, что с тебя спросят. А так как Шэнь Цинцю по доброй воле не желает сотрудничать, я просто хотел помочь расследованию и… — Тебе не нужно оправдываться, гэгэ, — приложила пальчик к его губам сяо Гунчжу, прерывая на полуслове. — Не передо мной. Будь ты котенком, что притворяется тигром, тронуть мое сердечко ты бы не смог. Но ты здраво смотришь на этот мир и воздаешь что друзьям своим, что врагам по их заслугам. Ты гордо шагаешь вперед, твое сердце горит огнем справедливости и… — Можете не стелиться перед ним, госпожа, — в горячечную речь сяо Гунчжу (на взгляд Ло Бинхэ, больше похожую на бред) вклинился Шэнь Цинцю. Голос его был сиплым от долгого молчания. — Миловаться только с вами и больше ни с кем, если разделите добычу, он не станет, просто больше себя униз… — Замолчи, сучий потрох, не с тобой беседу веду! — взвизгнула сяо Гунчжу, и быстрее, чем Ло Бинхэ смог что-то сделать (был шокирован обидной несправедливостью: с Гунчжу значит, он заговорил, а Бинхэ ни слова), воздух рассекла шипастая плеть. Ло Бинхэ пришел в себя и перехватил руку сяо Гунчжу до того, как ее оружие ударило бы Шэнь Цинцю по лицу. Но он действительно не ожидал от милой девушки проявления такой жестокости — одно дело отдавать кому-то приказы, чтобы устранить соперниц, но, глядя на происходящее, Ло Бинхэ больше не был в этом уверен, — и впал в какой-то ступор, будучи не в силах пошевелиться, так что несколько ударов она нанести все же успела. — Ты что творишь?! — взревел он, вырывая плеть из рук сяо Гунчжу. — Спятила, что ли? — Что? — надула сяо Гунчжу губы. — Я всего лишь указала болтливой дряни, превратившей твою жизнь в ад, на ее место. Ты слишком благороден для того, чтобы замараться об это черепашье отродье! Так что я взяла дело в свои руки и решила… Ай! Гэгэ, ты… руку пусти, ты мне больно делаешь! — А кто тебе дал право калечить учителя! — зарычал Ло Бинхэ, осматривая сипящего на крюке Шэнь Цинцю, с широко раскрытыми от боли (или шока) глазами. Учитель, похоже, не ожидал, что его слова вызовут у сяо Гунчжу такую вспышку гнева. А уж как этого сам Бинхэ не ожидал… Внутри него ворочался странный клубок страха, боли и еще чего-то, чему дать название было затруднительно, и понять природу возникновения этого невозможно и подавно. Но при взгляде на Шэнь Цинцю, одежда которого, и так выглядящая после купания неважно, под ударами плетки разорвалась и висела живописными лохмотьями, а все тело покрывали глубокие порезы и даже рваные раны, — самая глубокая была у Шэнь Цинцю поперек груди, — Ло Бинхэ хотелось одного. Ему хотелось порвать сяо Гунчжу на части. Порвать, чтобы унять эти дрянные чувства в своей груди, а потом… потом… Выдохнув через нос, сцепив зубы и неимоверным усилием затолкав эту ярость так глубоко, как только смог, Ло Бинхэ выпустил уже хнычущую от боли сяо Гунчжу из захвата, но тотчас заключил ее в объятия. Ему не нужно, чтобы она, заходясь в истерике, сбежала из камеры и своим видом очернила его репутацию. Ему нужно быстро, а главное, с правдоподобными объяснениями ее успокоить, чтобы помолвка не расстроилась (странно, но почему-то желания извиниться перед нею у него нет; словно что-то отменило его клятву не обижать ни одной сестренки, и ее это больше не касается). — Прости, прости меня, А-Чжу, я просто перепугался, — торопливо заговорил он на ухо старающейся вывернуться из его объятий сяо Гунчжу. — Ты… то, что ты сдела… — А что я сделала?! Что сделала, что тебя не устроило? — взвилась рыдающая сяо Гунчжу. — Всего лишь пару раз по мрази плеткой прошлась, но он это заслужил! Если не за тебя (проклятое твое благородство), так за всех девушек, чьи цветы он сорвал и безжалостно растоптал, за семью сестрички Хайтан, которую этот подонок всю вырезал, а потом сжег, за его собрата-лорда, которого убил… Да уже за мною перечисленное, а это ведь не полный список его злодеяний, казнь тысячи порезов для него — мягкая мера. Пару порезов переживет! — Да, переживет, — согласился с нею Ло Бинхэ, стараясь смотреть только на сяо Гунчжу; била она сильно и зло, так, что брызги крови заляпали стены камеры, а уж про небольшую лужицу, натекшую на пол из раны на груди, и упоминать не стоит, чтобы вновь не взбелениться незнамо от чего. — Но преступления учителя не доказаны, А-Чжу. Он ждет в Хуаньхуа суда, еще не казни. Его, чтобы ускорить расследование, можно допрашивать, но — и это было оговорено с главой Цанцюн твоим отцом — не калечить! Ни в коем случае не калечить! Как бы ты ни хотела наказать моего учителя, бить его, особенно твоей шипастой плетью, нельзя было. — Я не понимаю, почему не… — попыталась возразить сяо Гунчжу, но Ло Бинхэ жестко пресек ее недовольство. — Потому, что это удар по репутации Хуаньхуа — школы, взявшей на себя обязанность стеречь опального лорда, но не заинтересованной в ослаблении ордена Цанцюн. Лишь беспристрастный контроль, Гунчжу, понимаешь? Сяо Гунчжу молчала. Но ее истерику выдавала закушенная дрожащая губа, градом текущие по напудренным щечкам слезы. Ло Бинхэ подавил тяжелый вздох. Она не понимала его. Капризная, избалованная и пустоголовая девица. К тому же еще не в меру ревнивая и легко выходящая из себя. Доверь что-либо такой, проблем не оберешься: враг получит все сведения без труда, разозлив эту дуру парой слов. Он давал себе клятву не разбивать девичьи сердца, но привечать гадюку среди своих пионов не станет. После свадьбы, когда он получит власть над Хуаньхуа, сяо Гунчжу уйдет в гарем, став одной из многих, брак с кем был заключен по политическим соображениям, и ни в одно важное решение посвящена более не будет. Как бы ни хотела, как бы ни молила: лучше он все же разобьет одно сердце, чем погубит все, опрометчиво доверившись пустышке, мнящей себя великой интриганкой и знатоком чужих стремлений. — Я, как его бывший ученик, пристрастен, А-Чжу, не спорю, — он сжал руками плечи сяо Гунчжу, вынуждая ту обратить на него внимание. — Поэтому, но только поэтому, я и провожу допросы учителя, пытаясь понять, действительно так черно его сердце или оно все же способно раскаяться. Только даже я до суда не смею и пальцем тронуть его (Шэнь Цинцю на этих словах булькнул кровью; вероятно, пытался подавить смешок, но, к счастью, опровергать его слова не стал). Не смею пролить крови того, кто не стал пререкаться с честными людьми и, доверившись мнению большинства, добровольно отправился в Водную тюрьму на время расследования, — проникновенно говорил Ло Бинхэ, глядя сяо Гунчжу в лицо. Девица кривилась и шмыгала носом, но вроде бы пыталась внимать его словам. — А то, что ты сейчас сделала… что будет с добрым именем Хуаньхуа, когда глава Цанцюн увидит лорда Сюя в таком плачевном состоянии? Или узнает от него, что он тут избиениям подвергался? — Не узнает, — Гунчжу мотнула головой. — Если этот ублюдок не хочет продолжения, он будет молчать как рыба о сегодняшнем невинном инциденте и… — А с чего мне молчать? Или госпожа, влюбившаяся в псину, считает, что ради ее глаз я забуду о случившемся? — сплюнув кровь на пол, съехидничал учитель (Ло Бинхэ со странным беспокойством отметил, что, похоже, досталось внутренним органам; Шэнь Цинцю, как заклинателя, пусть и запечатанного, это не убьет, но полной уверенности нет). — Ах ты… — сяо Гунчжу дернулась к нему, привычным движением попытавшись нашарить на своем поясе плетку, и была крепко прижата Ло Бинхэ к груди. — Успокойся немедля, — повысил он на сяо Гунчжу голос. Нет, в гареме на положении жены он ее держать не будет, — так она, ревнуя, еще, чего доброго, милую Инъин покалечит, — только в статусе наложницы. — Он выводит тебя из себя именно для того, чтобы пожаловаться главе своего ордена на неподобающее с ним обращение. Ты должна быть выше этого человека, ради мести готового на мелочные пакости даже в отношении невинной девы. Говоря этот бред, Ло Бинхэ еле сдерживался, чтобы не закатить глаза к потолку, сетуя на ослиное упрямство сяо Гунчжу. К счастью, учитель закатил глаза за них обоих. Его за это стоило отблагодарить. Не лекарем, слишком чести много, но вот снять с крюка и позволить отдохнуть, и даже не на холодных камнях… это, пожалуй, — чтобы не выглядеть безвольной тряпкой, что тотчас забывает себя при виде крови бывшего учителя, — будет в самый раз. — Вот же мерзость, — меньше чем через отметку на палочке благовоний произнесла сяо Гунчжу, перестав рваться к Шэнь Цинцю и лишь сверкая в его сторону глазами, полными негодования. — Какой же он гнилой человек с черным языком, гэгэ. Все специально делает, лишь бы скрыть свои грешки! — Поэтому не ведись, — погладил Ло Бинхэ ее невесомо по щеке. Пропустила мимо ушей все, что он ей говорил, услышав лишь, какая она бедная и невинная и вообще белый лотос, который был едва не опорочен одной жабой. Через пару лет после брака — а может, и пару месяцев — он выстроит для нее отдельную усадьбу и там запрет. Для здоровья безопаснее отделаться будет, нежели терпеть такое под боком, какой бы статус оно ни имело. — Не буду! Прости меня, гэгэ, — окончательно успокоившись (или сделав вид), потерлась носом о его руку сяо Гунчжу. — Мне просто больно от его обращения с тобой. — Прощаю, — произнес Ло Бинхэ. Врал он легко, не чувствуя никаких угрызений совести. Насчет сяо Гунчжу им все уже решено. — Твое нежное сердце не способно перенести злые речи этого человека без вреда для себя. — Разумеется, — приосанилась сяо Гунчжу, — недаром моя кровь цветет нежным жасмином. А вот его кровь наверняка поганками цветет! — Поганки не цветут, — погладил Ло Бинхэ сяо Гунчжу по голове. — Для него они сделали исключение, — презрительно фыркнула та. — Пошли отсюда, гэгэ, вряд ли этот человек сегодня расскажет что-то тебе. А все его ядовитое нутро, разгневавшее эту сяо. А-Чжу очень виновата перед гэгэ, что сорвала его планы. Но она только помочь хотела, так что верит, что гэгэ больше на нее сердиться не станет и простит. — Я не могу долго сердиться на мои милые цветы, — произнес Ло Бинхэ. Он ведь и не сердился на нее (толку сердиться на дуру), он пребывал и пребывает в ярости. От того, что она посмела пролить кровь Шэнь Цинцю, когда даже он не осмеливался думать о подобном, от того, что решила вмешаться в его четко выверенный план, от того, что столь нахально уверена в своей абсолютной непогрешимости. Но Ло Бинхэ умеет ждать и мстить тогда, когда это уместно. Сейчас не время. Сяо Гунчжу и дальше будет пользоваться его благосклонностью. До тех пор, пока он не получит желаемого. Или не найдет свою пару и смело сможет отделаться от этой дуры, ничего ей не разъясняя. — Давай я кликну стражу, и они отволокут это отродье в Водную тюрьму? — мило хлопая глазками, предложила, совсем успокоившись, сяо Гунчжу. — Нет, — отказался Ло Бинхэ и, завидев непонимание во взгляде сяо Гунчжу, соизволил объяснить: — Там сыро и плесень, А-Чжу, а вызвать лекаря все равно что самим объявить на площади, что посмели пытать лорда из великого ордена до вынесения приговора. Безопаснее — и для репутации Хуаньхуа и для него самого, — оставить его в камере до завтра. Снять с крюка, чтобы кровь равномернее текла по жилам, а страже велеть сюда топчан принести. Подхватить хворь от стылого камня простому человеку легко, заклинателю сложнее, но, будучи связан вервием, учитель мало чем отличен от обывателя. Ло Бинхэ говорил, чувствуя, как каждое слово камнем ложится на душу, но отчего это было так, понять не мог. Ну не сострадание же он испытывает к Шэнь Цинцю, в самом деле?! Они — враги. Слишком часто сам Шэнь Цинцю оставлял его без лечения скулить в дровяном сарае, точно собаку, — не мог он не знать о побоях и прочих издевательствах Мин Фаня с его подпевалами, никак не мог, — чтобы Ло Бинхэ сейчас терзался неподобающим отношением к учителю. Ведь он лучше него. Он, в милости своей, великодушно поступит с этим ублюдком! Остановил избиение, а теперь и с крюка его снимет. Ло Бинхэ даже положит учителя на топчан, а не на камни. И не будет его сегодня больше допрашивать. За такое тот сапоги Ло Бинхэ лизать должен, однозначно. Жаль, не станет. По презрительному взгляду понятно. Считает тряпкой, стелющейся перед девчонкой, или еще чем похуже. Все так же не равным себе… Внутренности опалило злостью, и Ло Бинхэ, грубо отпихнув удивленно вскрикнувшую сяо Гунчжу, что млела в его объятиях, сдернул учителя с крюка, попутно содрав ему кожу с рук. — Демонское отродье, — прошипел сквозь зубы Шэнь Цинцю, морщась от боли. — Ублюдочное отродье, — вернул «любезность» Ло Бинхэ и, повернувшись к дверям, крикнул: — Эй, стража! Топчан сюда. Пустой. Нечего матрац кровью марать. — Гэгэ, что с тобой? — потирая плечо, хлюпнула носом сяо Гунчжу. — Почему ты так зол? Что этот человек сотворил, даже будучи связанным? — Ничего не сотворил, — произнес Ло Бинхэ. Не сотворил, не произнес, не изменил своего мнения. И от этого, от своего бессилия хотелось выть раненым зверем, рвать, кидаться на все. Что он делает не так? Почему?! (Откуда в груди эта боль: неужели он и правда так мягок и глуп?) — Отдыхайте, учитель, — выдохнул он сквозь зубы, свалив Шэнь Цинцю на узкий, грубо сколоченный топчан из неструганных досок. — Простите, что у этого ученика не вышло вас размять, но за меня это сегодня любезно сделала Госпожа школы Хуаньхуа. — Благодарю госпожу за снисхождение и за время, потраченное на нужды этого недостойного, — внезапно произнес с насмешкой в голосе Шэнь Цинцю, кивнув сяо Гунчжу головой. — Гэгэ, пойдем отсюда, не то я сейчас снова отхлестаю этого мерзавца! — взвилась сяо Гунчжу. — Да, моя милая, — произнес Ло Бинхэ и, отвернувшись от учителя, вышел вон из камеры, выводя сяо Гунчжу следом. Захлопнув массивную дверь, Ло Бинхэ отдал распоряжение возникшей перед ним страже: — В камеру входить, даже приближаться к ней запрещено всем, кроме меня. Выполняйте приказ. Переглянувшись и получив поощрительный кивок от сяо Гунчжу, стражи отдали честь. — Нам надо развеяться, гэгэ, — предложила сяо Гунчжу, самым наглым образом вцепляясь Ло Бинхэ в руку, стоило посторонним удалиться за поворот. — Сходить на рынок, купить сластей и обновок этой сяо, например. Ты хоть и извинился, и я простила, но внутри все равно нет-нет, да екнет: «Стала не мила, бросит он тебя». Это так пугает, гэгэ. — Да, пойдем на рынок, развеемся, — согласился с ней Ло Бинхэ. На рынке ее можно будет перепоручить кому-нибудь из слуг и ускользнуть. Он сейчас так зол на того мерзавца, что лишь хорошая драка убережет от окончательной ссоры с девчонкой. Ну, и от искажения ци тоже. *** Если день начинается с неприятностей, значит, вслед за ними придет нежданная удача; так любила говорить матушка Ло Бинхэ, если ломался таз, или Бинхэ, расшалившись, разбивал кружку, и благодаря тому, что они оставались в такой день дома, или находилась работа для матушки, или беда обходила стороной. В детстве Ло Бинхэ это казалась колдовством, но воды немало утекло с тех пор. Став взрослым, он понял, что матушка заранее знала и о заказах, и о грозящих бедах, но хотела порадовать своего приемного сына хоть этой малой долей, как ей казалось, чудес. А если случалось что-то, о чем она не знала, это было удачное стечение обстоятельств, не более. Жаль только, что его подобное стечение обстоятельств предпочитает обходить стороной. И если его день начинается плохо, потом чуда не происходит. Все началось еще ночью, когда он, сорвав злость, вернулся в Хуаньхуа и… узнал, что Ванъюэ и несколько других адепток в тяжелом состоянии. Отравились плодами поморочного дерева, проданными ушлым торгашом под видом редкого сорта персиков. Гунчжу, по ее собственным словам, тоже съела, но совсем немного, «поэтому меня не задело, веришь мне, гэгэ?» Он не верил, больше не верил ее словам, но не стал тратить время на разговоры. Провозившись с лечением девочек, он потом просто лег спать. Он думал, что отдохнет и приведет мятущийся, — от открывшейся ему правды о сяо Гунчжу, от учителя, в очередной раз показавшего себя с самой мерзкой стороны, от собственных сомнений и странных эмоций, — разум в порядок. Вот только, уснув, он снова оказался в своем «излюбленном» со времен ученичества кошмаре: тесной, темной комнате, давящей со всех сторон на него, страдающего от мучительной боли, разрывающей тело (в нынешнем кошмаре боль сосредоточилась, по ощущениям, в районе груди), с истерикой, которой нельзя поддаться, иначе тени, что рыщут за пределами комнаты, проникнут внутрь и уничтожат ее обитателя. Кошмар был вязким, мутным, незапоминающимся и, на взгляд Ло Бинхэ, теперь мало способным напугать его. Но кошмару на мнение Ло Бинхэ было плевать, и приходилось просыпаться в холодном поту и слезах. Его природа не была понятной ни Бинхэ, ни даже Мэнмо, хотя тот и шутил, что, чем бы этот кошмар ни был, в сравнении с жизнью Ло Бинхэ на Цинцзин это не более чем милое и доброе сновидение. Даже если повторяется время от времени — статус Ло Бинхэ не повышается, с чего ему должно сниться что-то другое? Еще можно предположить, говорил Мэнмо, отсмеявшись, что на самом деле это кошмар его родственной души, который они с Бинхэ делят на двоих, но без личного знакомства и зарождения более прочной связи подобное невозможно. А никто из тех, с кем Бинхэ имел дело, не был его парой (они даже парней проверили, что в ту пору страшило Ло Бинхэ сильнее всего). Его пары не было на Цанцюн. Так что после раздумий они с Мэнмо решили считать этот повторяющийся кошмар еще одной особенностью самого Ло Бинхэ, возникшей вследствие обучения под началом такого человека, как Шэнь Цинцю. Он не снился Ло Бинхэ только в Бездне. Но в Бездне тот вообще никаких снов, если честно, не видел. Слишком уставал для этого. Поэтому он не удивился, вот только никак не ожидал, что проснется, крича от боли. Сяо Гунчжу, решив окончательно, как ей казалось, загладить перед ним свою вину, не придумала ничего лучше, чем разбудить любимого гэгэ минетом. Вообще-то Ло Бинхэ такие пробуждения любил, но, во имя всех демонов и богов, какая тварь, — если найдет, то четвертует, — надоумила ее, что с янским корнем надо поступать как с леденцом?! А те Гунчжу любила грызть… Регенерация, конечно, устранила все последствия, но приятного было мало. Потом, отослав ничего не понявшую, да еще и обидевшуюся на него Гунчжу — как же, решила сделать гэгэ приятное, а на нее вместо благодарности наорали, — пришлось разбираться с группой демонов, решивших полакомиться человеческими младенцами. Потом разнимать двух демонических жен, подравшихся из-за одной безделушки, выслушивать доклад Ша Хуалин о ситуации с восстанием, организованным ее папенькой против «мерзкого полукровки», а попутно еще и отбиваться от короля хули цзин, в очередной раз решившего, что залезть к Ло Бинхэ в штаны — наилучшая благодарность за спасенную жизнь (и плевать ему, что мужчины, исключая Шэнь Цинцю, у Ло Бинхэ не вызывали никаких эмоций). Промаявшись все утро, чувствуя себя еще более уставшим и недовольным, нежели вчера, Ло Бинхэ решительно не стал ждать вечера (как собирался, чтобы учителю жизнь императорским раем не показалась) и устремился к камере, в которой оставил Шэнь Цинцю. Его презрение и, быть может, пара ядовитых фраз, Ло Бинхэ был уверен, сразу же вернут ему бодрость духа и боевой настрой. — Никто не рвался в камеру? — строго спросил он у часовых, прежде чем отпустить их восвояси. — Никто, господин Ло, — ответил один из них. — Ни в камеру, ни из камеры. — Но дыхание и стук сердца оттуда слышны, не беспокойтесь, — поспешил добавить другой, вероятно, памятуя, каким вчера отсюда вылетел Ло Бинхэ. Воодушевившись известиями, Бинхэ решил даже поприветствовать учителя. Какими-нибудь приятными словами вроде: «Доброе утро, учитель. Вижу, вам спалось на топчане так сладко, что вы даже решили не подыхать. Этому ученику приятно, правда. Вы остались жить, чтобы вновь его радовать». Или еще что-нибудь такое, чтобы эта сволочь точно не смогла смолчать, и у него появился законный повод наконец-то избить Шэнь Цинцю, как он вчера и хотел. … Но стоило переступить порог камеры, и все планы полетели в Бездну, а едкие слова утратили смысл. Ло Бинхэ даже ущипнул себя, но ему это не помогло: цветочный ковер в камере не стал другим. «Вот почему ты так на нем помешался», присвистнул Мэнмо в голове. «Вот откуда этот кошмар, необычные эмоции, что возникают у тебя рядом с ним, и прочие странности. Честно, я в шоке. Я же именно его даже не рассматривал, когда мы душу твою искали. Да и кто стал бы рассматривать, учитывая его мерзкую и подлую сущность, что на деле оказалась ширмой. Так, мне надо это переварить. Сам справишься?». Ло Бинхэ согласно икнул и, чувствуя, как не держат ноги, бессильно привалился к дверному косяку. Вчера в этой камере кровь пролилась только у одного человека, и им был не Ло Бинхэ и не сяо Гунчжу. Заклинатели могли по собственному желанию контролировать цветение своей крови, у обычных людей она зацветала спустя шесть-семь часов вне зависимости от их желания. Учитель был заклинателем, но, связанный вервием бессмертных, он не способен был взять ее под контроль. …. Повсюду, куда попала кровь Шэнь Цинцю, цвели цветы… небесного воина. Того же цвета, той же формы, что у самого Ло Бинхэ. Ло Бинхэ, глядя на спящего на топчане Шэнь Цинцю, с каждым мгновением все больше и больше хотел зайтись в истерическом хохоте. Так… так глупо, так нелепо, так жестоко судьба могла пошутить только с ним. С ними. Учи… Шэнь Цинцю — его пара. В тот день, когда он вылил Ло Бинхэ на голову чай, и тот обнаружил цветок воина, это не он был ранен. Это была кровь Шэнь Цинцю (наверное, лопнула кожа от занятий на гуцине или от тренировки с мечом, а учитель не обратил внимания, так как привычен к боли). Но так как его собственная кровь цветет именно этим цветком, а цветком учителя все называли бамбук (цветет и радует столь редко, что сродни легенде), он не углядел подвоха. Не догадался, что странное ощущение, возникающее где-то в груди всякий раз, стоит Шэнь Цинцю оказаться рядом — это не предвкушение, не гнев или что-то еще надуманное, а их связь. Да и не хотел догадываться. Убедил себя, что его родственная душа может быть только девушкой, и другие варианты просто отметал. Отметал, несмотря на их схожесть, несмотря на болезненную тягу друг к другу (вот уж два сапога пара, ведь учитель тоже не понял, почему испытывает столь сильные, пусть и недобрые, как он думал, чувства именно к этому ученику). Он действительно отродье, преступившее собственные обещания и навредившее своей родственной душе, ведь не случись сяо Гунчжу с ее плетью, правда бы не обнаружилась, пока не стало слишком поздно. Пока Ло Бинхэ, стремясь вернуть учителю сторицей собственные незначительные обиды, не начал бы всерьез калечить его. Оторванную руку или ногу, отсутствие глаз или языка… учитель не простил бы. (А простит ли он, даже когда связь между ними окрепнет, то, что Ло Бинхэ уже натворить успел?) — Учитель, — произнес, точнее, пролепетал Ло Бинхэ вслух. — Вы… ваши цветы, они… Какой же у него жалкий голос, аж самому противно. — Оу, ну приношу свои извинения, что это цветы, а не поганки, как вам с сяо Гунчжу хотелось, — с видимым трудом произнес учитель с топчана, чуть приподнявшись. Сейчас, когда он повернулся, было видно, что рана, нанесенная сяо Гунчжу, гораздо серьезнее, чем показалось вчера: учителю располосовало грудину, и цветы кое-где росли даже по краям раны, там, где кровь запеклась и схватилась. — Мне не хотелось… вам поганки не идут, — глупо хихикнул Ло Бинхэ. Каким же он был дураком. Тянулся к учителю, хотел его признания, а очевидного в упор не замечал. Даже не задумывался, почему видит в этом человеке себя, лишь бессмысленно злился. Ладно Шэнь Цинцю; этот человек в гордыне своей или же в силу иных причин, пока Ло Бинхэ не ведомых, не присматривался к окружающим в поисках своей пары, но он? С детства, еще когда приемная матушка рассказала о родственных душах, он горел желанием отыскать свою, почему же удовольствовался той ширмой, которой учитель отгородился от всех? Почему поверил в историю о бамбуке? Поток его мыслей прервался надсадным кашлем Шэнь Цинцю, который, пока Бинхэ пребывал в ступоре, попытался сесть, но боль не позволила столь резких движений. — Осторожно, учитель, — Ло Бинхэ дернулся было к Шэнь Цинцю, но, натолкнувшись на его презрительный взгляд, остановился. — Какое тебе дело, осторожен ли я, отродье? — фыркнул Шэнь Цинцю, с трудом все же усаживаясь на топчане. — Или так боишься, что я умру до того, как наиграешься? — Нет, учитель, я… я не хочу, чтобы вам было больно! «Больше не хочу». Шэнь Цинцю презрительно произнес: — Больно ли мне — не твое дело, отродье. Я переживу все, уготованное тобою, не волнуйся. Тон у него был самоуверенным, но теперь, когда Ло Бинхэ наконец-то перестал отрицать правду и закрываться от связи, он чувствовал, что это лишь напускное бахвальство. Не все можно пережить, не все захочется пережить. Хотя этот переживет все. Другой вопрос: как ему подвести учителя к мысли, что теперь между ними все будет иначе. Что все уже иначе, и в его беспокойстве нет злого умысла. Как начать отогревать его сердце, если он замкнулся в своей ненависти? Как сообщить учителю правду, особенно когда так вел себя с их первой встречи после Бездны. Увы, сходу ничего умного придумать не удалось. — Не сомневаюсь. Но как так вышло? Ведь все говорили, что ваша кровь цветет бамбуком? — произнес он вслух. — И что с того? Тебе какое дело до того, какой сорняк вырастает из моей крови? — Шэнь Цинцю скривился. — Он бесполезен в бою: не ядовит, не вызывает ни слабости, ни видений, с его помощью мне не пробиться на свободу, даже освободись я каким-то чудом от вервия. Мусор. — Не говорите так! Это цветок воинов, сильных, смелых, несгибаемых, — возмутился Ло Бинхэ. Почему он так относится к части себя? Почему не может просто любить таким, как есть, без поиска полезных качеств? — От того, что люди так решили, цветок таким не стал, — Шэнь Цинцю криво усмехнулся. — Если закончил ныть о цветочках и моем к ним пренебрежении, делай то, ради чего явился. Сквозит. Ло Бинхэ кивнул. Туманные планы, злость и раздражение ушли, смытые знанием правды. Его родственная душа — далеко не подарок, а он еще и усугубил их разногласия до такой степени, что и связь всего не сгладит. Так что надо действовать, не дожидаясь брачных клятв в храме. Надо уничтожить ложные доносы на учителя и нанять грамотного защитника для него, почистить память Цю Хайтан (заодно покопавшись там как следует), отменить помолвку с Гунчжу, — вернув девке сторицей боль, причиненную Шэнь Цинцю (и янскому корню Ло Бинхэ), — и перевести всех демонических жен в ранг наложниц и служанок. Ах да, еще забрать учителя отсюда в более подобающее ему место и уж там вымаливать прощение всеми доступными способами. Но сначала… Ло Бинхэ извлек из ножен Синьмо. Сначала ему надо сообщить учителю, что они — пара. Слова пусты, лишь действия способны пролить свет. Нужно закрепить их связь. Зыбкую, слабую, существующую вопреки их отношению друг к другу. — О, вижу, твоего терпения надолго не хватило, зве… Ло Бинхэ не слушал. Вначале надо предоставить Шэнь Цинцю доказательство того, что они — родственные души. Он сосредоточился на токе своей крови и том, что составляет его суть, затем резко провел лезвием по ладони, позволяя выступить крови, и заставил распуститься цветок. Прямо на глазах у учителя. А потом молча протянул к Шэнь Цинцю окровавленную руку с цветком. Тот перевел взгляд на ладонь и неверяще замер. В камере на какое-то время воцарилась тишина. — У… Ло Бинхэ не успел и рта раскрыть, как Шэнь Цинцю внезапно зашелся истерическим смехом. — Нет, нет, не верю, — в промежутках всхлипывал он, сгибаясь на топчане. — Не… — Да, — произнес Ло Бинхэ, подходя и присаживаясь рядом. Ожидаемая реакция. Как у него, только учитель измучен, так что не может сдерживать порывы. — Это… это демоническое колдовство, — вскинулся Шэнь Цинцю, стоило Ло Бинхэ оказаться рядом. Глаза его горели лихорадочным блеском, в уголках рта запеклась кровь. — Ты решил поиздеваться надо мною! Решил посмеяться над пленником, лишив его даже последнего достоинства, только и всего, верно?! Ло Бинхэ не стал отвечать. Словами у них хорошо только оскорблять друг дружку выходит. Вместо этого он обнял Шэнь Цинцю и, невзирая на его сопротивление, прижал к своей груди. Сердцем к сердцу. Устанавливая связь, соединяя души. Шэнь Цинцю сопротивлялся, сыпал проклятиями, вырывался, лишь бестолку натирая вервием кожу, но Ло Бинхэ держал крепко. С этим невозможным человеком, как и с ним самим, нельзя иначе. — Почему? — спустя примерно палочку времени, успокоившись и духовно соединившись с ним, спросил Шэнь Цинцю, утыкаясь лицом Ло Бинхэ в плечо. — Почему у Небес столь омерзительное чувство юмора и они сделали моей парой тебя, звереныш? — А кого вы хотели себе в пару? — спросил Ло Бинхэ, осторожно поглаживая учителя по спине. Впервые за долгое время ему было легко и спокойно, мысли текли плавно, не хотелось быть в сотне мест единовременно. И даже оскорбления Шэнь Цинцю уже таковыми не казались. Демоны в сравнении с людьми и вправду звери. — Никого, — буркнул учитель. — Обретение пары несет угрозу жизни и спокойствию. Ты становишься зависим от настроения своей пары, делишь с ней боль: физическую и душевную, а если ее убьют, ты тоже не жилец. Зачем мне такое ярмо? — Но ни людям, ни демонам не удалось избежать этого, — улыбнулся Ло Бинхэ Шэнь Цинцю в макушку. Нет, его учитель даже здесь уникален. В то время как все стараются найти свою пару и сберечь, учитель всеми силами старался никогда с ней не пересекаться. — Даже если они никогда и не встречались друг с другом, все равно если погибал один, второй вскорости тоже уходил. — Но я не был согласен с тем, что кровь определяет предпочтения человека, — произнес Шэнь Цинцю, когда Ло Бинхэ начал осторожно распутывать на нем вервие бессмертных. — И я не желал быть привязанным к кому-то из-за этого, поэтому рассчитывал показать своей паре, даже если встречу человека с цветком, похожим на мой, что со мною она счастлива не будет. — И ка… — Собирался, если заупрямится, избить ее и как следует оскорбить, — Шэнь Цинцю покачал головой. — Мне было мало лет, и я считал, что этого будет достаточно, чтобы отвадить не нужную мне родственную душу. — Не помогло, — рассмеялся Ло Бинхэ, наконец-то развязывая последний узел и срывая веревку с тела Шэнь Цинцю. — Хотя что вы заказывали у Небес, то и получили в дар. Я перенес все побои с оскорблениями и все равно тянулся к вам, даже не зная правды. — Скорее в наказание. Хотя теперь понятно, почему мне ни разу не пришло в голову избавиться от тебя самым действенным способом, хотя у меня не раз были все возможности для этого, даже с той же Бездной. Тебя ведь можно было скинуть туда, предварительно обезглавив, но даже ранить тебя не хотелось, — вздохнул Шэнь Цинцю, прикладывая руку к груди. — Очень болит? — обеспокоился Ло Бинхэ, заглядывая Шэнь Цинцю в лицо. — Может, моей крови выпьете? Демонические паразиты способны залечивать любые повреждения. На заявление о своем убийстве он не отреагировал. Учитель был очень непростым человеком (а кто еще мог бы быть ему, будущему повелителю миров, достойной парой), и это наверняка не самые шокирующие откровения, что ему доведется еще услышать. Но теперь не только их умы будут говорить, но и сердца. А так отличать правду от лжи очень просто. — А еще калечить, — спокойно произнес Шэнь Цинцю, поймав взгляд Ло Бинхэ. — Простите, — повинился тот. — Я хотел стократ вернуть своим обидчикам всю боль, что они в свое время причинили мне. Я собирался использовать их, чтобы вас пытать, если не удастся разговорить другими методами. — Вот как, — задумчиво произнес Шэнь Цинцю и, мягко отстранив Ло Бинхэ, начал осторожно разминаться. — Но ничего подобного теперь, — замахал Ло Бинхэ руками, давая любимому, не просто внезапно обретенной родственной душе (надо будет поскорее примирить Шэнь Цинцю с этим статусом), место для движений. — Теперь у меня и мысли нет вам навредить и… — Это еще одна причина, по которой я не желал никогда в жизни пересекаться со своей родственной душой, — сказал Шэнь Цинцю, не прерывая движений. — Нашедшие свою пару теряют свои устремления и желания, подстраиваясь под партнера. — Я своих устремлений не потерял, — качнул головой Ло Бинхэ. — Я всегда стремился к тому, чтобы вы меня заметили и признали равным себе. Мое желание сбылось, зачем мне вам вредить, стараясь добиться хоть какого-то внимания? Теперь мне можно просто спросить о причине презрения в ваших глазах, и я получу ответ. — Но, скорее всего, он тебе не понравится, — произнес Шэнь Цинцю, начиная растирать грудь. — Как мне эта камера. В Водной тюрьме и то приятнее, чем здесь. — Но он будет, и мне это важно, — произнес Ло Бинхэ и продолжил: — Вернуть вас в Водную тюрьму я не могу. Там пока сидит другой человек. Но вот комнату в своем дворце в Царстве демонов могу предоставить запросто. А также лечение, ванну и обед. — Я предпочел бы свою хижину на Цинцзин, — нахально отозвался Шэнь Цинцю, с ехидцей глядя на Ло Бинхэ. Мол, говоришь, что все твои устремления направлены на этого учителя, а выполнишь ли его желания? — Пока не будут сняты обвинения, не выйдет, — с притворной грустью в голосе произнес Ло Бинхэ. — У меня есть учитель, но нет ни малейшего доверия к лордам пиков, игнорирующим издевательства над адептами и спокойно позволяющим обвинить собрата, даже не пытаясь того защитить. Нет доверия к адептам, что скоры языком молоть направо и налево. А главное, — он на пару мгновений задумался, стоит ли это говорить, — нет доверия к главе Цанцюн, с которым вы, похоже, очень близки. Хотя, отметил Ло Бинхэ про себя, даже если бы они с учителем не были парой, то и главе Юэ это не светило, так как Шэнь Цинцю подобного старался избегать как огня и уж точно не стал бы любезничать со своей, даже возможной, родственной душой. — Он последний человек, к которому тебе стоит меня ревновать, — качнул Шэнь Цинцю головой, подтверждая мысли Ло Бинхэ. — Равно как и вообще ревновать. Я — не вещь, у меня нет и не может быть владельца. — Да, это… — начал было Ло Бинхэ, но следующие действия Шэнь Цинцю повергли его в ступор. — Когда и как с меня будут сняты обвинения? — поинтересовался учитель… усевшись к Ло Бинхэ на колени и откинув голову ему на плечо. — Вы с лао хорошо постарались очернить мою и без того не безупречную репутацию. Скорее всего и Хайтан вмешали, но она как раз в своем праве, в отличие от этого черепашьего отродья, решившего сплясать на моих костях за твой счет. И благодаря твоей старательности у него это даже начало получаться, а вот с оправданием вряд ли что-то выйдет. Никто не поверит, если ты вдруг внезапно переменишь свое решение насчет меня без веских доказательств, и даже если станешь настаивать — тем более если станешь настаивать, — что появились новые сведения, и с моим заключением поторопились. Люди охотнее верят в ложь и готовы очернять, чем жаждут правды и справедливости. У каждого она своя, и если перестает совпадать с взглядом на мир, то и не воспринимается. Наше же родство душ я бы предпочел держать в тайне как можно дольше. Не ради тебя, не подумай ерунды. Убить священного демона, даже полукровку, непростая задача, и сколько бы тебя ни били, я пострадаю мало, а за счет этого и ты сможешь выкарабкаться быстрее. Но, и потому я ненавижу наше мироустройство, картина скорее всего будет обратной: чтобы ослабить и убить тебя, будут бить по мне. Я могу пережить многое, не впервой, но многое не означает все, а ослабить и убить священного демона хотят не только люди, мне кажется. Быть мишенью для двух миров у меня нет ни малейшего желания. Поэтому без достаточной силы, как с моей стороны, так и с твоей, о том, что у нас одинаковые цветы, лучше не распространяться. И байка о том, что моя кровь цветет бамбуком, тут очень кстати. Она даст время стать сильнее, подготовиться к противостоянию с миром. Противостоянию, в котором мне придется, если хочу жить, быть с тобой заодно. Родство душ сглаживает все, бесспорно: примиряет с бывшим врагом, гасит ненависть, переплавляет вражду в любовь. Но это не быстрый процесс, так что не жди, что я прямо сейчас перестану кривиться при виде тебя и буду с улыбкой бросаться в объятия (сомневаюсь, что последнее вообще когда-либо будет). Но начать совместно продумывать наши дальнейшие шаги уже будет мож… — Значит, слова Хайтан о том, что вы были ее женихом и вырезали ее семью, хотя те по-доброму к вам относились — не выдумка? — вскинулся Ло Бинхэ, выходя из блаженной оторопи и перебивая Шэнь Цинцю на полуслове.  — Ты из всех моих слов обратил внимание только на это? — в голосе Шэнь Цинцю послышалось недовольство. — Нет, конечно, учитель, — поспешил успокоить его Ло Бинхэ. — Я вас защищать не стану явно, как и раскрывать то, что мы пара, пока не стану достаточно силен (полгода мне хватит с лихвой, чтобы поставить оба мира на колени). Вам нужен защитник. Из достаточно сильного праведного ордена, но не с Цанцюн, чтобы не обвинили в пристрастности. Я подумаю над этим и через пару дней предоставлю вам список тех, кто подходит лучше всего. На близости не настаиваю (в ближайшие пару дней точно нет), понимаю. Вы ненавидели меня — хотя из-за чего, не знаю — слишком долго, чтобы сразу полюбить и… — Из-за таланта, — о плечо Бинхэ потерлись затылком (связь работает!). — Даже с неправильным руководством ты умудрился стать сильнейшим и удостоился чести участвовать в Собрании бессмертных. С правильным ты бы от меня и мокрого места не оставил еще во время обучения. — Я бы стал твоим клинком, — мягко возразил Ло Бинхэ. — Даже не зная о связи, я до последнего, до падения в Бездну, почитал тебя как божество. Я бы не пошел против своего учителя. — Тц, тряпка, — внезапно вскинулся Шэнь Цинцю, до этого почти откровенно ластящийся к Ло Бинхэ, и больно двинул ему под ребра. Ло Бинхэ слетел от внезапного удара с топчана и плюхнулся на задницу. — Кх… какого?.. — он с непониманием во взгляде уставился на кипящего от гнева Шэнь Цинцю. — Ты — тряпка, — повторил Шэнь Цинцю. — Уличному мальчишке не пристало быть таким добрым и наивным. Такие быстро подыхают в подворотне от ножа под ребрами или от голода. — Да, так и есть, — вздохнул Ло Бинхэ, поднимаясь с пола и начиная отряхивать одежду. Нужно было занять себя делом, чтобы не стукнуть Шэнь Цинцю, ведь, как бы ни было ему сейчас обидно и больно, а бить Шэ… А-Цю нелепо. Он пытается достичь какой-то цели такими действиями, и задача Бинхэ — не вестись на подначки своей пары, а мыслить шире, видеть дальше и достигать того, чего тот хочет, не насильственными методами. — Но и ожидать удара от каждого тоже не пристало. Разве ваша матушка не гово… — Ло Бинхэ осекся на полуслове, заметив, как Шэнь Цинцю, хоть и всего на миг, вздрогнул и сжал руки в кулаки. — Учитель, у вас… — страшная догадка посетила Ло Бинхэ. — Связь явно влияет на разум странным образом, — фыркнул Шэнь Цинцю. — Мое поведение выходило за рамки приличий, но ты не отвечал тем же. Демоны весьма вспыльчивы, но мои слова и действия не вызвали у тебя ожидаемой реакции. Похоже, родство душ влияет на тех, кто его обретает, при условии, что он или она этого желали, гораздо сильнее, чем указано в трактатах, и… — И только вы решили исследовать влияние обретения пары на самом себе, — качнул Ло Бинхэ головой, а потом в одно движение оказался рядом с Шэнь Цинцю и прижал его к себе. — Ну должна же быть от этой связи хоть какая-то польза, раз тебя угораздило быть моей парой, — ответил Шэнь Цинцю и добавил: — Кстати, я ненавижу объятия. — Потому что учителя никто не обнимал, верно? — Ло Бинхэ потерся носом у Шэнь Цинцю за ухом. — Ты… — тело в его руках замерло. — Поэтому вы и вылили на меня чай в день приема, когда были ранены, верно? — Ло Бинхэ невесомо поцеловал Шэнь Цинцю в макушку. — Я упомянул о том, что у меня была матушка. А еще я был молод и талантлив. И вас это разозлило, не так ли? — Ты рылся в моей голове, звереныш? — вместо ответа спросил Шэнь Цинцю. — Мне это теперь, когда я стал вашей парой, ни к чему, — улыбнулся Ло Бинхэ. — Теперь я понимаю суть любой вашей фразы и… уй! — Что именно ты не понял в словах «не люблю объятия»? — едко поинтересовался Шэнь Цинцю, пока Ло Бинхэ потирал пострадавшее бедро. — Все любят, — не согласился Ло Бинхэ. — Но согласен, я поторопился. Такие крепкие объятия вам еще не по нраву и… — Теперь я и вправду вижу, что связь мало тебя изменила. Как был самовлюбленным наглецом, так и остался. — Равно как и вы, учитель. Ни больше ни меньше. — Ты великолепный лжец, звереныш, мне до тебя далеко. — Странно, а ведь уроки мастерства я брал у вас. Так, слово за слово, они вновь уселись на топчан. — Что действительно случилось с вами у Цю? — вновь спросил Ло Бинхэ, когда они разместились со всем доступным в таких условиях комфортом. — Какая теперь разница? — чуть скривился Шэнь Цинцю. Видно, ему действительно было неприятно вспоминать о тех событиях. — Вы правы, правда всплывет сама, как придет время, — не стал настаивать Ло Бинхэ, очень нежно и осторожно вновь приобнимая Шэнь Цинцю. Он и так просмотрит его воспоминания. Но без ведома учителя, чтобы не бередить тому душу. — Что ты решил делать со мной? Чем дольше ты бездействуешь, находясь в этой камере, тем больше вероятность, что твоя невеста или кто-то из охраны заявится проверить, все ли в порядке. Они не оценят наши объятия посреди камеры и снятое вервие, или, что хуже, оценят правильно, и времени стать сильнее уже не останется, — нахмурился Шэнь Цинцю, пытаясь вновь высвободиться из рук Бинхэ, но не очень настойчиво, что вселяло надежду. — Она мне не невеста, — мотнул Ло Бинхэ головой, приобнимая учителя чуть крепче. Чем раньше он поймет, что теперь его будут обнимать постоянно, тем быстрее привыкнет. — Больше не невеста. Ревнивая, эгоистичная дура, не понимающая слов и не желающая меняться даже ради любви. Мне она нужна была, только чтобы закрепиться в Хуаньхуа. Но теперь, отыскав родственную душу, терпеть рядом с собой такую особу я не намерен. Мой план таков: я пришел к вам в камеру, а вы после того, что она сделала, впали в кому, и теперь вас не допросить никоим образом; на лорда Цяньцао можно будет положиться и доверить ему правду? Огорчившись безмерно, что девушка, так отчаянно желающая идти со мною по одной тропе, против моей воли действительно погубила моего учителя, я разрываю помолвку и покидаю Хуаньхуа, передав впавшего в кому лорда Цинцзин на Цанцюн. С бродячего заклинателя спроса нет, так что, когда я с защитником и доказательствами вернусь к слушанию по делу Шэнь Цинцю, меня не назовут пристрастным. Просто ученик хочет выяснить правду, не более того. — Звучит складно, но сомнительно в исполнении, — произнес Шэнь Цинцю, устало прикрывая глаза. Ло Бинхэ ощутил укол вины. Довел. Да, он не знал вчера, что учитель — его родственная душа, но хоть охапку соломы ему выделить можно было, а не один лишь жесткий узкий топчан. Особенно после того, как его отхлестали шипастой плеткой. А ведь он еще чванился, что лучше учителя и никогда не опустится до его уровня, вспоминая собственные ночевки в дровяном сарае. Но вот оно, родство душ: он поступил с Шэнь Цинцю ровным счетом так же, как учитель поступал с ним. Что ж, теперь это не исправить; можно лишь принять и учесть на будущее. — Я везуч, у меня все выходит, особенно когда я стараюсь не для себя, а для своего любимого, — произнес Ло Бинхэ вслух. — Любимого? — криво усмехнулся Шэнь Цинцю. — Экий ты быстрый. Но, надеюсь, ты не думаешь, что я отвечу тем же? Да, закрепившаяся между нами связь не оставила ненависти шансов, вот только любовь не возникает на пепелище. Так что взаимовыгодное сотрудничество, не более того. — Я понимаю, учитель, что отсутствие ненависти не означает любовь, — произнес Ло Бинхэ. — Но рыдать в подушку, почему вы не лезете ко мне с поцелуями и ласками, не собираюсь (я приложу все усилия, чтобы вы влюбились в меня вопреки вашему собственному решению; у меня на рыдания времени просто не будет). Я больше не тот наивный мальчишка, что сорвался в Бездну, до последнего надеясь, что наставник передумает и спасет его. Вы не ответили насчет лорда Цяньцао. — Рад, что смог хоть немного выбить дурь из твоей головы и отношениями со мною ты не грезишь, здраво оценивая свои шансы, — потянулся Шэнь Цинцю. — Лорд Му? Хм, думаю, уговорить его поучаствовать в этой авантюре можно, хоть и придется раскрыть правду о нас. Но если убедить его приравнять эти сведения к тайному лекарскому знанию, то и вправду может получиться. Только впадать в кому, даже ради дела, у меня нет желания. На этот случай ты можешь дать мне какое-нибудь демонское снадобье, чтобы насильно в нее погрузить. Правда, неизвестно, как оно на мне скажется, и проспать я могу намного дольше, чем мы рассчитывали, а это нежелательно. Иначе придется делиться своей энергией и регулировать поток ци в моих меридианах, чтобы тело не пострадало, а это дело не быстрое, и придется тратить по нескольку часов в день на… — Мне нравится ваша идея, — усмехнулся Ло Бинхэ, — пожалуй, возьму ее на вооружение, а то этот глупый ученик собирался привлечь к делу правителя хули цзин, у него передо мною должок. Шэнь Цинцю цыкнул, уязвленный. — А если серьезно, этот вариант мне не нравится так же, как и вам. Замедление ваших жизненных процессов будет теперь замедлять и меня, а в демоническом царстве скорость реакции играет решающую роль. Поэтому я собирался заставить лиса принять ваш облик, опоить его дурманным отваром и переправить на пик Цяньцао, пока вы бы приходили в себя в моем дворце в демонических землях. А то он достал попытками залезть в постель; послужит делу, заодно обдумав, почему не достоин делить ложе с тем, у кого такая родственная душа. — Все демоны такие собственники, или мне просто в очередной раз не повезло? — с тяжелым вздохом закатил Шэнь Цинцю глаза. — Все, учитель, — улыбнулся Ло Бинхэ, радуясь своей маленькой победе (нет, Шэнь Цинцю не сдался на его милость, раз со всем соглашается; он потерял много крови, слишком долго пробыл в вервии бессмертных и устал, поэтому сейчас позволяет так с собой обращаться. Но, отдохнув, обязательно отплатит сторицей, как и сам Ло Бинхэ поступил бы в подобной ситуации). — И у вас есть уникальная возможность в этом убедиться, оставшись при этом в живых. — Что, даже твои демонические жены меня не тронут? — продолжил вредничать Шэнь Цинцю. — Наложницы, учитель, — поправил его Ло Бинхэ, попутно судорожно вспоминая, когда успел проговориться о том, как именно объединил часть демонического царства под своим началом. — Право пары священно, а так как я поил их своей кровью, мне надо лишь приказать не сообщать о вашем статусе никому, никаким из мыслимых и немыслимых способов. — Значит, я хочу танхулу, ванну и трактат о демонских обычаях, — Ло Бинхэ больно ткнули локтем в солнечное сплетение. — И не видеть тебя пару дней для восстановления душевного равновесия, а то я чуть искажение не заработал, завидев небесного воина на твоей ладони. — Все, что учитель пожелает, — просиял Ло Бинхэ и взмахом Синьмо открыл портал в свои покои в демоническом дворце. Он все равно пока будет занят. Расторжением помолвки, истерикой обоих Гунчжу, потом лисом, зельем и беседой с лордом Му. Так что несколько часов учитель точно от него отдохнет, а там… Говорят, после установки связи родственные души тоскуют, если надолго разлучаются. Вот и появится возможность проверить, правда ли это, при условии, что один из испытуемых связи не рад и вообще считает, что никогда не полюбит. * вьюнок. ** эдельвейс.