Трагедия наблюдений

Когда в Москву пришла очередная весна и заполнила ее до краев, Ваня лишь пожал плечами и открыл форточку. Для него не изменилось ничего, разве что дни растянулись, и стены его квартиры будто раздвинулись от теплого света, освободив еще больше места для него одного. Равнодушно наблюдая за тем, как вокруг него в целом мире текла жизнь, как с невероятным оптимизмом люди, другие люди, жили, и верили, и любили, он думал о еще одном дне, который его ждет. А за этим днем была еще одна ночь — мучительная и пустая. Наутро он вставал с пустыми от бессонницы глазами, щурился на яркий живой свет и болезненно бледнел. Ваня продавал свою трагедию со сцены по вечерам другим, счастливым людям, аплодировавшим невозмутимому спокойствию, с которым он смотрел на мир. Им нравилась такая знакомая бытовая меланхолия, которая иногда находила на них после трудового дня, когда сил злиться на жизнь уже не оставалось. Ваню постоянно окружала любовь фанатов, но он никак не мог принять ее, не мог осознать ее. Каждое выступление казалось ему очередной схваткой с миром, где он против всех, и он, как всегда, один. А весна лилась, бежала, рвалась во все концы, выплескивалась на всю Москву, будто нарочно дразнила Ваню. Невыносимы стали его ночи, душные и жаркие, когда он чувствовал особое бессилие. Нежное теплое утро он встречал с нарастающим раздражением, и чем лучше был день, тем тяжелее было его душе. Порой ему становилось даже страшно, настолько сильно он чувствовал себя измотанным и полностью оторванным от мира. В один вечер, уже после выступления, жизнь в очередной раз издевательски напомнила о себе букетом желтых цветов — подарком двух фанаток. Ваня тоскливо посмотрел на это аляповатое пятно на столе в его гримерке — эти цветы напоминали ему головную боль. Оставлять их было жалко, и он нехотя обхватил довольно большой букет левой рукой. Цветы были плохи и тем, что навевали Ване что-то из далекого, росистого и солнечного времени, что-то о первой любви… Как давно уже он не испытывал подобного и как сильно — он внезапно понял — хотел этого. Он думал, что привык к своему одиночеству, но его душу слишком сильно разбередили эти желтые цветы, которые Ваня уже ненавидел. Он вышел в мягкий и светлый апрельский вечер до того погруженный в собственные размышления, что забыл о такси и просто побрел по улице прочь от бара, где он выступал. Ваня шел, уткнувшись взглядом в асфальт. Его отчаяние достигло такой точки, где мелькнувшая самая страшная мысль казалась уже совсем не такой нереальной. Его с головы до ног будто обдало холодом, неизвестно откуда пришедшим. Ваня испугался и вскинул голову в немой просьбе о помощи, о человеке, о ком-то… «Пожалуйста!» — взмолился он. — «Пожалуйста!..». Никого не было вокруг. Цветы жгли ему руки. Ваня почувствовал, что у него немеет горло от предчувствия чего-то… С улицы он повернул в переулок и сразу заметил на другой его стороне человека, какое-то светлое пятно. Ваня ощутил на себе его взгляд. Он переборол свой страх и взглянул в ответ, чувствуя, как сердце его вздрогнуло, но не остановился. Парень без колебания перешел на его сторону переулка. Он оказался шагах в десяти от Вани. Он молчал и смотрел своими светлыми глазами так, словно понимал, что удерживает человека от чего-то страшного. Они шагнули навстречу друг другу одновременно. — Нравятся тебе мои цветы? — сказал Ваня все еще глухим от потрясения голосом, понимая, что спасен. — Нет, — серьезно ответил ему незнакомец. Его высокая фигура была светлая, черты лица — мягко очерчены, а в глазах было что-то, чего Ваня не мог осознать, но чувствовал. Он нервно сжимал пальцы, безотрывно глядя на него. — Вообще не любишь цветы? — спросил Ваня с внезапно накатившим страхом, что сейчас, вот сейчас, эта нить оборвется, и светлый незнакомец уйдет навсегда, и он точно погибнет. — Нет, люблю. Я вообще люблю цветы, но надо понимать, кому что нравится. — А тебе что нравится? — Я розы люблю. Ваня опустил будто закостеневшую левую руку, которой он прижимал к себе неизвестные желтые цветы, и они упали на тротуар. Он выдохнул, как будто до этого жил, задержав дыхание. Незнакомец смотрел на него, на цветы, и вся внезапно набежавшая тревога исчезла с лица. Они приблизились друг к другу, и с первым касанием их влажных и немного дрожащих пальцев Ваня почувствовал такую непреодолимую связь между ними, что улыбнулся виновато и смущенно, и в то же время до глубины души искренне. И что главное, то же самое чувствовал этот человек, которого Ваня знал уже как будто всю жизнь. Они молчали, не в силах что-то говорить после этого перерождения душ. — Я Дима, если что, — сказал наконец чудесный спаситель. — Ваня, — ответил, улыбнувшись, чудом спасенный. — Пойдем? И они пошли вместе, один другого не спрашивая, куда и зачем. Они молчали, потому что говорить было немного страшно и неловко после того, что произошло. Они ненароком вышли на Патриаршие, и Ваня почувствовал эту зелень, вдохнул свежую влагу и вошел в таинственный полумрак деревьев как будто в первый раз. Рядом шел Дима, пытаясь укорачивать шаг, чтобы не идти быстрее, чем он, и все еще нервно мял собственные пальцы. — Ты же передумал это делать? — шепнул Дима, заранее зная ответ. — Это? Ты откуда знаешь? — удивился Ваня, хотя в глубине души он все понимал. — Ну у тебя по глазам было видно, что ты что-то собираешься сделать… что-то не очень… ну, не очень хорошее. Дима замолчал и с тревогой посмотрел на Ваню. Тот покачал головой. Он давно уже не чувствовал такой ясности в собственных мыслях и чувствах. Как будто наваждение бессонницы, тревоги и одиночества разом спало с него. — Теперь — нет, уже никогда. Посмотри на меня, пожалуйста. Милые светлые глаза Димы уже так сильно полюбились Ване, что он не мог смотреть в них без улыбки. И пусть они были не самые красивые — несимметричные, с грустно опущенными уголками — они не могли быть лучше для Вани. — Надо нам что-нибудь сказать? — спросил Дима, тоже не отрывая взгляда от Вани. — Думаю, нет, — ответил он и слегка погладил рукав плюшевого Диминого анорака. Какой резкий контраст по отношению с его обычными, странными, нелепыми, неловкими свиданиями ощутил Дима! Ни слова можно было не говорить, они будто общались как-то иначе и, кажется, уже очень давно, словно десять лет вместе прожили. — Все же есть кое-что важное, что я должен спросить у тебя, — сказал Дима, дернув в улыбке уголок губ. — И что же? — Ты… — начал Дима и посыпался, рассмеялся своим резким, на вдохе, но искренним смехом. Он сжал Ванины плечи своими ладонями и посмотрел на него своими смешливыми глазами. — Ты мне сейчас в какой глаз смотришь? — Че? — растерянно усмехнулся Ваня. — Ну человек не может одновременно в оба глаза смотреть, он только на одном может фокусироваться, вот я тебя и спрашиваю — ты мне в какой глаз смотришь?.. Ваня рассмеялся так сильно, что уткнулся в грудь Диме. Он никак не мог остановиться, тем более что слышал, как Дима почти всхлипывал от смеха. Когда они оба насмеялись, Ваня серьезно ответил: — Вообще я смотрю только в левый, я левак. — Блин, мы так никогда глазами не встретимся, я же тоже в левый тогда смотрю, — поддержал Дима. — У нас обоих левые взгляды, получается. *** Птицы за окном, казалось, сошли с ума, они кричали, щебетали, чирикали, как в последний раз. Дима проснулся и молча лежал, слушая этот невообразимый гомон. Времени было совсем мало — восемь утра — и к тому же, он не хотел будить Ваню своим копошением, однако и спать ему совсем не хотелось. Дима решил не вставать еще немного, он никуда не спешил. Ему было уютно и лениво. Он смотрел, как через незанавешенное окно в комнату проникают солнечные лучи, ползут по кровати Вани, по его скомканному одеялу, по расслабленно-сонному лицу. Это было так непривычно — просто так смотреть на другого человека и понимать, что он рядом. Резкий звук будильника на телефоне заставил Диму вздрогнуть. Ваня проснулся, приоткрыл глаза, морщась на солнце, отключил телефон и бросил его подальше на кровати. — Бля, забыл вчера будильник выключить, — недовольно пробормотал он, откинувшись обратно на подушку. — А ты чего не спишь? — Да так что-то, — Дима зевнул, — не спится. Они потихоньку, никуда не торопясь, встали: Дима переполз на свой коврик для йоги, а Ваня всегда уходил, чтобы не смущать и не тревожить его на время занятий, поэтому и сейчас тактично смылся на кухню. Через сорок минут, когда Ваня уже и помыл оставшиеся с вечера тарелки и чашки, и лениво просмотрел директ, и сварил кофе, пришел Дима. Он был смешной: с влажными волосами, собранными в хвостик, в шортецах на завязке, немного запыхавшийся и раскрасневшийся, он залпом выпил чашку воды и уполз в душ, ничего не сказав. Ваня фыркнул в кружку с кофе, отпил, закашлялся, засмеялся. С недавних пор он стал находить много забавного в повседневности — усмехаясь над собой и своей жизнью не горько и зло, а с проснувшимся ко всему вокруг интересом. Свежий и бодрый после душа, Дима показался на кухне и, улыбнувшись, сел за стол рядом с Ваней. Солнце, проникавшее через окно, грело им спины, просвечивало золотым через лохматые светлые Ванины волосы. Его ухо слегка покраснело от горячих лучей, и он тряхнул головой, будто сгоняя жар. Дима смотрел зачарованно, внезапно вся прелесть жизни промелькнула в этом простом жесте. Он уже не был уверен, в реальности это все происходило или в какой-то счастливой детской песне о тепле и счастье. Но бывало и по-другому — жизнь поворачивалась к ним своей уродливой и страшной стороной. Иногда Дима видел в глазах Вани то, от чего защитил его в их первую встречу, и честно не знал, что делать. Им приходилось разлучаться, ненадолго, на пару недель, пока у кого-то из них был тур. И вот тогда приходилось тяжело, особенно Ване, который, несмотря на вечную маску безразличия, был чрезвычайно ранимым. Он умел превосходно держать лицо на публике, не выдавая свои чувства ничем, но мог прийти домой и расплакаться, как ребенок. На него внезапно находил панический страх остаться в одиночестве. Но Дима всегда возвращался: домой с улицы, из тура, с выступлений. Приносил с собой свои неудавшиеся шутки, деньги с манимайков, более или менее здоровую еду, примерял на Ваню свои кепки, разгонял с ним, курил и обещал бросить, соглашался на поездки к лисам, спал допоздна. Очень редко целовал и потом смеялся своим ублюдочным смехом, напрочь портя всю романтику. А Ваня иногда, изредка, давал себе поверить в то, что счастлив.