so we

Когда тело брата, ослабевая, падает ниц, Мадару совсем не интересует битва— только кровавое пятно, разрастающееся непримеримо быстро, и мертвенно холодные ладони. Он прижимает его тело ближе к себе, и тот откликается негромким, хрипящим голосом; упирается в него всем весом, но продолжает смотреть вперёд— почему-то кричит. Ах да. Сенджу. Хаширама снова плетёт свои сладкие речи и сейчас неверовтно хочется поверить в любую несбыточную чушь— лишь бы тело рядом перестало терять тепло. Он хочет закричать тоже, но вместо своего голоса слышит лишь брата. Холодно, взвешено— даже на краю сознания, на краю своей жизни, он не отступается от себя— так какого чёрта, Учиха Мадара? Да, Мадара. Какого чёрта? Он сжимает ладонь брата— будто может согреть её, абсолютно ледяную, своим огнём жизни. Скоро ему предстоит понять, что единственный огонь, который в нём остался,-- чистая пламенная скорбь. О брате, о мечте и о жизни. Вглядываясь в прозрачную воду, он видит только мутный серебряный шар и два горящих глаза. Касается серости, стараясь найти за ней себя, но лишь одергивает руку-- нестерпимо холодно. Как тело отца и братьев. Теперь как и его собственное. Больше ничего нет. И мира тоже. Впрочем, его и никогда не было-- только детский смех, обрываемый рыданиями, и два сердца на дне. Нелепые мечты, дававшие надежду, угасают, принося лишь боль. Стоило ли жить в этой иллюзии, если она оборвалась? Стоило ли это всего того, через что нам пришлось пройти? Никогда. Глаза закрываются-- и он полностью утопает в холодной серости. Так лучше. Больше ничего не будет.