Побег из Лос-Анджелеса

      Как же долго он ждал этого дня.       Момента, когда сможет покинуть этот дом, ставший для него адом на Земле.       Это началось давно, в то время, когда, будучи маленьким мальчиком, Джошуа не осознавал всего того ужаса, происходящего в семье. Тогда он был ещё ребёнком — наивным, доверчивым и беззаботным.       Раньше для него папа был образцом для подражания — успешным бизнесменом, чьё состояние выросло на глазах. Казалось, стоило ему щёлкнуть пальцами, как в городе открывалась новая точка его магазина. Их стало больше двадцати, а для Джошуа отец оставался всё таким же загадочным и могущественным. Его присутствие в доме проявлялось не столько теплом или поддержкой, сколько деньгами, которые так обожала его мать.       А мама была центром его жизни. Она — неотъемлемая часть счастливых воспоминаний, словно они были неразрывно связаны; в них нет места для кого-то другого. «Разве так не у всех?» — думал Хон Джошуа, будучи еще ребёнком. Это же нормально — проводить время с любимой мамой. Она активно обучала всему, что сама умела, и тому, что посчитала необходимым, отправляла на различные кружки, лишь бы сынок вырос как можно более образованным, эрудированным и разносторонним. В итоге его мама выбрала то, чему он посвятит свою жизнь — пианино. Поэтому большую часть своего детства Джошуа провёл не на улице с друзьями, не в детском саду, не в гостях у бабушки с дедом или начальной школе. Ему приходилось часто ездить по штатам, участвуя во всевозможных конкурсах, выигрывая везде, где только можно. А мама относилась к этому как к данному, словно это не он плакал вечерами от боли и сожаления, от усталости и несправедливости жизни и, конечно, от постоянного недовольства с её стороны.       С детства ему часто говорили: «Это всё для твоего блага», «Мы делаем всё для тебя», «Неужели так трудно всё делать хорошо с первого раза, ты же умный мальчик».       Но почему-то от этих слов у него появлялось лишь больше сомнений.       Иногда наступал такой момент, когда мамин голос срывался на крик. Ей снова не понравился отыгранный такт. — Да почему у тебя снова ничего не получилось! — произносила она, надрывая горло. В этот же момент маленький Хон Джошуа поджимал губы и всячески пытался скрыть появившиеся слёзы. — Почему? Скажи мне, почему? Я тебе руки оторву, если ещё раз ошибёшься! Ты меня понял?!       Лицо матери с каждой секундой багрело, а на висках проступили толстые синие вены. Не найдя ничего тяжелого под своей рукой, она резко размахнулась пачкой нотных листов, приготовленных для следующего конкурса, который будет через шесть дней, и бросила их на пол, создавая настоящий хаос. Листы летели кругами. Джошуа мог только бестолково наблюдать за всем происходящим, смятый и ошеломлённый. Ему же придётся это всё убирать, как только мать покинет комнату. Понемногу приходя в себя, он вздыхает и начинает собирать разлетевшиеся листы в стопку.       По его воспоминаниям, в семье было принято бить по рукам за неправильно выполненное задание, рвать тетради при малейшей ошибке, кидать учебники в окно, шлёпать по губам, когда случайно обозвал этого идиота из класса, что постоянно срывает уроки, давать подзатыльники за просто так. Отец часто таким занимался, говорил, мол, «Я же не со зла это делаю», но это были цветочки по сравнению с тем, что происходило позже. С возрастом наказания становились всё более тяжёлыми морально и физически. Теперь, когда ему стало больше одиннадцати лет, то и наказания стали соответствующими, так сказать, под стать возрасту. Каждый раз его бросало в дрожь, сердце начинало биться чаще, а дыхание становилось неровным и трудным. В такие моменты казалось, что его охватывает паника, и он не знает, что делать. Только от одной мысли о том самом ремне Джошуа готовился падать в обморок. В голове сразу же всплывали воспоминания об «уроках воспитания», после которых он даже не мог дойти до своей комнаты. Отцовский ремень был из натуральной конской кожи, имел высокую прочность, стойкость к износу, и кожа была грубой. На самом ремне красуется большая медная бляха, что так болезненно оставляет следы на теле. После него раны болят ещё очень долго, даже после заживления.       А теперь, когда Джошуа восемнадцать, его тошнит от всего этого мира, а если точнее, от мира в заточении, в клетке, построенной родителями. Этот мир так велик и просторен, но его уменьшили во много раз, да так, что он стал всего лишь несколькими километрами. Противно от отца и его постоянных недовольств. Он нередко повторял такую фразу: «Мы тратим огромное количество денег на твоё обучение, как и в обычной школе, так и в музыкальной, поэтому, будь добр, старайся ещё сильнее». После таких слов становилось дурно даже от самого себя. Ещё хуже было от матери и её игры в горячо-холодно. Сначала она так добра и мила с ним, восхваляет его достижения в музыке, в учёбе, всегда распинается перед родственниками и подругами, уделяя особое внимание тому, какой же он «правильный» мальчик. А потом случаются крики, истерики с разбитыми телефонами, посудой и даже окнами от всего подряд. Пришёл домой с репетиции на пять минут позже, надел не ту обувь, не того цвета. Он же не должен позорить её и отца. Вдобавок ей часто не нравилось выражение его лица, когда он был спокоен и расслаблен. Мать спросила, лицо попроще сделать. Джошуа вообще стоит лучше молчать и стоять рядом, как кукла, красивая и очень дорогая. Странно быть экспонатом в собственном доме. Приходите все, кому не лень, посмотрите на золотого мальчика. Он же будущий Иоганн Бах, Вольфганг Моцарт или Людвиг Бетховен. Именно он — оставит след в истории.       «Да я больше на Петра Чайковского похож, но не талантом, а так, скорее своей дефектностью. Так бы сказала мать», — думал про себя Джошуа. Он не помнил, откуда точно знал этот факт, но благодаря ему чувствовал себя менее скверно. В связи с этим Хон не собирался никому говорить о своём маленьком секрете. Он не давал себе забыть, как однажды родители со своими друзьями находились на кухне, что-то обсуждая, и в этот момент Хон проходил мимо, случайно подслушивая их разговор. — Будь моя воля, я бы всех этих «радужных» обходила стороной за километров так пятнадцать, или можно все тридцать, — послышался женский голос, он не был похож на материнский, а значит, это была одна из её подруг. — Ты слишком мягко об этом рассказываешь, почему-то когда ты под алкоголем подбираешь слова, а трезвой нет, — в хриплом голосе мужчины слышалась насмешка. — Поражаюсь тебе. — А не проще ли их всех расстрелять, и проблема решена, — ответил отец. — Дельная мысль! — произнесло несколько пьяных голосов одновременно.       И после того случая Хон знал, что когда родители окончательно сойдут с ума, они будут делать абсолютно всё, что взбредёт в их головы. Возможно, он перестанет выходить из дома, ему наймут личного репетитора, и будет он сидеть в своих четырёх стенах. Или они могли бы от него отказаться, но, зная характер отца и его любовь к подсчитыванию денег, жаба задушила бы его раньше, чем он успел возмутиться. Поэтому молчал. Ему страшно и так быть на грани полного лишения свободы. Лучше держать рот на замке, чем весь тот ужас, что он себе представлял.       Это чувство, что медленно, с каждым днём всё больше поглощает его изнутри. Кажется, ещё немного, и он перестанет жить. В лёгкие больше не будет поступать кислород, а сердце перестанет биться. Если бы на протяжении всей его жизни кто-то спрашивал: «Какая твоя главная мечта?», то ответ всегда был бы одинаков: «Покинуть этот дом». И ещё вдобавок этот город.       Уже который год, с тех самых пор как ему стукнуло четырнадцать, его не отпускала одна и та же мысль: сбежать. Сначала это была лишь робкая фантазия, вспыхивавшая перед сном яркими картинками: вот он, совершеннолетний, стремительно собирает вещи и навсегда покидает этот дом, чтобы стать по-настоящему свободным. Но с возрастом детские грёзы превратились в навязчивую, выстраданную идею — единственную спасительную соломинку, такую хрупкую, что она могла переломиться от одного неверного взгляда.       Ирония заключалась в том, что, взрослея, Хон отчётливо понимал: такой возможности у него попросту нет. Его план был безумным и до безрассудства рискованным, и он не мог с этим не согласиться. Но мысль о свободе, о том, чтобы вырваться из золотой клетки, затмевала всё — даже страх.       А страх был его постоянным спутником. Голову ему заполняли навязчивые мысли: как отреагируют родители, что они предпримут, как скоро его найдут и что с ним будет потом. Несмотря на это, предстоящий поступок вызывал в нём бурю противоречивых эмоций, ведь впервые в жизни Джошуа собирался пойти против воли тех, кто держал его в заточении.       Хон Джошуа — просто парень, что хочет быть счастливым. Разве он этого не заслуживает?       Сегодня настал именно тот день, которого он ждал долгое время. Хон покидает этот дом. Все сегодняшние события подвернулись крайне удачно. Отец уехал на работу из-за важного звонка; что именно случилось, он не сказал, просто собрал свои вещи и со скоростью света сел в машину, даже не прощаясь с женой и сыном. Мать же решила, раз её мужа нет, то можно немного расслабиться. Позвала несколько своих подружек, которые вместе со своим приходом принесли алкоголь. Они уселись в гостиной, включили музыку и общались о чём-то своём. Джошуа это не слишком сильно интересовало. Ближе к одиннадцати вечера все были достаточно пьяны, а кто-то чересчур перебрал. Этими людьми оказались его мать и её лучшая подруга. Он решает помочь женщинам, вызывая для каждой такси, и сообщает их парням или мужьям, что скоро их возлюбленные приедут, а матери помогает умыться и лечь на кровать. Почти сразу же она засыпает. И в этот момент Джошуа понимает — сейчас или никогда.       Не сказать, что этот день он придумывал до мелочей, скорее даже наоборот. Всего лишь пару раз обдумывал план побега, но это была скорее слишком идеализированная фантазия, в которой не было ни одного изъяна, поэтому чего-то конкретного в его голове не было. Стоит отметить, что даже при такой оплошности Хон не смог полностью погрузиться в свои грёзы, где всё идеально, и он счастлив со своим партнёром; всё-таки подготовил рюкзак, в котором находилось всё самое необходимое на первое время. Был даже период, когда Джошуа читал различные форумы, в которых люди обсуждали, что лучше с собой взять, а что не стоит, в каком количестве и тому подобное. И многие на таких сайтах сошлись во мнении: чтобы хоть как-то выжить после побега из дома, нужно положить в свой рюкзак несколько пар сменной одежды, таких как футболки, штаны, нижнее бельё, какую-нибудь толстовку, если будет прохладно, средства личной гигиены, плед, портативный CD-плеер, наушники, документы и, конечно же, деньги. Чем больше, тем лучше. Хоть что-то у него в достатке, и насчет их он точно мог не волноваться. Кнопочный телефон, последняя модель нокиа — подарок отца. Он намеренно оставил лежать на зарядке у себя на столе. Пусть звонят в пустоту.       Собрав всё самое необходимое, он выходит из дома, аккуратно закрывая дверь, чтобы мать не проснулась от скрипа входной двери. Уходя от дома как можно дальше, Джошуа периодически оглядывается по сторонам; он не привык ходить по улицам ночью, но по-другому у него бы не получилось сбежать. Проходя мимо одноэтажных домов, он решительно направлялся к дороге, на которой иногда появлялись машины. Через некоторое время, приближаясь к перекрестку, увидел первое проезжающее такси за это время — жёлтый седан Chevrolet Caprice. Резко махнув рукой, таксист остановился на улице перед ним. Парень быстро подошёл к машине и, открыв дверь, сел на заднее сиденье. — На ближайший вокзал, пожалуйста.

***

      Джошуа стоял у кассы вокзала, неуверенно прислушиваясь к звукам, доносящимся от громкоговорителя. Он смотрел на указатели с расписаниями и пытался найти нужный поезд. — Простите, можно билет до Сан-Диего? — голос Хона дрогнул, выдавая волнение, которое сжимало ему горло. — Куда? — женщина на мгновение оторвалась от монитора, скользнув по нему равнодушным взглядом. — А, Сан-Диего. Минуту. Звук механических клавиш под её пальцами отстукивал секунды ожидания, каждая из которых тянулась мучительно долго. Хону казалось, что его сердце бьётся прямо в ушах. — Когда собираетесь уехать? — наконец раздался её голос. — Сегодня. Если это возможно, — он попытался скрыть дрожь в голосе, но это удалось ему с трудом. Ещё утром побег казался абстрактной идеей, сценой из фильма, но теперь, под ярким светом вокзальных ламп, всё стало пугающе реальным. — Вам везёт. Через час как раз отправление, места ещё есть. — Её слова были такими же безразличными, как и взгляд, а сама она в это время поправляла выбившуюся прядь волос. — Один билет? Хон лишь кивнул, не доверяя своему голосу. — С Вас девяносто два доллара.       Он поспешно, почти выхватывая, достал из кошелька смятую пачку наличных. Руки чуть заметно тряслись. «Главное — что он есть», — пронеслось в голове, когда он протягивал купюры. Цена уже не имела значения.       Получив заветный билет, Хон сжал его в пальцах, чувствуя шершавую бумагу. Его взгляд метнулся к табло, сверяя: дата, время, место... вроде совпадает. «Всё. Теперь всё кончено», — отозвалось в нем с невероятной ясностью, и он впервые за долгие годы по-настоящему выдохнул. Не просто набрал воздух в лёгкие, а отпустил тяжёлый камень, давивший на грудь, казалось, всю его сознательную жизнь.       Ночной ветер обдувал его лицо. Он никогда не чувствовал себя таким свободным. Его сердце билось быстрее, когда он поднялся на поезд. Хон уже не мог жить своей обычной жизнью. Ему нужен был новый старт, новый город и новое будущее. И необходима свобода. Без родителей, без пианино, без постоянных конкурсов и вечного стресса. Когда поезд тронулся, Джошуа словно наяву видел, как его жизнь медленно растворялась в воздухе, уезжая из Лос-Анджелеса. Сейчас он был свободен и мог двигаться вперёд, независимо от родителей. Мысленно надеясь, что они не смогут его найти.       Он достал из рюкзака CD-плеер. На диске, аккуратно подписанном матерью «Этюды Шопена», он давно стёр классику и записал поверх украдкой скачанные с интернета треки — что-то современное. Он вставил один наушник, но звук сделал тише, а второй оставил висеть на груди. Впервые он мог слушать свою музыку так, как хотел: и через наушник, и одновременно — сквозь стук колёс и гул вагона. Он смотрел в окно, и ему не нужно было никуда торопиться, ничего анализировать, ни перед кем отчитываться за этот потерянный час.       Впереди его ждали три часа одиночества, и это было самое сладкое одиночество на свете. Три часа смотреть в окно и слушать музыку, не отчитываясь ни перед кем.

***

      Вечернее солнце бросало длинные тени, а прохладный бриз с океана приносил солёный запах свободы. Джошуа сидел на скамейке в безлюдном сквере, вглядываясь в горизонт. В наушниках играла не классика, а что-то современное, электронное — музыка, которую родители назвали бы «шумом». Он выбрал её сам, и в этом был отдельный, крошечный триумф.       Джошуа не заметил, как к скамейке подошёл кто-то, пока тень не упала на него. Он вздрогнул и резко поднял голову, инстинктивно готовясь к конфликту, к крику, к чему-то плохому. — Прости, если напугал, — сказал парень, мягко улыбнувшись. Он держал в руках два бумажных стаканчика с кофе. — Просто ты выглядишь так, будто только что спас мир. Или сбежал из тюрьмы. В хорошем смысле.       Джошуа ничего не ответил, лишь с опаской смотрел на незнакомца. Тот был одет просто — простая футболка и потрёпанные джинсы. В его глазах не было ни капли осуждения или привычной для Джошуа оценивающей насмешки. На секунду мелькнула мысль: «Мать бы раскритиковала эти потрёпанные джинсы». Он тут же поймал себя на этом и внутренне качнул головой, будто стряхивая наваждение. — Я Джонхан. Я тут часто бываю, — он осторожно протянул один из стаканчиков. — Держи. Выглядишь так, будто тебе это нужнее.       Джошуа медленно, как бы не веря в происходящее, взял стаканчик. Тепло приятно обожгло его замёрзшие пальцы. — Спасибо, — его голос прозвучал сипло и тихо, будто он разучился говорить. — Я... Я просто приехал. — Чувствуется, — Джонхан сел на противоположный конец скамейки, оставляя ему комфортное расстояние. Он не пялился, а просто смотрел на воду. — Впервые в Сан-Диего?       Джошуа кивнул, сделав глоток горячего кофе. Горьковатый вкус казался ему самым вкусным, что он пробовал за последние годы. — А откуда? — спросил Джонхан, и в его тоне не было допроса, лишь искреннее любопытство.       Джошуа помедлил. Говорить правду было страшно. Но врать... врать он тоже не хотел. Он уехал, чтобы не врать. — С севера, — уклончиво ответил он. — Из Лос-Анджелеса. Джонхан свистнул. — Дальний путь. Добро пожаловать, значит. Здесь хорошо. Спокойно. Можно... передохнуть. И в этом простом слове — «передохнуть» — для Джошуа заключалась целая вселенная смыслов. Он впервые за долгие годы почувствовал, что мышцы его плеч и спины расслабляются хоть на миллиметр. — Да, — выдохнул он. — Я как раз этим и занимаюсь.       Они сидели молча несколько минут, слушая шум прибоя и крики чаек. Для Джошуа это молчание не было неловким. Оно было... целительным. Он не чувствовал потребности что-то доказывать, быть умным, талантливым или «правильным». — А ты... куда-то спешишь? — наконец спросил Джонхан, оборачиваясь к нему. — Нет, — честно ответил Джошуа, и это «нет» было таким же освобождающим, как и билет на поезд. — Пока что — никуда. — Здорово, — снова улыбнулся Джонхан. — Иногда это лучшее, что можно придумать. Он допил свой кофе, смял стаканчик и встал. — Ладно, мне пора. Было приятно познакомиться, парень с севера.       И вот тут, когда Джонхан уже отошёл на несколько шагов, Джошуа вдруг осознал всю странность и простоту этой встречи. Чужой человек подарил ему немного тепла и не потребовал ничего взамен. И это ощущение было таким ценным, что мысль о том, чтобы просто так его отпустить, стала невыносимой.

***

      Джонхан уже собирался уходить, как его внезапно осенило. Он замер на месте, с удивлением осознав, что так и не узнал имени парня, который за этот короткий разговор успел ему искренне понравиться. Что-то внутри не позволило ему просто уйти, не спросив об этом. Он понимал, как это глупо выглядит со стороны, однако, не желая упускать шанс, медленно развернулся и направился обратно к скамье.       Его шаги были нетвердыми, а в глазах виднелось волнение и растерянность. Он остановился перед своим новым знакомым. — Кстати, я понял, что не знаю твоего имени, — проговорил Джонхан. По нему было видно, как он напряжён; взгляд упорно ускользал в сторону. От волнения его руки не знали покоя: то он касался шеи, то переплетал пальцы. — Как же я тебя окликну, если мы однажды снова встретимся?       Внутри у Хона всё сжалось на долю секунды — старый, въевшийся рефлекс: «Зачем? Что ему нужно? Что сейчас будет?» Но он увидел ту же растерянность в глазах Джонхана, его беспокойные руки, и спазм страха отпустил. Это был просто искренний интерес.       Хон на несколько секунд замер, глядя на него широко раскрытыми глазами, будто не ожидал такого вопроса. Обдумывая, как лучше представиться, он понял: раз в его жизни началась новая глава, ему необходимо и новое имя. И в этот момент его осенило. Имя, которое он не слышал от других почти всю свою жизнь. О нём не знал никто, кроме родителей и его самого. Это было единственное, что он хотел взять с собой из прошлого. — Джису, — тихо выдохнул он. Словно сбросил с плеч невидимый, но тяжёлый груз. Словно заново родился, произнеся это слово вслух. Его взгляд был направлен куда-то вдаль, а произнесенное имя повисло в воздухе, словно тайна, которую они теперь хранили вдвоём. — Джису, — повторил Джонхан, как бы пробуя имя на вкус. На его губах появилась всё та же мягкая, ненавязчивая улыбка. — Красиво. Ну, тогда, Джису, удачи тебе. Надеюсь, Сан-Диего тебе понравится.       Он сделал нерешительный жест рукой и на этот раз пошёл прочь уже навсегда. Джошуа, а теперь уже Джису, смотрел ему вслед, всё ещё сжимая в ладонях пустой бумажный стаканчик, хранивший остаточное тепло. Впервые за долгие-долгие годы он почувствовал не тоску и страх, а тихое, едва уловимое предвкушение. Предвкушение завтрашнего дня, который впервые за всю его жизнь принадлежал только ему одному.       Он взял рюкзак и пошёл незнакомыми улицами, не зная, где будет ночевать. Завтра ему предстояло найти хостел, газету с объявлениями о работе. Но сейчас он просто шёл, и каждый шаг отдавался в его груди тихим, чистым звуком — звуком собственного выбора. Позади остался дом, город и новый знакомый по имени Джошуа. Впереди, в сгущающихся сумерках, его ждал Джису.