Осколки семьи

В итоге он потерял отца, но у него появилась мать. Живая мать, которую на протяжении многих лет считали погибшей, чье тело даже не было найдено. Валка, на чьи похороны была сожжена пустая ладья. Валка, которая двадцать лет жила с драконами. Которая оставила свою семью, казалось, на веки провозгласив себя Драконьей Королевой. Его мать бросила свою семью, наивно решив, что так будет лучше. Решив эгоистично. Иккинг привык жить с мыслью, что у него остался лишь один родитель. Он пытался вспомнить свою мать, ее голос, тонкие очертания лица и ощутить тепло ее прикосновений, но его память жестоко обошлась с ним. Перед глазами мелькали обрывки, яркий свет бил в глазах, огонь горел перед лицом, яростно ошпаривая кожу, и затем пустота. Он ее не помнит. Он ее не знает. Иккинг спросил своего отца о том, где его мать в шестилетнем возрасте. Неизвестно, что заставило его сделать это, но почему-то единственным объяснением считался День Матери. Почему-то? Иккинг прекрасно видел, как дети обнимают своих мам, дарят им какие-то безделушки и рисунки, пока он осторожно сидел в тени и недоуменно поглядывал на этот праздник. Мальчик впивался взглядом в дверь, в надежде увидеть, как его мать, радостно улыбаясь светлой улыбкой, заходит в Большой зал. И даже хлынувший сквозь распахнутые двери горячий холод, что ошпаривал ноги, не смог бы заглушить душевное тепло, когда он почувствует объятия своей мамы. Но дверь была захлопнута; на ней танцевали глухие тени, рыжеватый свет факелов поглощал радостные силуэты. Но Иккинг не терял надежды. Ведь он на этом празднике впервые, а значит, у него просто не было возможности увидеть свою маму. В руках у него уже была маленькая фигурка яка, которую он вырезал из дерева почти всю неделю. Оттого и на маленьких пальцах были неглубокие порезы, обрамленные опилками и сухой грязью. Иккинг ждал, когда его мать зайдет в эту огромную дверь и он сможет ее поздравить, но никого не было. Никто не пришел к нему и в последующие годы. Он впервые увидел ее лицо на фоне яркого света, вырывавшегося сквозь драконьи пасти. Тени впивались в ее худое лицо, ее живые глаза были удивленно распахнуты, в них горел огонь. Валка смотрела на него изумленно, внимательно, но с ненормальной осторожностью. Тогда Иккинг впервые увидел свою маму. Эту высокую, красивую женщину, чей голос казался чем-то возвышенным. Чем-то теплым. Его мама, которая растерянно смотрела в его лицо, боясь приблизиться. Его родная кровь. Та, кого он так долго дожидался в детском возрасте. И кто разбил детское сердце, осторожно собирая осколки вновь. Его кровь. Его мать. Иккинг не понял, как вышло, что ему захотелось следовать за ней, как только лицо Валки озарилось улыбкой. Материнской улыбкой… Его мать жива! Жива! У него наконец-то полная семья, теперь все будет хорошо. Его отец будет счастлив, он будет счастлив, они начнут жизнь с чистого лица. Они станут семьей. Вот только из-за слепой радости Иккинг забыл, что за каждое приобретение приходится платить. Он прекрасно знал это, но решил, что хотя бы раз в этой жизни все будет хорошо. Все и было хорошо на сотую долю дня. А потом его отец погиб… Лучше бы было, чтобы его мать оставалась «мертвой»? Валка пыталась обустроиться в новом мире, восстановить контакт со своими старыми друзьями, повествовала всем о своей истории, вот только, в отличие от Иккинга, ее душа была встречена ледяной стеной и презрением. Как рой пчел на нее налетели жители деревни, обвиняя ее в том, что она оставила мужа и сына, хотя у нее была возможность вернуться. Иккинг тогда сильно повздорил с ними, чуть ли навеки не испортив отношения. Но спустя какое-то время в его голове медленно начинало пульсировать осознание их правоты. Она могла вернуться. — Сынок, ты сегодня молчалив, – осторожный, чуть хрипловатый голос Валки заполнил пустую тишину в их доме. Она ходила от одной стены к другой; над огнем шипел котел, вокруг разливались витки терпкого пара. А Иккинг смотрел ей в спину, внимая каждой интонации ее слов, каждому робкому движению. Валка не забыла расположение вещей в доме, по крайней мере, не забыли ее руки. Она так ловко ходила от одного ящика к другому, что возникала болезненная мысль, что она пробыла здесь всю свою жизнь. Она никуда и не пропадала. Была рядом, заботилась о своем сыне и помогала своему мужу. Но, проклятье, конечно, ее не было. И Иккинг боялся думать, останется ли она с ним сейчас. Он напрягся, как только Валка замерла и обернулась. Ее коса чуть колыхалась из стороны в сторону от резких передвижений по кухне; тонкие пальцы сжимали кувшин, глаза немного прищурены, точно она пыталась заглянуть в тайные уголки его души. За ее плечами виднелась осветленная огнем стена и дым, выдыхаемый котлом. Но ее ответом послужил бездумный взгляд и каменная маска лица. Иккинг смотрел в ее обеспокоенное лицо, даже не моргая. Он полностью нацелился на ее глаза. О Тор, красивые, но такие тяжелые для его восприятия. Хэддок смотрел на нее и не мог понять, почему по спине пробегает холодок, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Возникает желание попросить ее отвернуться. Просто прекратить показываться ему на глаза. Валка развернулась к нему всем корпусом и чуть склонила голову. Ее черты омрачились, лицо скрылось в тени. — Все хорошо? – спросила она, и ее силуэт приблизился. Болезненная улыбка тронула его губы. Иккинг громко выдохнул носом, точно готов был рассмеяться, и откинулся на спинку стула. Руки соскользнули со стола. Все ли у него хорошо? Очень злой вопрос. У него все было хорошо тогда, когда его отец был рядом, а теперь в нем может только тлеть и гнить надежда, что Стоик видит его из Вальхаллы. Тлеть и гнить, потому что у Иккинг вдруг начали проявляться сомнения, что Тор, Один и другие, которым они преклоняются, выдумка тех, кто просто хотел облегчить свою жизнь. А ему было тошно от мысли о Вальхалле. — Нет, не все хорошо, – ответил Иккинг дольно резко. Валка заметно осунулась и опустила голову, и Хэддок почувствовал, что она отвела от него взгляд. На ее пальцы ложилась линия отсвета огня, что можно было заметить, как она барабанит ими по поверхности кувшина. Она набирала воду в кувшин, когда Иккинг впервые смог услышать их песню. — Сын, я понимаю, что… — Нет, прекрати это, – он вдруг с грохотом поднялся с места и выставил ладони вперед в защитном жесте. Он опустил взгляд и покачал головой. В его волосы заплелся ржавый свет. Валка удивленно распахнула глаза и с тихим стуком поставила посуду на стол, не позволяя себе резких движений. Иккинг опустил руки и посмотрел куда-то себе под ноги, тяжело дыша. Его фигура омрачилась, каждый вдох был для него точно болезненным. Хэддок взглянул на нее. — Ты, – он указал на Валку со злым блеском в глазах, но та даже не шевельнулась, внимательно слушая его, – понятия не имеешь, что сейчас я чувствую. О, я был дураком… Он сердито оскалился в попытке улыбнуться. — Я не могу понять, почему ты даже не испытываешь хоть доли стыда, – продолжал Иккинг тихо, грозно. – Ты ведешь себя так, словно ничего и не было. Как будто тебе не жаль вовсе. Ты просто вернулась сюда с таким видом, точно теперь все хорошо, но… — Иккинг… Валка сделала слабую попытку протянуть к нему руку, но ее сын пошатнулся так, точно она собиралась ударить его. — Ты бросила нас, – жестко сказал он. – Тебе плевать на меня. Если бы огонь позади позволил четче осветить черты ее лица, то Иккинг бы увидел, как она испуганно приоткрыла рот, как сглотнула и сколько боли мелькнуло в тот момент в ее и без того печальных глазах. Она обхватила свою ладонь пальцами и прижала к груди, боясь увидеть эту злость, которую испепеляет ее сын, эту ненависть и это презрение. Именно то, чего он так боялась увидеть после их первого совместного полета. Но тогда Иккинг простил ее. А сейчас на него навалилось столько, что оставалось удивляться, как он удерживается на ногах. Бедный парень потерял отца, сыграл решающую роль в огромной битве и принял на свои плечи заботу о деревне. Он теперь Вождь, он должен – должен! – держаться гордо, и Иккинг теперь не имеет права показывать свои слабости. Но ради Тора, неужели он не заслуживает простого отдыха и принятие всего, что случилось с ним? Хель, он заслужил выплеск своих эмоций. Но все знают, как это страшно. Валка склонила голову и сделала тихий шаг к нему навстречу, но Иккинг был настолько поглощен собственной обидой, что не заметил этого. — Ты просто оставила нас, как будто мы тебе никогда и не были дороги! – он яро жестикулировал и покачивал головой. – Будто тебе было плевать, и ты рада, что избавилась от нас! А тут, к сожалению, мы снова нашлись и помешали твоей счастливой жизни. Все это время ты о нас не беспокоилась, ты уже считала нас за мертвых, – он впился в нее ненавистным взглядом и ударил себя кулаком в грудь. – Меня точно! Ты видела, какой я был немощный, и решила, что мне все равно не жить и поэтому оставила меня, как куклу, верно? Верно? Валка покачала головой и судорожно вздохнула, приложив ладонь к горлу. Она продолжала идти навстречу, и Иккинг позволял ей делать это. — И ты ведь знала, что я таким и вырасту! Слабым, немощным коротышкой, который даже книгу в руках удержать не сможет, – продолжал раздраженно говорить Хэддок, но его голос давал трещину. Он срывался. — И ты даже не попыталась узнать, как я там и что со мной, – он развел руками и резко опустил их, что они с хлопком ударили его по бокам. – Потому что тебе было все равно. Ты верила, что я мертв. Но ладно тебе было плевать на меня, но отец? Его-то ты могла навестить, хотя бы раз? Или это так сложно для тебя? — Иккинг, я… – тихо начала Валка, но была перебита злым восклицанием: — О, прекрасно, ты будешь оправдываться! – он зло рассмеялся. – Почему бы тебе не признать свою вину? Ты нас оставила, ты нас бросила. И тебе все равно, что с нами происходило, потому что ты самая эгоистичная женщина, которую я когда-либо видел. Я не понимаю, как могу называть тебя «мама», потому что ты не заслужила этого. Ты никто мне, я его сын, а не твой! Иккинг указал куда-то в сторону, точно там, за стеной, совсем рядом, был Стоик. И этот бездумный жест заставил их обоих вздрогнуть. Валка опустила взгляд и сделала ещё шаг навстречу. Они были рядом друг с другом на расстоянии вытянутой руки, а Иккинг все продолжал не замечать ее мокрых от слез щек, блеска ее глаз. Зато она заметила горечь в его взгляде. — И ты опять делаешь вид, что все нормально. Почему… почему ты просто не можешь признать свою неправоту? – дрожащий голос окончательно надломился, и он продолжал сквозь силу повышать его. – Тебе все равно? Ты не можешь понять, что была неправа, да? Этим мы и отличаемся, потому что я давно осознал, что я во всем виноват. Это из-за меня все это случилось. Он умер из-за меня! Он рассек рукой воздух так резко, что Валка невольно пошатнулась, испуганно глядя на него. На ее испуганного сына, вина которого была живой, настолько осязаемой, что, казалось, стоит прикоснуться к ней, как она поглотит тебя живьем. Иккинг был разбит, раздавлен, но кровь превращалась в ненависть к самому себе, а каждый шрам отбивался на сердце. О, ее бедный ребенок… — Если бы я его послушал, если бы я вообще не вмешивался во все это. Если бы я не приручал Беззубика, – он горько зажмурился, сдерживая горячие слезы, – если бы я никогда не рождался… Резким порывом Валка прижала Иккинга к себе, одной рукой вцепившись в его волосы, а другую положив на лопатки. Один, почему над ее дитем так издеваются, почему ему не позволяют просто жить? Спокойно, как и позволяется людям. Почему все могут сейчас спокойно отмечать окончание войны и появление нового вождя, а он должен страдать и ненавидеть себя? И где была она? Иккинг не обнял ее в ответ, его руки безжизненно болтались, но Валка не ослабила хватку, понимая, что он не в силах сделать даже короткий шаг. Он выдохся. — Прости меня, прости, – прошептала она, поглаживая его по голове. Его плечи вдруг вздрогнули, и она почувствовала давление на своей спине, когда ее обняли в ответ. — Я скучаю по нему, мам, – глухо произнес он и тяжело выдохнул. Мать в ответ крепче обняла свое дитя. Комментарий к Не верю, что Иккинг так легко ей все простил. Вот не верю.