Чусавец и крадовище

Лакированные туфли для ходьбы по насыпям предназначены не были — соскальзывали с красящих меловыми прочерками камушков, ухали в ямы, набирали в себя колкую крошку. Да и дорога уходила наверх под большим уклоном — видно было, что раньше здесь часто ездили экипажи, а теперь только засыпали дорожку, чтобы не размыло совсем к осени. Кроме продуктовых телег, к замку не поднимались. Этого требовал не только протокол взаимодействия с заколдованными принцами, но и здравый смысл. Предрассудки вымирали сложно, приоритет жизни в браке в некоторых краях никак не заменялся уважением к отдельно взятой личности. Или, как сказал Адди её отец, король, может, она и есть та самая женщина, которая нужна заколдованному принцу. Во всяком случае, отцу с матерью она во дворце, полном её куда как более беспроблемных сестёр, была не нужна. Адди остановилась, вытряхивая очередной камушек из туфли, и спокойно посмотрела на замок. Он выглядел куда как более камерным, чем их замок, но всё равно достаточно большим. Свет, впрочем, горел только в одном помещении на втором этаже, и Адди признала принца расчётливым и экономным. Это её немного подбодрило. В конце концов, ей, возможно, светила гибель в этом винтажном тёмном замке. Ей было бы приятно осознавать, что при этом принц обладает хотя бы капелькой здравого смысла. Дом стандартно зарос колючими кустами и лианами, но продуктовая дорожка была аккуратно расчищена. У самого дома цвели ирисы и гортензии; ирисы пахли одуряюще. Все остальные фрагменты зелени были щедро засыпаны золотыми монетками лютиков. Герб на двери был оформлен в виде ворона. Одно его крыло было белоснежным, другое — чёрным, и Адди видела, как содрогнулись её родители, увидев этот герб на стандартном послании. Адди же двухцветный ворон казался очаровательным, и она на полном автомате сунула палец в его распахнутый клюв. Дверь раскрылась так быстро, что Адди едва не отшатнулась. В свежий летний день как будто пахнуло могильным холодом и лимоном с виноградом. Не то, чтобы ей на постоянной основе приходилось встречать заколдованных принцев, но этот однозначно выглядел не устрашающим и даже не особенно коварным. Скорее напоминал обычного среднестатистического принца или даже очень юного дворецкого — светловолосый, с бледно-голубыми глазами, тонкими чертами лица, доброжелательной улыбкой, одетый просто, но дорого — в шерстяной чёрный свитер, классические джинсы и пробковые сандалии. На одной брови бледнел шрам — должно быть, его было почти не видно зимой, но сейчас юноша немного загорел. — Добрый день, — сказала Адди. — Иддалида Изорска из семьи Изорска, принцесса Изора. Я к вам по объявлению о заколдованном принце. Вы, должно быть, Джаскер. — Джескер, — поправил её принц и потерянно пожал её руку. — Э… Заходите, конечно, где мои манеры, хотите чашечку чаю? Чай он заварил сам, в небольшом золотом электрическом чайнике, а потом изящно разлил по фарфоровым тёмным чашкам с тщательно прорисованной ежевикой. И чай был хороший, ягодный. Они сели за стол в небольшой столовой. — Вы знаете, произошло небольшое недоразумение, — сказал Джескер извиняющимся тоном. — Видите ли, я не посылал эти сообщения. За эти четыре года ко мне приезжало девятнадцать принцесс. Все они уехали в первую же неделю. Поэтому я подал прошение о том, чтобы комитет по расколдовыванию прекратил рассылку. — М, — сказала Адди и философски отпила ещё чая. Ей некуда было возвращаться: король недвусмысленно объяснил ей, что она — не самое лучшее его творение, и если она не останется здесь, то пусть станет одной из кочующих принцесс-бродяжек, романтично говорящих с птицами и трагично падающих в голодные обмороки. — …но поскольку вина, конечно, лежит на мне, я согласен взять на себя ответственность за случившееся, — быстро добавил Джескер, увидев, видимо, что-то такое в её взгляде. — Если вы не захотите остаться, я оплачу вашу дорогу домой. — Я бы хотела остаться, благодарю. Она была уверена, что во взгляде Джескера промелькнуло что-то тёмное, неуловимое. — Вы уверены? Ни одна из девятнадцати… — Уверена. В чём состоят ваши условия? — В конце этого коридора есть дверь в отдельное от сада помещение. С других сторон это помещение закрыто высоким забором, но дверь не запирается. Но мне бы не хотелось, чтобы вы в неё заходили. — Разумеется. Что-то ещё? — Если вы не будете беспокоить меня после полуночи и до утра, я буду вам искренне благодарен. Адди задумалась. — А что, если начнётся пожар? Теперь уже задумался Джескер. — В этом случае, полагаю, вы можете меня побеспокоить. — Хорошо, — легко согласилась Адди. — Но у меня тоже есть условие. Мне бы хотелось нарисовать ваш портрет. Но до момента, пока он не будет завершён, не смотрите на него. На сей раз принц посмотрел на неё с интересом. — Хорошо, — ответил он. — У меня есть холст, мольберт и краски, если они вам понадобятся. — Вот и договорились, — улыбнулась Адди. — Давайте я приготовлю вам чудесную лазанью. Дни потекли спокойно и безмятежно — на самом деле, Адди никогда не была так же счастлива, как с принцем в этом чёрном готическом замке с одичавшим садом. В доме была великолепная библиотека, никто не носился по замку, не входил без разрешения в её комнату, не вопил, что «она опять!», не упрекал её и не старался подставить. Дома даже прислуга относилась к ней плохо — в этом замке не было прислуги, и Адди с большим удовольствием на полных правах могла приготовить что-то, без аккомпанемента «Дайте простым людям поработать, фу, настоящая принцесса», могла читать, разговаривать с Джескером. Джескер оказался приятным собеседником — сначала он явно нервничал и хотел ускользнуть от неё куда-нибудь, но постепенно привык к её обществу и даже стал искать его. Если она направлялась в сторону запретной двери в сад (потому что в том же ответвлении находилась дверь в библиотеку), Джескер очевидно напрягался, но расслаблялся, едва Адди сворачивала. На самом деле, у неё даже мысли не было проверять, что находится за этой дверью. Уставшая от постоянного вмешательства в свою личную жизнь, Адди уважала границы других людей и их секреты. В конце концов, даже не у заколдованных и не у принцев есть свои тайны, свои незапертые, но секретные комнаты, так зачем ей рваться в эти места, если ей разрешили пользоваться остальными комнатами и садом? Только один раз она спросила, хотелось бы Джескеру, чтобы его проклятье сняли с него? И тут же пожалела об этом — он замкнулся и посуровел. — Я не знаю, — сказал он. — Должно быть, оно мне на пользу. Адди никогда не спрашивала, какое это заклятье, но подумала, что есть в системе заклятий что-то глубоко порочное — большинство заклятий и похищений мифическими существами работают исключительно на то, чтобы соединить любящие (условно) сердца. Не заклятья, а какие-то привороты замедленного действия. Глубоко философским Адди, впрочем, находила элемент кота в мешке, которого нужно схватить в сложных обстоятельствах и связать с ним всю свою жизнь. Если ты — ключ, открывающий этот замок, считается, что ты идеально подходишь человеку. Но что, если ты — отмычка, а не ключ? — Я не вижу плюсов в том, чтобы быть принцессой, — сказала Адди, тщательно вырисовывая глаза Джескера на портрете. — У меня постоянно такое ощущение, что я — просто ваза, которую переносят с места на место, вписывают в интерьер, но не позволяют ставить в неё цветы. Джескер посмотрел на неё с интересом. — А если бы вам можно было стать кем-то другим, кем бы вы стали? — Я бы делала мебель, — серьёзно ответила Адди. — А я бы стал судебным патологоанатомом, — еле слышно прошептал Джескер и уткнулся в медицинский справочник. Джескер не смотрел на портрет, как и обещал, а Адди не заглядывала в его комнату после полуночи, не открывала незапертую дверь. Незаметно они стали проводить много времени вместе, и иногда Адди видела, как меняются его черты, когда он увлекался разговором и ею, каким тяжёлым и резким становился его взгляд — но боялась спугнуть его, просто поддразнивала, наслаждаясь. Джескер никогда её не торопил, не одёргивал, не высмеивал. Он слушал её внимательно, и его бледно-голубые глаза всё чаще смотрели на неё внимательно и долго — не как он косился поначалу, не веря, что она в принципе существует. О будущем они не говорили, о прошлом тоже старались не говорить. Однажды у своей двери Адди нашла ящик с инструментами, а одна из комнат оказалась оборудована под столярную мастерскую. Она поблагодарила Джескера, но видела, как глаза его сияли просто от выражения её лица, а не от слов. Ночью она проснулась от шума и чуть ли не с закрытыми глазами вышла из комнаты, стараясь проснуться. И увидела, как Джаскер исчезает в коридоре, в который ей нельзя было заходить. — Джаскер? — крикнула она. Он обернулся; стылая боль в его лице сменилась на облегчение за доли секунды. — Кто-то в комнате, — сказал он коротко. — Я разберусь. Он разобрался. Адди приготовила чай на двоих и ждала его за столом в гостиной. Он зашёл, стараясь собрать длинные рыжие волосы в хвост, косясь на неё недоверчиво, сел на край стула. Адди подвинула к нему чашку чая; они молча стали пить. Обычно она готовила чай с сахаром, но сейчас приготовила без сахара, потому что помнила, как он морщился, когда забывался. И не спросила, где тот, кто забрался в комнату. — Ты знала, — сказал Джаскер. Голос у него был другим. Не вежливым, не понимающим, но очень приятным — такой нагловатый, голос хулигана, бродяги, первого парня на деревне. И сидел он иначе — разведя ноги и облокотившись на них, глядя на Адди исподлобья. Адди захотелось облизнуться, таким он был привлекательным. Адди без слов сняла тряпку с портрета, который рисовала. На нём был Джаскер, не Джескер — зелёные глаза, рыжие волосы, наглый взгляд, вызывающая усмешка, острый нос, делающий его черты острыми, тёмными. — Догадывалась, — просто сказала Адди. — Ты сказал, что тебе это на пользу. Побыть вежливым, милым, очаровательным, да ещё и голубоглазым блондином. Ну просто настоящий принц, классический. Моё настоящее имя — Адди Лид, а не Иддалида, но моим родителям очень хотелось получить себе старшую дочь, которой им хотелось бы гордиться, а что может быть проще, чем заклятье? Вежливую, милую принцессу, которая не влюбляется в негодяев и не делает всё назло. Поэтому я отлично представляю, какой это ад с мягкими звуконепроницаемыми стенами — всю свою жизнь слышать, как ты отвечаешь с сочувствием, извиняешься, когда тебя обижают, соглашаешься абсолютно на всё, остаёшься кротким и опускающим глаза. Джескер сказал бы сейчас, что очень сожалеет, что он не представляет, как это тяжело, что он бы хотел всё исправить. Джаскер, к её облегчению, почесал нос и неохотно сказал: — Прикол. — Слава богу, — выдохнула Адди. — Слушай, у меня к тебе просьба на миллион. — М? — Давай переспим. Джаскер вскинул на неё голову и лениво усмехнулся. — Вот это тема, — сказал он. — С такой красоткой — хоть здесь. — Устраивает, — сказала Адди и начала раздеваться. Взгляд Джаскера того стоил. И его последующие взгляды — тоже. — Слышь, — сказал Джаскер, пока они лежали на диване, и он выводил какие-то закорючки на её полных обнажённых грудях. — А ты ничего. — Да и ты не прямо плох, — улыбнулась Адди, не открывая глаза, наслаждаясь его прикосновениями, наконец-то его настоящим присутствием, от которого её бросало в дрожь неконтролируемого желания с самого начала их общения. — Надо развязать девицу, — нехотя пробормотал Джаскер. — Там сидит, в саду. — Я бы предложила помочь, но мне нельзя туда заходить. — Та пойдём, — отмахнулся Джаскер, вставая с дивана и натягивая джинсы. — Чё там смотреть, чертополох один. Это так, чисто для проверки, есть ли у человека в башке понятие о личных границах. А у нас с тобой всё норм. — Ладно, — сказала Адди и выдохнула. Пока они вдвоём выносили связанную и плачущую девушку к дороге, шутя по-чёрному (шутки, которые особенно ненавидели хорошо воспитанные родители Адди), Адди думала, что, в конце концов, так ли важно, насколько ты странный и неподходящий своему окружению, и всю жизнь остаёшься для него белой вороной или чёрным вороном беды, если есть в мире человек, который на твою шутку про смерть и секс посмотрит на тебя восхищённым, почти влюблённым взглядом счастливых зелёных глаз, пока вы тащите приглушённо рыдающую связанную девицу-принцессу, поскальзываясь на насыпи, к дороге, где её найдут с утра и узнают от неё новости: принц Джаскер нашёл себе возлюбленную. И теперь их таких — двое.