Simple formulas of being

Мидория как всегда раскраснелся после занятий, от чего он начинает напоминать Тодороки спелую клубничку. Омега что-то весело бросает своим однокурсникам у широких массивных дверей и торопливо ищет глазами знакомый «Кенисегг». Кажется, растерянный Изуку — личный фетиш Шото. Когда Изуку не может найти то что ищет он хмурится, теребит подол одежды и забавно морщит нос, от чего милейшие веснушки на маленьких щечках сбиваются в одну кучку, как испуганные котята. Впрочем, для Тодороки весь Изуку — это один большой фетиш. Вернее, маленький, потому что Изуку и в правду маленький. И от этого он нравиться Тодороки ещё больше. Хотя, больше уже просто некуда. Или есть. Каждый раз, когда Изуку улыбается, или дарит альфе свой смех, тот начинает любить его ещё и ещё больше. И эта шкала уже давным давно перевалила за Уральские горы, за Арарат и за Гималаи, прошла сквозь атмосферу со стратосферой и оказалась где-то в бескрайнем космосе, звёзды которого так похожи на веснушки на щеках одного очень милого омежки. Его омежки. Мидория, наконец, замечает золотистую иномарку. Тодороки всегда после этого шлёт ему воздушный поцелуй. Изуку, кажется, миллионы раз просил так не делать. Он говорил, что это его смущает, потому что всем немногочисленным студентам на крыльце становится ясно, что они никакие не друзья, не братья и вообще не родственники. В ответ Шото лишь смеётся, сгребая своё личное солнце в охапку. Он знает, что все сразу всё понимают. Но он не хочет, чтобы его маленького омежку кто-то забрал, или причинил ему вред. Потому что тогда Тодороки придётся ломать чужие кости. А его Изуку не любит кровожадного Тодороки. И кровь он тоже не любит. И боль других. А ещё Изуку не любит себя. Шото знает это, но он не знает, что с этим делать. Шото осыпает своего омегу комплиментами, дарит ему огромные букеты цветов и все, что только может и не может пригодится маленькому омежке. Мидория краснеет, смущенно шепчет слова благодарности и говорит, что он всего этого не достоин. И Тодороки упрямо доказывает, что Изуку достоин куда большего. И когда тот хоть на секунду, хоть и из безысходности соглашается с его мнением, Тодороки чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Конечно, потом все повторяется, но Шото не волнуется. Ведь он знает — его любви так много, что хватит и на то, что бы одна маленькая омежка полюбила сама себя. Тем более, его омежка. Шото выскальзывает из машины ровно за пять секунд и тридцать миллисекунд до того, как неспешный Изуку успевает дойти до неё. Он открывает мальчишке заднюю дверь, целует в макушку и, как бы невзначай кидает ледяные убийственные взгляды на похотливых альф, что словно вороны всегда смотрят в след его маленькому омежке. Потому, что его маленький омежка очень красивый. Самый красивый омежка из всех. И Тодороки как можно сильнее старается показать, что будет с тем, кто попробует забрать у него красоту его омежки. — Тодороки-сан… Шото хмуриться. Больше всего на свете он ненавидит, когда Изуку начинает звать его так. Он вздыхает, осторожно захлопывает дверцу пассажирского сидения и вытягивает из кармана связку ключей, на которые его маленький омежка привесил кучу самых разных брелков. И Тодороки не нравиться ни пикачу, ни улыбающийся во весь рот фараон. Но ему нравятся брелки, потому что их повесил его омежка. Он как всегда заводит машину, как всегда проверяет наличие безвредных для здоровья подавителей в бардачке. Они для Изуку. Потому, что он любит своего Изуку. И Изуку все ещё чист и девственен, ведь Тодороки никогда не позволит себе причинить ему боль. Он знает, что скоро у его солнца течка, которую тот так ненавидит. И Шото будет пить пачки совершенно других, куда более сильных и опасных препаратов, но он заглушит голос звериной сущности, подавит его в корне и промолчит обо всем, сидя рядом с несчастным омежкой, и крепко обнимая его, шепча на ухо всякие глупые нежности. Он будет обхватывать тоненькие кисти своими, оставляя на их тыльной стороне невидимые цветы поцелуев. — Нам нужно расстаться! — Тодороки слышал это так часто, что почти считал ежедневной мантрой. Но Шото знал, что его юному омежке хорошо с ним. А ещё он знал, что его юный омежка очень наивный. — Кто опять сказал что ты меня недостоин? Изуку весь подобрался и опустил глаза в идеально чистый машинный коврик, все ещё отдающий лимоном после химчистки. Шото такой идеальный внутри, что все вокруг него тоже всегда становится идеальным. Только он, Изуку, совсем не идеальный. Он совершенно уверен. А вот Шото считает наоборот. Но он не знает, как передать это словами. Шото вообще не дружит со словами, но ради Мидории он принимает их заново. Ведь после встречи с Изуку из холодного и отчужденного он стал добрым и заботливым. Но только для Изуку. Шото смотрит в изящное зеркало над окном. Он видит, как позади напрягается его омежка, как нервно сжимает края школьной рубашки. Изуку не злиться — Шото вообще не может представить, чтобы Изуку злился. У него просто нет такой эмоции. Иногда Изуку слегка раздражён, часто расстроен (в этом случае Шото сажает его на колени, поит молоком с мёдом и спрашивает, кто же обидел его маленького омежку) и ещё чаше — замкнут. Юный Мидория очень эмоциональный. Он ярко радуется, так, что во все стороны буквально исходит свечение и тепло. Но ещё ярче он переживает проблемы. И любит держать все в себе. Но Тодороки читает своего омежку, словно раскрытую книгу. Он очень хорошо знает, что гложет маленького Изуку, и как ему помочь. Потому, что он знает всего Изуку. Вместе со всеми его больными мозолями и не зажившими шрамами. Тодороки никогда не назовёт особенности Изуку его тараканами, ведь он нравиться ему весь и целиком. Никаких тараканов у его маленького омежки быть не может. Шото нравиться все. И то, как беззащитно Мидория жмётся к его боку, когда во дворе лает одинокая дворняга, как трепетно реагирует на касания. Шото не нравиться, что его омежка так много пережил, но он никогда не позволит никому больше даже дотронуться до чувствительного мальчишки. Ведь Изуку боится. Каждый раз, стоит кому-то из знакомых Тодороки протянуть Изуку руку для знакомства, тот неувренно протягивает свою тонкую ладошку в ответ, но перед этим автоматически встаёт как можно ближе к Шото. Потому что Шото защитит, Шото не обидит. И Шото уже много раз это доказал. И будет доказывать ещё, лишь бы его омежке не было так страшно. — Кто опять приставал к тебе, Изуку? Мидория поднимает голову. Шото видит в его глазах грусть через то же самое зеркало. Он давно умеет водить машину на автомате, лишь мельком подглядывая на дорогу, поэтому он все больше смотрит на своего омежку. Назвать кудрявого ангела просто омегой у него не поворачивается язык — Изуку очень хрупкий и низенький. Шото всегда боится, что его солнце сломается, как хрустальная ваза. Ведь тогда Шото будет жить во мраке. А жить во мраке это все равно что не жить вовсе. — И не зови меня по фамилии. — Тодороки задумчиво паркует иномарку у открытого гаража, оставляя ключи в ячейке. Он привычно выходит из давно приевшейся роскоши, обходит машину кругом и открывает заднюю дверцу. Обычно, Изуку улыбается чуть дрогнувшими губами и обнимает его. Изуку постепенно прощает прошлое. Забыть такое нельзя, но простить — можно. Сегодня что-то не так, и Шото чувствует это и морально и физически. Его маленький омежка не улыбается. Он растерян и непривычно замкнут. Шото понимает, что что-то не так как всегда. Он протягивает мальчишке руку. Тот принимает ее, хватается, как за спасительный круг. Когда Тодороки притягивает своего омежку к себе, тот неожиданно всхлипывает, сжимая длинную черную футболку с белой каймой и стильной барсеткой на перевес. Нос Изуку едва-едва доходит ему до середины предплечья. — Я… Я… Тодороки успокаивающе гладит маленького Мидорию по спине, зарывается носом в мягкие волосы. Он не перебивает, потому что его мальчику нужно немного времени. Шото подхватывает его на руки, прижимая ещё ближе к себе, будто пытаясь с ним слиться. Шото шепчет, как сильно его любит, прислоняется губами к холодному виску и как обычно несёт в дом, чтобы напоить горячим молоком с мёдом. Чтобы посадить его к себе на колени и вдохнуть любимый запах. Запах его омежки. Шото исключительно ногами нажимает кнопку закрытия ворот на панели управления, ногами толкает изящную входную дверь. Он старается двигаться как можно осторожнее, чтобы не потревожить вцепившегося в него мертвой хваткой Изуку. Тот почти успокоился, лишь в уголках больших зелёных глаз блестят слёзы. Шото вытирает их носом, от чего Изуку смешно морщиться, а крохотные пугливые котятки на его щеках вновь собираются в кучку. Как-то Тодороки попросили сказать, за что он полюбил именно этого омегу. Тодороки тогда промолчал, но сейчас он понимал, что первым пунктом были бы именно эти котятки на пухлых маленьких щечках. Первым из ещё миллиона других. Потому что это его омежка. И Тодороки нравиться в нем все. Каждая частичка тела и каждый жест. Шото все-таки усаживает Изуку на колени, наливает целую чашку тёплого, но не обжигающего молока и добавляет в неё большую ложку заранее приготовленного мёда. Он делает так всегда, потому что Изуку нервный. Шото никогда бы не стал пичкать своего маленького омежку горькими таблетками, если только он, конечно, не заболевает. Потому что Шото помнит, как несколько лет назад в тёмной подворотне его солнечный мальчик высыпал на ладонь целую пачку белых таблеток. Он помнит, как перепуганный, с заплаканными глазами его омежка бежал от каких-то уродов, дикий хохот которых чудится его маленькому омежке во снах. И он помнит, как одного за другим положил их на лопатки, как отвёз незнакомого мальчишку в больницу. И как осознал, что не может без него жить. Не может представить, что этого солнечного подростка опять загонят в угол, чтобы наконец, доделать то, что не успели. А что именно они хотели сделать с его маленьким омежкой Шото понимал прекрасно. Тодороки бережно передаёт чашку в руки Изуку. Тот устало откидывается на его плечо, прикрывает чуть красные от слез глаза и делает несколько глотков. Для Тодороки это такая привычная картина, что он всегда точно знает, как Изуку оближет губы, как с наслаждением вдохнёт запах мёда. Изуку смотрит на него, и Тодороки смотрит в ответ, заправляет выбившуюся прядь за ухо. — Твой… о… отец. Он приходил в школу и… Тодороки весь напрягается. У Мидории много шрамов, а у него один. И это отец. Потому что след от ожога на левом глазу тоже характеризуется одним большим словом «отец». — Он сказал, что… у тебя со мной нет будущего. Шото, он прав, я ведь никто по сути. Я… Но Шото даже не слушает. Он отставляет чашку в сторону, наклоняется как можно ближе к маленькому Изуку и с улыбкой на губах прижимается носом к чужому носу. — Ты меня так напугал. Я думал, я тебе надоел. Изуку, ты такой глупенький. Тодороки никогда в жизни не будет считаться с мнением отца. Его родственник давным давно выжил из ума, как по мнению Тодороки — ещё даже до его рождения. Тодороки добился всего, а его отец все ещё самый обычный моральный урод. И если этот урод ещё раз тронет его омежку, то Тодороки упечёт его в психиатрическую клинику. Глубоко и на долго. — Хочешь, завтра мы сходим к моей маме? Изуку всегда оживает при этих словах. Ему нравиться мама Шото, но ещё больше он нравиться ей. Поэтому Шото с удовольствием приезжает вместе со своим юным омежкой в небольшой уютный домик, что вызывает так много приятных ассоциаций. Шото не думал, что когда-либо простит её. Но… с появлением Изуку он научился прощать. Всех, но только не отца. — Очень хочу. Шото наклоняется, прикасается к чужой улыбке губами, раздвигает ее и мягко скользит языком внутрь. Зубы как всегда отдают привкусом кацудона, ведь его маленький омежка не может жить без этого чужого для Шото блюда. Но когда кацудон готовит его омежка Шото всегда ест, ведь Изуку готовит лучше всех шеф-поваров мира. Но Шото тут же забывает и про поваров, и про мир, когда его маленький омежка неуверенно отвечает, подаётся языком на встречу. Тодороки проводит по небу, по внутренней стороне клыков и щёк. Изуку трепещет под ним, выдыхает в поцелуй родное имя. И из уст Изуку оно звучит в сто раз ласковее и ярче, чем из накрашенных губ ведущей новостей. И в сто раз естественнее, чем написано на обложках журнала «Forbes».* Потому что Шото любит его. Не за запах, не за омежью сущность. Просто любит. За посиделки у камина под тёплым пледом, за ясную улыбку и маленькие ручки. За глаза и за волосы. За то, что есть. И будь Изуку альфой, или будь он, Тодороки, омегой ничего бы не изменилось. Ведь любовь не имеет ни классификации, ни запаха. Любовь не альфа и не омега. У неё нет пола. Потому что его омежку не заменит никто. Ведь это его омежка. А потом они вместе идут в зоопарк. С появлением Изуку Тодороки очень часто ходит куда-нибудь. Он поправляет Изуку шарф, протягивает ему горячий шоколад и касается завивающихся прядок. Изуку убегает вперёд него, заливисто смеётся и разглядывает таблички с названиями животных. В волосах у него запутываются слетающие с ветвей свежей Сакуры одинокие лепесточки. Шото замирает, старается дышать, ведь от вида такого счастливого Изуку у него почти останавливается сердце. Оно замедляется, дёргается и стучит дальше, срываясь на бешеный темп. Ведь Изуку красивый всегда. И Тодороки рядом с ним чувствует себя совсем некрасивым. — Шото, ты похож на этого фламинго. — омежка тычет пальцем в птицу, голова у которой снежно-белая, а ближе к хвосту перья преобретают красный оттенок. У Изуку на щеках румянец, а глаза возбужденно блестят. И Шото забывает кто такие фламинго и с чем их едят. Они проходят мимо тигров, леопардов и гиен. Мидория пытается повторить грозный рык и устрашающую стойку, запинается, падает прямо в протянутые руки Тодороки. Тодороки улыбается и снова поправляет темно-синий шарфик, что так идёт его омежке. Помогает тому встать на ноги, тянется за поцелуем. Изуку краснеет ещё сильнее, ведь вокруг столько людей, что, конечно же, сразу узнают Шото. Но Шото плевать. Он все-таки получает поцелуй и довольно глядит на надувшего щечки Изуку. И мысленно записывает Изуку-обиженку в список своих фетишей. Они идут дальше, заходят в тёплые объятья дома пресмыкающихся, земноводных и амфибий. Мидория прижимается носом к каждому стеклу, зачаровано глядит на лягушек, ящериц, змей, крокодилов и игуан. А Тодороки так же зачаровано глядит на Мидорию. И сложно сказать, кто из них зачарован больше. Но Изуку зачарован сейчас. А Шото будет зачарован всегда. Ведь у него есть Изуку. Он сегодня смеётся намного чаще. Тодороки не знает, каким был Мидория до их встречи. Но ему кажется что его Мидория ничуть не хуже того, что был раньше. Ведь это его Мидория. День такой насыщений. Они хватаются за руки, Шото снова начинает дышать. Нос сразу окружает запахи. Запахи сирени, пряный аромат дома амфибий. А ещё запах Изуку. Изуку такой раскрепощённый, будто видит зоопарк в последний раз. Шото тихо посмеивается над ним, и омежка щёлкает фотоаппаратом смазанное селфи, в которое вмещаются они оба. Тодороки тут же перестаёт смеяться, шутливо морщит лоб и пытается выловить несчастную технику. Изуку показывает ему язык, взвизгивает и убегает от протянутых рук. На отдалении поворачивается, демонстративно разглядывая полученную фотографию. — Какой-же ты красивый. Шото останавливается. Когда Изуку поворачивается к нему, Шото отводит в сторону длинную челку цвета свежей крови: — А так? Мидория улыбается. Подходит к нему, уверенно протягивает руку и касается повреждённой кожи. Гладит, обводит по контуру и заправляет красные пряди за ухо. — А так ты красивее всех в мире. *Forbes — журнал раскатывающий о известных богатых людях.