The Hunger Games (bts ver.)

Я просыпаюсь и чувствую, что рядом на кровати пусто. Пытаюсь нащупать тепло Чжуна, но под пальцами лишь шершавая обивка матраса. Должно быть, брату снились кошмары , и он перебрался к маме. Неудивительно - сегодня День Жатвы. Приподнимаюсь на локте и вижу их в полумраке спальни: Чжун, свернувшись калачиком, тесно прижался к матери, щека к щеке. Во сне мама выглядит моложе - пускай осунувшийся, но не измотанной. Лицо Чжуна свежо, как капля росы. Мама тоже когда то была красавицей. Так мне говорили. У ног Чжуна устроился его верный страж - самый уродливый пёс в мире. Нос вдавлен, половина уха вообще оторвана, а глаза его имеют цвет гнилой тыквы. Чжун назвал его Бруно, он почему-то уверен, что шерсть у него золотистая, а не грязно-бурая. Пёс меня ненавидит. По меньшей мере не доверяет. Уже несколько лет прошло, а помнит, наверно, как я хотела утопить его в ведре, когда брат притащил его в дом ещё щенком. Маленького и блохастого. От глистов чуть не лопался. Может, оно и к лучшему. Помогает ловить зайцев. Бруно оказался прирожденным охотником. Паразитов мама ему вывела. Когда я приношу добычу, то иногда бросаю Бруно какую-нибудь часть. А он перестал на меня ощетиниваться. Вот и всё. Похоже, наши взаимные симпатии этим и ограничатся. Я спускаю ноги с кровати и обуваюсь. Мягкая кожа охотничьих ботинок приятно облепляют ступни и голени. Надеваю брюки, рубашку, шапку и хватаю рюкзак. На столе под перевёрнутой деревянной миской - чтобы крысы или какие-нибудь голодные коты не добрались - лежит кусочек козьего сыра, обернутый листьями базилика, подарок от Чжуна ко Дню Жатвы. Я бережно кладу его в карман и выскальзываю на улицу. Мы живём в Дистрикте-12, в районе, прозванном Шлак. По утрам здесь обычно полно народу. Шахтёры торопятся на смену. Мужчины и женщины с согнутыми спинами, распухшим коленями. Многи уже давно оставили всякие попытки вычистить угольную пыль из-под обломанных ногтей и отмыть грязь, въевшуюся в морщины на изнеможденных лицах. Сегодня черные, усыпанные шлаком улицы безлюдны. Окна приземистых серых домишек закрыты ставнями. Жатва начнется в два. Можно и поспать. Если получится. Наш дом почти на окраине Шлака. Проходишь всего несколько ворот, и ты уже на Луговине - заброшенном пустыре. За Луговиной - высокий сетчатый забор с витками колючей проволоки поверху. Там заканчивается Дистрикт-12. Дальше - леса. Задумывалось, что все двадцать четыре часа в сутки забор будет под напряжением. чтобы отпугивать хищников: диких собак, кугуаров-одиночек, медведей. А то они раньше к самим дома подбирались. Только так уж нам везёт, что электричество дают всего на два-три часа по вечерам, поэтому забора можно не опасаться. Все равно всегда останавливаюсь и слушаю - на всякий случай. Не гудит, значит тока нет. Сейчас тихо. Я ложусь на землю и проползаю пол забором - тут сетка уже два года как оборвана. И за кустами тебя не видно. Вообще таких лазов несколько, но это ближе всего к дому; зачем ходить дальше? Оказавшись в лесу, я достаю из дупла старого дерева припрятанные лук и колчан со стрелами. С электричеством или без, забор все-таки отпугивает хищников, в дистрикт они больше не суются. А в лесу им приволье. Тут уж держи ухо востро. Да еще бешенство, ядовитые змеи. И тропинок почти никаких нет. Зато можно добыть еду, если умеешь. Отец умел. Меня он тоже кое-чему успел научить, пока не случилась та авария в шахте, и его не разорвало на кусочки. Даже хоронить оказалось нечего. Мне тогда было одиннадцать. Прошло пять лет, а я все еще просыпаюсь от собственного крика: «Беги!» Вообще-то по лесам ходить запрещено, а охотиться тем более. Многих это не остановило бы, будь у них оружие, однако не всякий решится пойти на зверя с одним ножом. Мой лук — один из немногих в округе. Еще несколько я аккуратно упаковал в непромокаемую ткань и спрятал в лесу. Все их сделал отец. Он мог бы неплохо зарабатывать на изготовлении луков, но если бы власти об этом узнали, то публично казнили за подстрекательство к мятежу. На тех, кто все-таки охотится, миротворцы в основном смотрят сквозь пальцы. Тоже ведь свежего мяса хотят. По правде говоря, они — наши главные скупщики. Но снабжать Шлак оружием — такого, конечно, никто не допустит. По осени некоторые сорвиголовы отваживаются в леса за яблоками. Далеко не заходят, Луговину из глаз не выпускают. Чуть что — сразу обратно, к родным крышам. «Дистрикт-12. Здесь вы можете подыхать от голода в полной безопасности», — бормочу я и тут же оглядываюсь. Даже здесь, в глуши, боишься, что тебя кто-нибудь услышит. Когда я был поменьше, то ужасно пугал маму, высказывая все, что думаю о Дистрикте-12 и о людях, которые управляют жизнью всех нас из далекого Капитолия — столицы нашей страны Мапен. Постепенно я понял, что так нельзя: можно навлечь беду. Научился держать язык за зубами и надевать маску безразличия, чтобы нельзя было понять, о чем я думаю. В школе стараюсь не высовываться. На рынке иногда поболтаю с кем-нибудь из вежливости, и то в основном о делах в Котле — это наш черный рынок, деньги у меня по большей части оттуда. Дома я, конечно, не такой пай-мальчик, тем не менее ни о чем таком стараюсь не распространяться — о Жатве, например, о нехватке продуктов, о Голодных Играх. Вдруг Чжун станет повторять мои слова — и что тогда с нами будет? В лесу меня ждёт единственный человек, с кем я могу быть самим собой. Хосок. И сейчас, когда я корабкаюсь по домам к нашему месту - скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от чужих глаз густым кустарником, у меня будто груз сваливается с плеч, и шаги становятся быстрее. Я замечаю Хосока издали и невольно начинаю улыбаться. Хосок говорит, что улыбаюсь я только в лесу. - Привет, Тэ, - кричит он, - гляди, что я подстрелил. Хосок держит в руках буханку хлеба, из которой торчит стрела. Я смеюсь. Хлеб настоящий, из пекарни, совсем не похож на те плоские, липкие буханки, что мы печем из пайкового зерна. Я беру хлеб, вытаскиваю стрелу и с наслаждением нюхаю. Рот сразу набирается слюной. Такой хлеб бывает только по особым праздникам. - М-м... ещё теплый, - восхищаюсь. Хосок, наверно, ещё на рассвете сбегал в пекарню, чтоб его выторговать. - Сколько отдал? - Всего одну белку. Старик сегодня что-то больно добрый. Даже удачи пожелал. - В такой день мы все чувствуем близость друг друга, верно? - говорю я и даже не заказываю при этом глаза. - Чжун оставил нам сыра, - достаю из кармана свёрток. Хосок радуется ещё больше. — Спасибо ему. Да у нас настоящий пир. — Он вдруг начинает говорить с капитолийским акцентом и пародировать Ким Хисон — неукротимо бодрую даму, каждый год приезжающую объявить имена к очередной Жатве. — Чуть не забыл! Поздравляю с Голодными играми. — Хосок срывает несколько ягодин с окружающего нас ежевичника. — И пусть удача… Он подбрасывает ягоду, и когда она, описав высокую дугу, летит в мою сторону, я ловлю ее ртом и, прокусив нежную кожицу, ощущаю взрыв терпкой сладости на языке. — …всегда будет с вами! — заканчиваю я с тем же энтузиазмом. Нам не остается ничего другого, как шутить. Иначе можно сойти с ума от страха. К тому же, капитолийский выговор такой жеманный — что ни скажи, все смешно выходит. Я смотрю, как Хосок вытаскивает нож и нарезает хлеб. Он вполне мог бы сойти за моего брата. Прямые черные волосы, смуглая кожа, даже глаза, как у меня — серые. Однако мы не родственники, во всяком случае не близкие. Большинство семейств, работающих на шахтах, похожи друг на друга. Потому-то моя мама и Чжун со своими светлыми волосами и голубыми глазами всегда смотрелись здесь чужаками. Чужаки они и есть. Родители мамы принадлежали к маленькому клану аптекарей, обслуживающему чиновников, миротворцев и пару-тройку клиентов из Шлака, и жили в другом, более престижном районе Дистрикта-12. Доктора мало кому по карману, так что лечимся мы у аптекарей. Мой будущий отец собирал в лесах целебные травы и продавал в аптеку. Там они с мамой и познакомились. Мама, видно, здорово его любила, раз согласилась променять родной дом на Шлак. Я пытаюсь вспомнить что-то из их совместной жизни, а перед глазами лишь бледная женщина с непроницаемым лицом, которая сидит и смотрит, как ее дети превращаются в вяленую рыбу. Я пытаюсь простить ее, ради отца. По правде говоря, я не из тех, кто легко прощает. Хосок кладет на ломтики хлеба мягкий козий сыр и аккуратно покрывает листиком базилика; я тем временем обираю с кустов ягоды. Потом мы устраиваемся в укромном местечке между выступами скал, где нас никто не увидит, зато перед нами, как на ладони, долина, бурлящая летней жизнью, с тьмою всякой съедобной зелени и корений, и озеро с рыбой, переливающейся на солнце всеми цветами радуги. День прекрасный: голубое небо, ласковый ветерок. Еда тоже отличная: хлеб, пропитанный мягким сыром, ягоды, брызжущие соком во рту. Куда уж лучше. Одно плохо, что не весь день нам с Хосоком бродить по горам, добывая ужин. В два часа нужно быть на площади и ждать, когда объявят имена. — А мы ведь смогли бы, как думаешь? — тихо говорит Хосок. — Что? — спрашиваю я. — Уйти из дистрикта. Сбежать. Жить в лесу. Думаю, мы бы с тобой справились. Я просто не знаю, что ответить, такой дикой мне кажется эта мысль. — Если б не дети, — поспешно добавляет он. Дети, конечно, не наши. Но все равно что наши. У Хосока два младших брата и сестра. У меня Чжун. А еще матери. Как они обойдутся без нас? Кто их всех накормит? Ведь и сейчас, хоть мы с Хосоком и охотимся каждый день, а бывает, поменяешь добычу на топленое сало, на шерсть или на шнурки для ботинок и ложишься спать голодным. Аж в животе урчит. Уйти? Как я могу уйти и бросить Чжуна — единственного человека на земле, про которого я точно знаю, что люблю? И Хосок ведь тоже предан своей семье. Мы никак не можем уйти, так с какой стати затевать об этом разговор? А если бы и ушли… если бы ушли…мы все равно не смогли бы завести детей, мы оба парни. (Забыл сказать, что наш мир настолько прогнил и перевернулся верх дном, столько времени прошло, что сейчас отношения между людьми одного пола даже не воспринимаются, как что-то омерзительное и отталкивающее, даже наоборот, на этом некоторые зарабатывают себе на хлеб, ведя свои шоу о таких людях, повышая рейтинги. В общем, однополые отношения в наше время - абсолютная норма. Таки пары могут даже завести ребенка, если в приют прибывали новые дети, они могли просто пойти и взять его себе, правительству это только на руку, на один рот меньше). Да даже если бы мы могли с Хосоком обзавестись детьми..с чего бы..В наших отношениях с ним никогда не было и тени романтики. Когда мы встретились, я был тощим двенадцатилетним мальчишкой, а он, хотя всего на два года старше, уже выглядел мужчиной. Мы и друзьями-то не сразу стали. Долго еще спорили из-за каждого трофея, пока не стали помогать друг другу. К тому же, если Хосок захочет детей, то жену ему найти — раз плюнуть. Красивый, сильный — в шахте может работать, и охотник замечательный. Когда по школе проходит, все девочки шушукаться начинают. Я ревную, но вовсе не из-за того, о чем многие могут подумать. Хорошие напарники на дороге не валяются. — Чем займемся? — спрашиваю я. Можно охотиться, можно рыбачить или собирать ягоды. — Давай к озеру. Удочки поставим, потом в лес. Наберем чего-нибудь вкусного на вечер. На вечер… После Жатвы — официальный праздник. Многие действительно празднуют — рады, что их детей в этот раз не тронули. Но по крайней мере в двух домах ставни и двери будут плотно закрыты, а их обитатели будут думать, как пережить следующие несколько ужасных недель. Все идет как по маслу. Хищников можно не бояться, у них сейчас полно добычи получше. Утро еще не закончилось, а у нас уже дюжина рыбин, целая сумка зелени и, что самое приятное, полведра земляники. Земляничник я нашёл несколько лет назад, а Хосоку пришло в голову натянуть вокруг сетку, чтобы звери не вытоптали. По пути домой мы заворачиваем в Котел, нелегальный рынок на заброшенном угольном складе. Когда придумали более удобный способ доставлять уголь из шахт прямо к поездам, здесь постепенно расцвела торговля. Хотя сегодня День жатвы, и большинство предприятий к этому времени уже закрыто, на рынке дела идут еще полным ходом. Мы легко обмениваем шесть рыбин на хороший хлеб, и еще две — на соль. Сальная Сэй, костлявая женщина, продающая горячий суп из большущего котла, забирает у нас половину зелени в обмен на пару брусков парафина. Кому-то другому можно было и повыгоднее толкнуть, только с Сальной Сэй надо поддерживать хорошие отношения. Кому еще всегда сбудешь дохлую дикую собаку? Специально мы на них не охотимся, но если они сами нападут, и прибьешь случайно пару-тройку, так не выбрасывать же — мясо есть мясо. «Попадут в суп, станут говядиной», — подмигивает Сэй. Оно, конечно, от хорошей собачьей ножки никто в Шлаке носа воротить не будет. Миротворцы — те поразборчивей, а они в Котел тоже частенько заглядывают. С рынка мы идем к дому мэра продать половину земляники — он очень ее любит и не торгуется. Дверь открывает Мадж — его дочь. Она учится со мной в одном классе. И совсем не зазнается из-за отца. Просто держится особняком, как и я. Разговариваем мы редко, и нас это устраивает. Сегодня по случаю Жатвы на ней дорогущее белое платье вместо серого школьного, а светлые волосы стянуты розовой ленточкой. — Классное платье, — говорит Хосок. Мадж бросает на него взгляд, стараясь понять, на самом деле ему нравится, или он только подсмеивается. Платье и вправду классное, но в обычный день Мадж никогда бы его не надела. Она сжимает губы, потом улыбается. — Что ж, если придется ехать в Капитолий, то лучше быть красивой, так ведь? Теперь очередь Хосока задуматься: в самом деле она так думает или просто играет? Я думаю, второе. — Ты в Капитолий не поедешь, — холодно отвечает он ей. Его взгляд останавливается на маленькой круглой броши, украшающей наряд Мадж. Настоящее золото, искусная работа. Целая семья могла бы несколько месяцев покупать на нее хлеб. — Сколько раз тебя впишут? Пять? Меня вписывали шесть раз, когда мне было двенадцать. — Она не виновата, — говорю я. — Не виновата. Да. И всё равно это так. Мадж насупилась. Она сует деньги за ягоды мне в руку. — Удачи, Тэхён. — Тебе тоже. Дверь закрылась. В Шлак мы возвращаемся молча. Мне не нравится, как Хосок уколол Мадж, но вообще-то он прав. Жатва происходит несправедливо, и хуже всего приходится беднякам. По правилам в Жатве начинают участвовать с двенадцати лет. Первый раз твое имя вносится один раз, в тринадцать лет — уже два раза, и так далее, пока тебе не исполнится восемнадцать, когда твое имя пишут на семи карточках. Это касается всех без исключения граждан Мапена во всех двенадцати дистриктах. А вот тут начинается самое интересное. Допустим, ты бедняк и помираешь от голода. Тогда ты можешь попросить, чтобы тебя включили в Жатву большее число раз, чем полагается, а взамен получаешь тессеры. За тессеру целый год дают зерно и масло на одного человека. Сыт, конечно, не будешь, но лучше, чем ничего. Можно взять тессеры и для всех членов семьи. Когда мне было двенадцать, меня вписали четырежды. Один раз по закону, и еще по разу за тессеры для Чжуна, мамы и себя самого. В следующие годы приходилось делать так же. А поскольку каждый год цена тессера увеличивается на одно вписывание, то теперь, когда мне исполнилось шестнадцать, мое имя будет на двадцати карточках. Хосоку восемнадцать, и он уже семь лет кормит семью из пяти человек. Его впишут сорок два раза! Понятно, что такие как Мадж, которой никогда не приходилось рисковать из-за тессер, вызывают у Хосока раздражение. Рядом с нами, обитателями Шлака, у нее просто нет шансов попасть в игры. Почти нет. Конечно, правила устанавливает Капитолий, а не дистрикты, и тем более не родственники Мадж, и все равно трудно питать симпатии к тем, кому не приходится, как тебе, торговать собственной шкурой ради куска хлеба. Хосок и сам понимает, что зря злится на Мадж. В другие дни, в лесах, он часто распространялся о том, что тессеры это еще одно средство укоренить вражду между голодными рабочими Шлака и теми, кому не нужно каждый день думать о пропитании. «Капитолию выгодно, чтобы мы были разобщены», — говорил он не раз, и скажет еще. Но не в день Жатвы. Не после тех в общем-то безобидных слов девушки, которая носит золотую брошь и прекрасно обходится без всяких тессер. По пути я бросаю взгляд на Хосока, и вижу, что за каменным выражением лица все еще скрывается злость. По моему, все эти припадки гнева совершенно бессмысленны, хотя ему я так никогда не скажу. Дело не в том, что я с ним не согласен. Даже очень согласен. Только что толку кричать посреди леса, как плох Капитолий? Ничего ведь не изменится. Справедливости не станет больше. И сыт от крика не станешь. Наоборот, только дичь распугаешь. И все-таки я не возражаю. Пусть уж лучше выпустит пар в лесу, чем в дистрикте. Мы с Хосоком делим остатки добычи: каждому достается по две рыбины, паре буханок хлеба, зелень, несколько стаканов земляники, соль, кусок парафина и чуть-чуть денег. — Увидимся на площади, — говорю я. — Ты уж принарядись, — хмуро отвечает он. Дома мама и брат уже собрались. Мама надела красивое платье, оставшееся у нее с аптечных времен. На Чжуне — моя рубашка с оборками и штаны, в которых я был на своей первой Жатве. Меня ждет лохань с горячей водой. Я смываю пот и грязь, налипшую в лесу, и даже мою волосы. Мама приготовила мне одну из отцовских рубашек, что хранятся у нас до сих пор, голубую из мягкой, тонкой материи. — Ты правда думаешь, мне стоит ее надеть? — удивляюсь я. Одно время я так злился на маму, что вообще ничего не хотел от нее принимать. Теперь стараюсь не отказываться. Но этот случай особый. Для мамы всегда очень много значили вещи из ее прошлой жизни. Особенно, если это касается отца. — Конечно. И давай уложим твои волосы, а то они торчат в разные стороны. Она насухо вытирает мне волосы полотенцем, старательно расчесывает и укладывает. Когда я вижу свое отражение в зеркале у стены, то едва себя узнаю. — Ты так хорошо выглядишь! — тихо выдыхает Чжун. — Будто подменили, — говорю я и обнимаю его. Как трудно ему будет пережить следующие часы, свою первую Жатву. Он почти в безопасности, — если тут вообще кто-то в безопасности, — его имя внесли только один раз, по возрасту; я бы ни за что не позволил ему взять тессеры. Но Чжун боится за меня. Боится того, о чем даже думать не хочется. Я всегда защищаю брата как только могу, а здесь бессилен. Боль, которую чувствует Чжун передается и мне, и я боюсь, что он это заметит. Край его рубахи выбился наружу. — Подбери хвост, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, и заправляю рубашку. — Пошли обедать, — говорю я, целуя его в макушку. Рыба и зелень уже тушатся в печи на вечер. Землянику и настоящий хлеб тоже прибережем до ужина — пусть он будет особенный. А сейчас мы едим черствый хлеб из зерна, полученного на тессеры, и запиваем молоком от козы Леди — подопечной Чжуна. Аппетита, впрочем, все равно ни у кого нет. В час мы направляемся к площади. Присутствовать должны все, разве что кто-то при смерти. Служаки вечером пройдут проверят, и если это не так — посадят в тюрьму. Плохо, что жатву проводят именно на площади — единственном приятном месте во всем Дистрикте-12. Площадь окружена магазинчиками, и в базарный день, да еще если погода хорошая, чувствуешь себя здесь как на празднике. Сегодня площадь выглядит зловеще — даром что флагов кругом навешали. И телевизионщики с камерами, рассевшиеся, как стервятники, на крышах, настроения не поднимают. Люди молча гуськом подходят к чиновнику и записываются — так Капитолий заодно и население подсчитывает. Тех, кому от двенадцати до восемнадцати, расставляют группами по возрасту на огражденных веревками площадках — старших впереди, младших, как Чжун, сзади. Родственники, крепко держась за руки, выстраиваются по периметру. Есть еще другие — те, кому сейчас не за кого волноваться, или кому уже наплевать — они ходят по толпе и принимают ставки на детей, чьи имена сегодня выпадут — какого они будут возраста, из Шлака или из торговых, будут ли они убиваться и плакать. Большинство с подлецами не связывается, но и сурового отпора не дают — они частенько оказываются доносчиками, а кто ни разу не нарушал закон? Меня бы, к примеру, запросто могли расстрелять за охоту, если бы чинуши сами есть не хотели и не прикрывали. Не все могут на это рассчитывать. И вообще, мы с Хосоком решили, что чем с голоду подыхать, лучше уж пулю в лоб — быстрее и мучиться меньше. Люди прибывают, становится тесно, даже дышать трудно. Площадь хоть и большая, но не настолько, чтобы вместить все восьмитысячное население Дистрикта-12. Опоздавших направляют на соседние улицы, где они смогут наблюдать за событиями на экранах: Жатва транслируется по всей стране в прямом эфире. Я оказываюсь среди сверстников из Шлака. Мы коротко киваем друг другу и устремляем внимание на временную сцену перед Домом Правосудия. На сцене — три стула, кафедра и больших размеров стеклянный шар — для мальчиков и для девочек нет разделения, кто попадется, тот и будет участвовать в играх, нет разницы, будет ли это пара из мальчика и девочки или это будут два человека одного пола. Я не отрываясь смотрю на полоски бумаги в шаре. На двадцати из них аккуратным почерком выведено: «Ким Тэхён». Два из трех стульев занимают мэр Пак Вонсун, высокий лысеющий господин, и приехавшая из Капитолия Ким Хисон, женщина-сопроводитель, ответственная за наш дистрикт — с розовыми волосами, в светло-зеленом костюме и жуткой белозубой улыбкой на лице. Они о чем-то переговариваются, озабоченно поглядывая на пустующий стул. Как только часы на ратуше пробивают два, мэр выходит к кафедре и начинает свою речь. Ту же, что всегда. Рассказывает историю Мапена — страны, возникшей из пепла на том месте, которое когда-то называли Южной Кореей. Перечисляет катастрофы — засухи, ураганы, пожары, моря, вышедшие из берегов и поглотившие так много земли, жестокие войны за жалкие остатки ресурсов. Итогом стал Мапен — сияющий Капитолий, окаймленный тринадцатью дистриктами, принесший мир и благоденствие своим гражданам. Потом настали Темные Времена, мятеж дистриктов против Капитолия. Двенадцать были побеждены, тринадцатый — стерт с лица земли. С вероломными дистриктами был заключен договор, снова гарантировавший мир и давший нам Голодные Игры в качестве напоминания и предостережения, дабы никогда впредь не наступали Темные Времена.. Правила просты. В наказание за мятеж каждый из двенадцати дистриктов обязан раз в год предоставлять для участия в Играх двух людей — трибутов. Двадцать четыре трибута со всех дистриктов помещают на огромную открытую арену, способную заключать в себе все что угодно от раскаленных песков до ледяных просторов. Там в течении нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся в живых выигрывает. Забирая детей и вынуждая их убивать друг друга у всех на глазах, Капитолий показывает, насколько велика его власть над нами, как мало у нас шансов выжить, вздумай мы взбунтоваться снова. Какие бы слова ни звучали из Капитолия, слышится в них одно: «Мы забираем у вас ваших детей, мы приносим их в жертву, и вы ничего не можете поделать с этим. Пошевелите только пальцем, и мы уничтожим вас всех. Как в Дистрикте-13». Капитолию мало нас мучить, ему надо нас унизить, потому Голодные Игры объявлены праздником, спортивным соревнованием, в котором дистрикты выступают соперниками. Выжившему трибуту обеспечивают безбедное существование в родном дистрикте, а сам дистрикт усыпают наградами — по большей части в виде продовольствия. Весь год Капитолий демонстрирует свою щедрость — выделяет победившему дистрикту зерно, масло, даже лакомства вроде сахара, в то время как остальные пухнут от голода. — Это время раскаяния и время радости, — нараспев возглашает мэр. Потом он вспоминает прошлых победителей из нашего дистрикта. За семьдесят четыре года их было ровным счетом двое. Один жив до сих пор. Ким Намджун, немолодой мужчина с брюшком, который как раз выходит на сцену, пошатываясь и горланя что-то невразумительное, и грузно падает на третий стул. Успел нализаться. Толпа приветствует его жидкими аплодисментами, а он вовсю старается облапить Ким Хисон, так что той едва удается вывернуться. Мэр явно огорчен. Церемонию показывают по телевидению, и все кому не лень теперь над нами смеются. Пытаясь вернуть внимание к Жатве, он поспешно представляет Ким Хисон. Как всегда бодрая и неунывающая, она выходит к кафедре и провозглашает свое фирменное: «Поздравляю с Голодными Играми! И пусть удача всегда будет с вами!» Ее розовые волосы, должно быть, парик; после встречи с Намджуном, локоны слегка сдвинулись набок. Покончив с приветствием, Хисон говорит, какая для нее честь присутствовать среди нас, хотя каждый понимает, что она ждет не дождется, когда ее переведут в более престижный дистрикт, где победители как победители, а не пьяницы, лапающие тебя перед всей нацией. Сквозь толпу я вижу Хосока. Он тоже смотрит на меня и слегка улыбается: в кои то веки на Жатве случилось что-то забавное… Тут меня пронзает мысль: в том шаре целых сорок два листочка с именем Хосока; удача не на его стороне. У других расклад куда как лучше. То же самое, наверно, Хосок подумал и обо мне, он мрачнеет и отворачивается. «Листков ведь несколько тысяч!» — шепчу я, как будто он может услышать. Пора тащить жребий. Как обычно, Хисон взвизгивает: «Начнем!» и семенит к шару. Глубоко опускает руку внутрь и вытаскивает листок. Толпа разом замирает. Пролети муха, ее бы услышали. От страха даже живот сводит, а в голове одна мысль крутится, как заведенная: только б не я, только б не меня! Хисон возвращается к кафедре и, расправив листок, ясным голосом произносит имя. Это и вправду не я. Это — Ким Чжун.