Гербарий

*** Джордж, сколько Фред себя помнил, всегда был рядом. Во время совместных шуток и следующих за ними наказаний от Молли, во время полетов на метле, первых экспериментов, да и просто сидел на соседнем стуле за завтраком. Точные копии во всех отношениях, Джордж как Фред и Фред как Джордж. Одинаковые. Идентичные - до расположения веснушек. Так считали все вокруг, а Фред просто не задумывался, он был слишком поглощен очередной гениальной идеей, чтобы задумываться о таких мелочах. Хотя, наверное, тоже так считал. Это была константа – постоянная величина, точка опоры, называйте как хотите, но что-то вечное. То, что никогда не поменяется, ведь как это так - что бы один близнец, да без второго! Быть такого не может! Но время шло, идет прямо сейчас, и будет идти еще и еще, бесконечно долго, и ему совершенно наплевать на каких-то там людишек, для которых все происходит слишком быстро. Ничто не стоит на месте, в одну реку дважды не войдешь, все меняется. Они совсем не менялись. Так считали все остальные, а Фред просто не замечал. Нет, конечно они росли, становились чуть выше, чуть шире в плечах, чуть сильнее били и синяки болели тоже чуть сильнее. Но они все еще были детьми. Двумя неугомонными рыжими недоразумениями с шилами в задницах. И все еще были вместе. А потом был Хогвартс, и то, что они были вместе - стало восприниматься как что-то обыденное, как овсянка на завтрак, или например, вечно хмурый профессор Снейп. И вот, сейчас когда Фред должен вроде как резко повзрослеть, он снова лежит и думает о них. Фреде и Джордже, Джордже и Фреде. Но больше все-таки о Джордже. О Джордже, который вообще-то ни разу не его, Фреда, копия и о том, что сам он ни разу не копия Джорджа, хотя и очень похож. Потому что да, половинки одного целого, почти один человек, в конце то концов, у них душа одна на двоих, да, но разные наверно настолько, насколько это вообще по природе возможно, не смотря на общие идеалы и во многом цели. Наверное, их можно сравнить с полушариями мозга: правое и левое, Фред и Джордж. Или к примеру, с мозгом и сердцем – Джордж и Фред. А он, как будто и не задумывался раньше, не придавал значения тому, как они оказывается непохожи. *** Джордж кажется, всегда был чуть-чуть, но девчонкой. Эта одержимость цветами и растениями в целом, но только красивыми и используемыми в декоре и букетах, заметьте. Вечный порядок на столе и в тетрадях/ конспектах/ экспериментальных рецептах/ неважно каких, бумагах, постоянная собранность, аккуратность (нет, вы не подумайте, Фред не был неряхой и ходить в грязной, помятой или порванной одежде не любил, и конечно же этого не делал, но вряд ли бы он стал крутиться у зеркала каждое утро или причесываться лишний раз). И совершенно необъяснимая любовь к готовке. Фред не подшучивал, не акцентировал на этом внимание других, но запоминал и старался соответствовать. А что не так, собственно? (Фред например, ненавидит пудинг, и при любой возможности этого блюда старается избегать). У всех свои тараканы, почему бы их не порадовать? *** Джордж, несмотря на то, что был нетерпелив, необычайно вспыльчив, а в своих словах часто жесток (и в этом они с Фредом наверно очень-очень похожи) старался в сложные моменты прикрыться спокойствием и холодностью, в то время как по лицу Фреда можно было смело читать матерную тираду. Джордж не придавал значения чужим проблемам, если конечно это не проблемы тех, кто ему дорог, но если это так, старался помочь и решить так, как решил бы для себя. Фред распылялся на всех, старался по крайней мере, что бы потом, уставший и физически и морально с размаху плюхнуться к брату в кровать и задернув бордовый балдахин, свернуться клубком у Джорджа в объятьях. Он умел быть нежным, добрым, веселым – но только с теми, кто важен, с теми, кто нужен. С остальными же – холодно-деловая маска весельчака не обремененного сильно четкими моральными принципами. *** Он был для Фреда удивительным сам по себе, легкий, воздушный, искрящийся – маленькое серьезное солнышко – со своими длинными, волнистыми волосами (на которые Фред откровенно залипал, но никогда себе в этом не признается), озорными голубыми глазами и, порой, совершенно сумасшедшими идеями. Со своими чУдными веснушками, на которые смотришь – и в глазах рябит, кажется, что они везде, со своими ушами и множеством разнообразных сережек в них (ух, как мама ругалась!). Иногда похожий на Полумну, странную соседскую девчонку, будто в астрал выпадающий, а потом смотрит на тебя такими глазами хитрыми, и понимаешь, что новой шалости быть. Со своей способностью создавать букеты из васильков и белых роз совершенно из ниоткуда, на чистой магии и желании. У Фреда (с помощью палочки и словесной формулы) получаются крокусы и розовая сирень. И в тот момент на пятом курсе он совершенно не понимает, в кого он влюблен (уж точно не в Алисию!) и что за чертовщина вообще происходит. *** А еще порой у Джорджа иногда были такие мудрые и всезнающие глаза, что становилось немного страшно. Когда выяснилось, что Амбридж -эта жаба- будет преподавать ЗОТИ, Джордж, Фред помнит, он видел его лицо в тот момент – не удивился. Совсем. Вообще. Поморщился только, и вздохнул, принял как неизбежное зло. Первый урок Защиты у седьмого курса в этом году был кошмарным. Джордж еще перед уроком подошел, сказал: что бы она ни квакала, молчи, не пререкайся. Фред тогда только усмехнулся и кивнул, мол, хорошо понял, не буду возникать. Но как только эта мерзкая тварь, по какой-то нелепой ошибке все еще зовущаяся человеком открыла рот, Фред не выдержал. Сорвался. И так всегда. Черт. Джордж молчал. Молчал, когда Фред обиженно отвернулся от него после урока, молчал, когда они втроем с Ли уселись за домашку, молчал за ужином, молчал, когда Фред, сердитый и распаленный отправился на отработку. Молчал. Зато потом, когда Фред вернулся в спальню с окровавленной рукой наперевес, и надписью «Я не должен перечить учителям», на предплечье, Джорджа прорвало. Фред не знал, что можно настолько вычурно ругаться. На нескольких языках сразу. Даже на латыни. Теперь знает. А потом, сколько бы Фред ни отбрыкивался, не вопил о гриффиндорской гордости и чести, его за ухо потащили в больничное крыло, напомнив о гриффиндорском же слабоумии. Забинтованная рука уже не болела, но жутко чесалась, и Фред долго возился в кровати, силясь наконец уснуть, а потом, плюнув на все собрался было, зажечь «Люмос», но рот ему заткнули поцелуем, и на кровати пришлось изрядно подвинуться. А потом его обняли, и стало так тепло и хорошо, что про руку он совсем забыл. P.S.: просыпаться с чужими волосами во рту не очень приятно. P.P.S.: ты мне руку отлежал, придурок.