dark red

it seems like once again you've had to greet me with goodbye

Облачные киты проплывают над головой в шафраново-желтом около закате, в ботинках неприятно шуршит песок меж пальцев. Анасуй подцепляет узким носком ботинка камешек, и он высоко отлетает в скопище ракушек — Анасуй подбирает их целую горсть и идёт по песку дальше, оставив позади себя захлопнутую машину и Эмпорио, растянувшегося на заднем сидении под флисовым пледом. — Джолин! Скалы отбрасывают выкрик и несут дальше, Анасуй перебирает ракушки в руке, приглядываясь на каменистые выступы, может, где мелькнёт вынырнувшая из песка Джолин. Она не отзывается и приходится продолжать ее искать — в конце концов, он находит ее сгорбленной за одним из выступов. — Я тебя нашёл, ладно, но ты когда-нибудь начнёшь отзываться? Джолин оборачивается на звук голоса и тут же испуганно вскрикивает, Анасуй ничего не успевает сделать, как их накрывает волной прилива точно по пояс. — Ты пугаешь птиц, — иронично замечает Джолин на прогремевшую ругань за испорченный плащ. Анасуй вздрагивает в плечах и, накрепко зажмурившись, прижимает кулак ко рту. — Странно, я не заметила, как заработалась. Джолин собирает инструменты в мокрую сумку почерневшими руками, Анасуй тут же ее забирает, оттаскивает Джолин от ещё одной волны и дорвавшись наконец целует в нос и щеки — кожа у Джолин слезает струпьями и горит от соли и солнца. — От тебя пахнет моллюсками и лекарствами, фу, Анасуй, хватит, — Джолин выскальзывает из рук, пятится за камни снять обувь, как будто она и так не промокшая и убитая. К кроссовкам летят комки стертых носков, Джолин остаётся восхитительно босоногой — Анасуй нарочно отворачивается, в воздух замечая: — Я забрал Эмпорио из аэропорта. — Как он? — Джолин снимает через голову широкую рубашку, оставаясь в одних низко висящих рабочих брюках и сером топе с неизменными темными пятнами в подмышках. — Спит. — Ты даже не спросил? — Я не успел, — вздыхает Анасуй. Джолин смешливо фыркает, дёргает его за рукав и, распустив стенд на бесконечную струну, стягивает плащ под ноги. Море облизывает щиколотки и периодическими волнами заставляет отшагивать обратно к берегу. Анасуй не может пошевелить рукой, потому что Джолин обвила ее по сгиб локтя струной, распустив на это собственную кисть. Diver down тут же привычно ныряет ей под кожу, Анасуй чувствует через стенд, будто бы что-то изменилось, но Джолин все такая, это точно она — будь это вражеский стенд или ещё что-то, Анасуй бы точно это понял ещё раньше. — Мы плохие родители, да? — Джолин смотрит в воду, и струна сжимает сильнее, когда-нибудь рука счастливо отвалится от такого обращения. Анасуй поводит свободным плечом, не зная, как отвечать — навряд ли Эмпорио был рад, что ему вписались в графу мать/отец легкомысленную подростку и хладнокровного убийцу с длинным списком маний. После произошедшего они вправду постарались изо всех сил, чтобы не сделать хуже и себе, и ему. Разве что Джолин мерещится, что любая вода это протухший мясной суп из мертвых Эрмес и Джотаро. Это почти прошло, вот, можно стоять по колено в океане и ждать, когда очередной волной тебя завалит прямо в песок и мелкие гладкие камешки, чтобы вокруг головы пугливо закрутились блестящие рыбки, щекотно надкусывая омертвевшие клетки кожи. — Ты странная. — Почему? — Джолин чуть щурится, Анасуй такой серьезный, даже иногда смешно становится, начал бы носить очки вместо линз, совсем бы продыху от смеха не было. — Что-то внутри тебя… У тебя ничего не болит? — Не-а, — качает головой Джолин, целуя его в веснушки на носу. — Зайдём глубже? В распустившихся волосах теперь столько песка, что снова его будет полный дом — на подоконниках, в чайнике, под одеялом и между неровных стопок одежды. В их доме много моря, они словно бы превратились в вечно скучающих по глубине фанатиков — кораблики бултыхающиеся в стеклянных бутылках на растворах и пыли, раковины всех форм и размеров, раздобытые Джолин аммониты, которые не удалось продать. Где-то между обязательно будут смятые полотна инструкций, забытые колпачки сломанных ампул и полоски прозрачных пластырей. — Я так люблю тебя, Джолин, — Анасуй вцепляется в отвернутые от него плечи, убирает растекшиеся из прически волосы с лица, пока Джолин рвёт горько-солёной водой куда-то ему под руку. Она поднимается, чуть шатнувшись, кажется, что эхо опять сожрало ее имя, Анасуй завороженно повторяет. — Джолин. Она глубоко вдыхает — тело Анасуя будто бы полосовал безумец, она помнит, как наспех его сшивала стендом, лишь бы хоть что-то осталось, хоть кто-то остался. Шрамов, полученных за всех, невозможно много, они лежат на коже излюбленной сеткой — Джолин так привыкла к ним, это любовь, это любовь. — Это ужасно, но я все жду, когда ты перестанешь, насколько тебя ещё хватит, Анасуй? — Джолин отжимает волосы, стянув их в жгут. — Напомни, сколько раз ты был женат до меня? — Не так уж и много на самом деле, — Анасуй кокетливо отмахивается. — Но тебя я буду ждать, сколько захочешь. Эмпорио не просыпается, даже когда Джолин хлопает дверью и кидает шумно грохнувшую инструментами и окаменелостями сумку назад. — Такой хорошенький, — Джолин перевешивается через кресло поправить Эмпорио особо надоедливый рыжевато-золотистый вихор, лежащий прямо на ресницах. Он сразу перестает делать вид, что спит, и закрывает голову пледом от последующих любвеобильных атак. — Машину повести не хочешь? — риторически спрашивает Анасуй. Эмпорио задушенно кашляет вместо ответа, Анасуй довольно кусает щеку изнутри, чтобы не заржать. — Анасуй, господи боже, — Джолин отодвигает кресло, чтобы закинуть ноги на приборную панель. — Поехали уже, у меня полные трусы песка. — Ты не забыла их надеть, правда, что ли? — Мне штаны снять, чтобы ты проверил? — Как хорошо, что моей детской психике ничего не страшно, она и без того под основание разрушена, — жалобно скулит Эмпорио под нос, как раз когда начинает с шумными помехами лепетать радио. Машину кидает резко вперёд, а потом также назад — водит Анасуй отстойно, но остальные тоже не блистают умениями. Джолин не стукается о собственные колени лбом, только потому что пристегнулась, Эмпорио практически сваливается на резиновые коврики к щедро рассыпанным раковинам высохших от жары улиток, брезгливо фыркает и ложится обратно на сиденье. Пока не начался туристический сезон, в Морио удивительно тихо — в Нью-Йорке такого никогда не было, в закрытые окна всегда бился городской шум, как вертлявая птичка. Джолин иногда казалось, что приложившись ухом к полу можно услышать, как под землёй несётся поезд по кишке метрополитена. В Морио много чего нет, зато здесь никого из них искать не собираются — Анасуй из положенных по американским законам двенадцати и половину не отсидел, Джолин же хоть и могла бы добиться пересмотра своего дела, но обстоятельства сыграли в обход любого из выдуманных законов. Джолин заводит руку назад за кресло, и Эмпорио молча хватает ее за пальцы, пока радио шепчет only you, darling, only you, babe. Анасуй выкручивает колок, чтобы ничего кроме сердечного ритма и бьющихся друг о друга имитацией дождя трубок, висящих под зеркалом заднего вида, не слышать.

***

Морио никогда не был похож на конечную остановку, скорее на запыленную станцию с перебивкой по времени на пересадку — запрыгнуть бы в последний вагон и укатить ещё дальше. Эмпорио бросает сумку в своей комнате и открывает окно проветрить — здесь все как с прошлых каникул, коллекционные фигурки стоят нетронутыми, судя по остающимся аккуратным кружкам, когда их снимаешь с полок; пересыпанная лавандовыми шариками одежда дурно пахнет каникулярными неприятностями, в которые Эмпорио влипает с маньячным удовольствием. Работающий полицейским Хигашиката с дергающимся глазом приволакивает его под порог, Эмпорио шныряет в дом к заговорщицки подыгрывающей Джолин, а Джоске остаётся ругаться с Анасуем. Эмпорио полагает, что им нравится спорить с поводом и без, иначе почему они никак не прекратят этого делать каждый раз. — Извини, что не встретила тебя, шкет, — Джолин кидает стопку постельного белья на край матраса, затянутого только колючим покрывалом, задумчиво проводит пальцем по гладкой поверхности тумбочки у компьютерного стола, — м-да. Хочешь, можем отжать у Анасуя диван, тут пыльно. — Я уберусь завтра сам. — Не такой уж у него и страшный стенд. — Я походил разок с двумя правыми руками, больше не хочется. Джолин смеётся, щекой приложившись к чужому плечу — Эмпорио вымахал, ещё немного и будет выше Анасуя. — Пойдешь есть? Я слышу, как кто-то обжёгся и проклинает плиту, кто же это может быть. — Попозже, меня все ещё с дороги трясёт. — Ну хорошо, — понимающе хмыкнув, Джолин отстраняется, — мы на кухне, если что. Эмпорио отходит от окна с видом на темное соседское, слышит, как его пытающиеся выглядеть взрослыми дети о чем-то спорят и ложится на матрас — он точно удобнее продавленых задних сидений. Анасуй заботливо предлагал лечь в багажник, но потом вспомнил про покрышки, так что идея быстро накрылась. — Ешь, я зря готовил, что ли, — Анасуй входит без стука, бесцеремонно ставит на тумбочку супницу с рамёном, накрытую плоской тарелкой, и уходит. — Тут палочки и вилка на всякий случай, ещё вот чай, — Джолин кладет поверх тарелки приборы, рядом ставит кружку. Эмпорио задирает вихрастую голову и осуждающе глядит в упор, не моргая, чуть сдвинув тонкие брови к переносице. Джолин запоздало вспоминает.— Стучаться, точно. — Ага. — Повесь табличку. — Она висела. Джолин на секунду задумывается, молча кивает и закрывает дверь с требовательным «Анасуй, погоди, мы не закончили». Она задевает локтем сожравшую стену абстракцию, то ли купленную, то ли украденную, уже никто не помнит — может, это мутировавшая под влиянием стенда пресловутая табличка. Анасуй, гневно разобравший половину кухонного гарнитура на неопознаваемые детали, после того как его больно ужалило в ладонь раскалённое масло, меланхолично крошит на заготовки корень лотоса и бросает в уксусную воду. Джолин опирается о остаток стола, ненавязчиво дёргая нарцисовy расстегнутую до живота рубаху у плеча, он тут же отвлекается — как бы они не пререкались из-за гневных или ревностных вспышек Анасуя, он быстро от них отходит. — Тебе на смену завтра? Поспишь со мной? — Конечно, — отзывается Анасуй почти удивлённо. Джолин быстро целует его, сдерживая желание укусить в податливо мягкую нижнюю губу приоткрытого рта, чертит коротким ногтем крестик по обнажённому животу и, хитро скалясь, оставляет Анасуя так — он вечно чем-то заворожен в ней настолько, что может благоговейно застыть, уйдя в пену мыслей, ничего вокруг не замечая. Разобравшись с рутинными делами, которые если отложить на завтра, ничего с места не сдвинется, Джолин уводит Анасуя к себе — они спят раздельно из-за разных графиков работы, чтобы не донимать друг друга напрасно, на сон и так остается иногда слишком мало времени. — Придется поставить обратно дверь в туалет, как думаешь? — Эмпорио может ходить в туалет в торговом центре, если что-то не устраивает, — Анасуй скрещивает руки на груди. Джолин хихикает, просунув холодную ладонь под подушку. — Ну Анасуй, — Джолин стягивает пальцы у него на шее в стальной узел, когда адамово яблоко ухает от судорожного глотка вниз. Анасуй блаженно прикрывает глаза, выдыхает еле слышное «ладно». Джолин ложится подле, отводит его волосы, чтобы не прижать ненароком, Анасуй кладет голову ей чуть выше плеча, накрывает широкой ладонью грудную клетку — меж пальцев умещается тоненькое распятие, спрятанное под тканью футболки. Diver down разворачивается у Джолин в теле бессменным защитником, все ещё находя ее странно чужой — пару месяцев назад, когда Анасуй снимал ее со скал с противоположной стороны пляжа, Джолин была чуть другой. — Не дави так, — Джолин недовольно хмурится, отчего Анасуй мгновенно убирает руку. — Извини-извини-прости. — Ничего, просто тяжело стало, — Джолин вдыхает. Под ободком плафона журчат набившиеся к погасшему уже свету жесткокрылые. Джолин закрывает глаза, отворачиваясь к потолку, чувствует, как Анасуй спускается по ее руке собственной, минуя выцветшую татуировку сатурнии с кинжалом вместо тельца, в конце касаясь низа живота. — Я так люблю тебя, — Анасуй говорит это слёзно, будто ему больно — больнее, чем тревожно оглядываться на закрытую дверь, не в силах унять чужую истерику. Джолин опускает подбородок ему на голову, ерошит почти высохшие волосы, все ещё пахнущие морским берегом, гладит по рубцу выше солнечного сплетения — когда-то там не было сердца. — Так люблю, тебе страшно? — За тебя разве что, — прикосновение отзывается электрическими мурашками, практически отпечатывается, Джолин сжимает запястье Анасуя, поднимая его руку к своему лицу — целует в ладонь, иногда зажимающую ей рот до кровавых отпечатков зубов. Спи, любовь моя, ненасытная calyptra thalictri, пьющая кровь и слёзы. Звонок будильника назойливо проскальзывает в ухо и щекочется в нем, пока Анасуй, не смазав ладонью по месту рядом с собой и не найдя Джолин, раздражённо не швырнет мобильный. Вместо небрежно брошенной у матраса одежды остался песок, тут же прилипающий к коже ступней, выдернутая незамеченной из-под тела кровавая простынь валяется поверх одного из мятых рабочих врачебных халатов в корзине для белья. — Джолин, — Анасуй зовёт ее в каждой комнате, их немного, но затаиться в любой можно на ура. Эмпорио спит на его диване, сжавшись в два раза, чтобы не занимать много места, и закутавшись в лёгкое одеяло полностью, словно хризалида, Анасуй только презрительно фыркает, выходя на порог. Около ступенек в облезшей краске уже стоят бутыли с молоком, вдалеке мчит почтальон, треща в новый звонок на прямом руле велосипеда. — Джолин? — на ней спальный минимум и кроссовки на босую ногу. — Что? Всю ночь со скал выбиралась, почему ты меня не забрал? — Джолин смотрит тяжело, отчего резкие черты ее лица становятся грубее. Анасуя нервно передёргивает от недосыпа. — Ты же шутишь? Она закатывает глаза, привстает повыше, тянет руки к его шее, мягко касаясь кожи под каскадом волос, чтобы поцеловать вместо ответа. А это Джолин, разумеется, это Джолин — ныряющий в самое нутро diver down не даст соврать, но отнимая чужой урон, Анасуй чувствует, как у нее изнутри что-то тянет и выкручивается, как при сильно болезненных месячных. Танцующие песочные девочки с глазами из раковин улиток и щеками спиралями аммонитов — у Джолин катятся по лицу морской горечью градины слёз, Анасуй поднимает ее за талию, пока совсем от бессилия не рассыпалась в соль и песок, и забирает себе с неё очередной рубец. Мне так жаль, мне так жаль. — Ты ни в чем не виноват, Анасуй. Анасуй думает, что это ложь.