rotten boy; grotesque romance

раз.

Столкнулись мы друг с другом ровно пять лет назад, в плохо освещенном букинистическом магазине, послужившем мне пристанищем от зимнего дождя. Классическая, заезженная до дыр ванильная сцена: четвертый проход слева, отдел исторических романов. Ветхие корешки книг крошились под пальцами, когда я проводила по ним в поисках давно уже прочитанной-перечитанной "Графини де Монсоро". Его тонкие, узловатые пальцы потянулись за желанным томиком за секунду до моих. Казалось, он даже не заметил клишированной сцены, лишь повернулся в пол-оборота, позволяя мне зацепиться за его ресницы, за льняно-русые волосы и россыпи веснушек-солнечных поцелуев на носу, одарил теплым взглядом и в ту же секунду потерял интерес к моей особе в старом пальто из секонд-хенда. Он ушел, а я осталась стоять — окруженная пылью, лишенная им всяких слов и любимой книги.

два.

Я встретила его еще раз — спустя февраль, на удивление теплый, на крытой парковке за семнадцать шагов от дома, которую посещала по вечерам в наушниках. Чей-то скейтборд самовольно покинул хозяина и болюче врезался в мою лодыжку. Мне хватило одного взгляда, чтобы узнать владельца округленных от растерянности глаз. Мой недавний незнакомец из библиотеки. По локтям его стекали полосы краски неразличимого оттенка. На стене проявлялся неестественно изломанный силуэт существа, тревожно напоминающего полубабочку-получеловека со страниц странной детской книжки. Позже он скажет, что рисовал свой сон. В тот момент, однако, я была слишком впечатлена пугающими линиями рисунка, чтобы спросить у его автора хоть что-то. Сам он, между тем, сбивчиво извинялся за доску и мой синяк на ноге. Его теплые глаза той ночью сияли дионизийским безумием. Потому, спешно извинившись, я оставила парковку и ее художника за своей спиной. Два часа спустя, греясь под любимым пледом на границе объятий Морфея, я убеждала себя в незначительности этого эпизода, и яростно запихивала идею о знакомстве с сомнительным юношей подальше.

три.

Царица Судьба была жестока, когда решила столкнуть меня с ним снова — в центральном парке. Солнечный свет тогда внезапно перестал падать на страницы книги, вынуждая меня поднять голову от литературных приключений — и в то же мгновение столкнуться с уже знакомыми глазами цвета августовской ночи. В тот день он сказал, что узнал меня: девочку из библиотеки, девочку, к которой убежал его скейт. У него был теплый голос с надтреснутым 'ка' на выдохе. Он тонул в расплавленном золоте юного весеннего солнца, а я не могла отвести взгляда от него, от маленькой родинки под глазом, от острого резца — правого верхнего, чуть выпирающего поверх сойеровской улыбки. В тот день я узнала о таинственных сокровищах, что скрывает в себе от чужого взгляда парк: необычной формы камнях, потерянных монетах, птичьих перьях и "счастливых" желудях. Мой теперь уже знакомый незнакомец водил меня по парку, выискивая все новые находки, прикалывал к своим медовым волосам листья и заливисто смеялся над моими неловкими шутками. В тот день я была близка к безрассудству ровно настолько, чтобы позволить себе влюбиться.

***

У меня было семь месяцев, с марта по сентябрь, чтобы узнать все путанные узоры его привычек, сейчас знакомые до боли, и полюбить их. Мы делили бумажные стаканчики с травяным чаем, на кромке которых оставались следы его бальзама для губ. Он целовал меня, смешливо вынуждая угадать запах очередного тюбика. Я притворялась, что не знаю каждый из них наизусть, и крала все новые россыпи поцелуев с химозным привкусом вишни-персика-арбуза, самовольно переходя с губ на маленькую, трогательную родинку под левым глазом, с трепещущих ресниц на острый свод ключиц. Он любил захватывать в плен мои пальцы, снимать с каждого кольца и играться ими, грея в ладонях. Посмеиваясь, забирал из рук стопки книг и провожал до дома, а потом, в комнате, затягивал в вальс, неловко отдавливая мне пальцы босыми ступнями. В библиотеку мы ходили вместе — каждую первую пятницу месяца, просто так. Он переплетал наши ноги под столом, а я кормила его кусочками горького шоколада, смеясь с его по-детски разинутого —"аам"— рта. От него пахло пылью летнего вечера и выпечкой из кофейни напротив его дома. Иногда в эту палитру воровато-спешно вплетался ядовитый запах краски. Так пахли его сны, удивительные, запутанные, оставленные ночами на холодных поверхностях дорог и стен. Стремился ли он забыть их, или желал увековечить — этого я не ведала. Лишь молча обнимала, отгоняя призраки существ, населявших его сознание, и собственные тревожно кричащие мысли. Он любил слушать подкасты об убийцах, попавших в историю мира, и пересказывать мне их в теплом и безопасном свете кухни, пока я готовила нам картофельные оладьи. В углу его комнаты пряталась усыпанная детскими наклейками гитара. Он отправлял мне аудиозаписи в два ночи, на которых выбивал из своего инструмента тоскливые звуки; на просьбы идти спать отвечая новыми сообщениями, где напевал стихи Маяковского под аккомпанемент отчаянных нот. Его образ, нежно обхватывающий гитару, неизменно вызывал у меня смешок умиления. Однажды в августе я осталась у него на ночь, чтобы увидеть Персеиды. Мы сидели на кухне, я — на столе, он — на полу, и читали по ролям отрывки "Вина из одуванчиков" в духоте летнего вечера. Когда звездопад начался, и можно было проследить взглядом призрачные, скрытые завесой городских выхлопов созвездия, он водил меня по небу и знакомил с каждым: Андромеда, Волосы Вероники, Северная Корона. Той ночью каждый из нас загадал падающим звездам по желанию: смешно зажмурив глаза, он шептал о чем-то себе под нос и по-детски двигал губами; я бросала на него вороватые взгляды и молила холодные светила позволить нам быть счастливыми. На рассвете я нашла его в ванной комнате: он стоял на голом кафеле босыми ступнями, тихо беседовал с собственным отражением и пытался подровнять челку затупившимися ножницами с синими ручками в виде птицы. То была Синяя птица, приносящая счастье и удачу; удачно постричься она ему, тем не менее, так и не помогла. Мне оставалось лишь жалостливо целовать пережившие пытку пшеничные пряди, пока он обнимал меня за талию и утыкался носом куда-то в шею. Временами, под холодным светом звезд, его глаза алели судорожным безумием, путая мои мысли и заставляя внутренне кричать от страха. Я боялась его. Я боялась за него. Этот страх цеплял меня своими конечностями ровно на мгновение. Ведь по утрам он гладил мое лицо с щемящей душу нежностью, ампутируя все ночные тревоги тонкими пальцами. Страх таял под натиском теплых поцелуев с привкусом шоколадного мороженого. У меня было семь хмельных месяцев, с марта по сентябрь, чтобы чувствовать себя отчаянно, по-дурацки счастливой. На рассвете октября, восьмого месяца, Царица Судьба скучающим жестом завертела нас двоих в своей жестокой пляске.

***

Он родился на пятый день октября, на границе ночи, когда ведьмин час перетекал в восход солнца. Идеальное время для такого, как он: тьма сменялась светом, последние теплые ветра лета сталкивались со сквозняками грядущей зимы. На четвертое октября, за день до своего дня рождения, он запланировал вечеринку, на которую пригласил всех друзей и знакомых. Было... громко. Было душно. Было с привкусом алкоголя. Не ожидавшая шумного праздника, я скрылась в темном углу гостевой комнаты с бокалом гранатового сока и молчаливо прислушивалась к взбудораженным взрывам смеха именинника. Красть его себе в этот вечер мне не хотелось. За час до полуночи расхристанные знакомые подтащили меня к такому же одиноко стоящему в тени молодому человеку, убеждая в необходимости веселого времяпрепровождения. Он был чрезвычайно мил в общении, а я не видела ничего плохого в том, чтобы скоротать время в приятной компании. Казалось совершенно естественным протянуть юноше руку в ответ на приглашение потанцевать. Чужие пальцы обхватили мою талию и затянули в ритм вальса. Казалось совершенно естественным завести вежливо-пустую беседу между, вынужденно склоняясь к уху собеседника в попытках перекричать музыку. Неестественным казалось обжигающее ощущение чьего-то взгляда на коже, преследовавшее меня на протяжении всего танца. Не выдержав напряжения, я попросила своего знакомого перейти в другую комнату, где людей было значительно меньше и где можно было перевести дух. Праздник продолжался. Моим подарком стала связаная своими руками шапка в виде лягушки с забавными черными глазками-пуговками. — С днем рождения, — шепнула я ему, целуя трогательный завиток волос на виске. — с днем рождения, мой маленький принц-лягушонок. Он скалил зубы в веселой улыбке, но молчал — и молчание это было темным, давящим. В уголках сознания поднимала уродливую голову тревога. Я вглядывалась ему в лицо, силясь найти в глазах знакомую искру ядовитого недовольства, и не находила. Праздник подходил к концу. Часы в прихожей отсчитывали последние пятнадцать минут второго, когда гости покидали квартиру, спеша по домам. Я благородно осталась, вызвавшись помочь с уборкой. Не чувствуя подвоха, когда он спросил меня о том, как я провела вечер и с кем познакомилась. Теплый отсвет лампы играл на гранях хрустальной посуды, которую мы на пару мыли, и на его коже. — В целом, ни с кем особенным. Мимолетные знакомства, да и только. Волны страха захлестнули меня с головой, лишь когда он выхватил почти вымытый стакан из рук, заламывая запястье, и потребовал не лгать. Тонкое стекло от давления лопнуло, рассыпалось по раковине крупными кусками. Один из осколков застрял в его безымянном пальце. Теперь останется шрам. Казалось, разбитый стакан успокоил его. Он покорно пошел за мной в ванную комнату, позволил вынуть стекло и обработать порез. Перед тем, как наклеить пластырь, я мягко поцеловала ранку, утихомиривая собственное бешено бьющееся от страха сердце — и вздрагивая от неожиданности, когда его холодный, жесткий голос почещиной раздался в пространстве: "скажи мне, где именно ты целовала так Его?".

***

Холодная вода обжигала горло, не позволяла дышать, заливала лицо. — Почему я не могу запереть тебя дома, посадить на цепь, навсегда сделать только своей? Болели ребра. Болели руки. Судорога выгибала спину, оставляла на теле синяки. — Они смотрят на тебя, они всегда смотрят на тебя, пачкают своими взглядами. Почему ты не хочешь принадлежать только мне? Его руки крепко держали за челюсть, прижимали к стене, не давая увернуться от холодного душа. Краем замутненного сознания я отметила пластырь на его безымянном пальце, успевший сморщиться от воды и отклеиться от пореза. Его дыхание обжигало шею, пока он шептал мне на ухо свои жестокие вопросы. Ответь мне, ответь мне, как называл тебя твой новый знакомый, к которому ты так сладко прижималась во время танца. Куда ушли вы, когда ты почувствовала мой взгляд. Где именно чужие губы оставили на тебе свои следы. Отвечай, маленькая дрянь, скажи же мне. Слезы спазмом сжимали горло, не позволяли вымолвить ни слова. Поток холодной воды наконец схлынул, давая возможность вдохнуть. Воздух неожиданно обжег легкие. Отчаянно кашляя, я рухнула на дно ванной. С трудом пришло осознание, что меня подняли на руки, неся в хозяйскую спальню. Ребра хлестко ошпарило болью, когда он небрежно бросил меня на испачканные простыни кровати. — Кажется, кто-то из гостей на вечеринке успел здесь знатно повеселиться. Может, это были вы? Ну? Кто он? Кого ты предпочла мне? Пожалуйста, мелькает в замутненном сознании, перестань. Я люблю тебя, я люблю тебя, остановись. — Но не волнуйся, — слышу, как ткань рубашки рвется под его пальцами. — я сотру любые следы чужих рук, перекрою их своими. Ты должна принадлежать мне, только мне. Почву словно выбивают из-под ног, когда я чувствую на шее поцелуи — ранящие, болезненные, оставляющие после себя соцветия синяков. Срываются с губ задушенные всхлипы, пока он царапает ключицы резцом — правым верхним, помню наизусть. Прикусывает кожу, зализывает через секунду. Выводит мокрую дорожку укусов от груди до тазобедренных косточек. Надежда на то, что все закончится, медленно тает под крепкой хваткой. Колени разводят в стороны, и я чувствую, как он покрывает мои бедра жестокими поцелуями. — Отныне мы не расстанемся, никогда, никогда больше. — шепчет мне в ухо хрипло, надтреснуто. Серебристый блеск со стороны прикроватной тумбочки привлекает мое внимание, пока застывшее тело хладнокровно вбивают в испачканные простыни под аккомпанемент мокрых, хлюпающих звуков. Мне удается дотянуться до неизвестного предмета ровно в тот момент, когда он с хриплым рыком, все еще во мне, финиширует. Кончиками пальцев чувствую острое лезвие находки и, зажмурившись, вгоняю ему в шею. Отчаянный, звериный вопль боли разрывает барабанные перепонки. Гротескно-багровая кровь фонтаном заливает мне рот и стекает по локтям. Панически сглатываю ее, солоноватую и теплую, отбрасываю бьющееся в судорогах тело на пол. Падаю на колени рядом с ним, стараясь не закричать от страха. Серебристым предметом оказываются ножницы, изящные, острые,— мимолетно отмечаю, что он их заточил,— с ручками в виде птицы. Синей птицы, приносящей удачу и счастье. В горле зарождается смех: истерическая смесь ужаса и облегчения. Где-то в гостиной звенит увертюрой Чайковского будильник, отмечая время: четыре утра. Час его рождения. Склоняюсь к еще теплому телу, заключая в объятия. Слизываю багряные пятна с родного лица, обнажая померкшие веснушки. — С днем рождения, — шепчу я ему, целуя слипшийся от крови завиток на виске. — с днем рождения, мой маленький принц-лягушонок.