Усталый скрип ночной кирзы

      Августовская ночь застыла в тишине блеклых огней фонарных столбов. Нет, совсем могильного безмолвия не было — ночь шептала шелестом побитой градом березовой листвы, дальним, эхом отдающимся собачьим лаем, звуком шагов по мокрому от дождя грунту и… Скрипом. Устало скрипела в ночной тишине погашенная, погнутая временем кирза армейских берец с заломами, словно шрамами в напоминание о былом. Эти берцы блестели в фонарном свете, будучи от души начищенными, натертыми кремом и лосьоном, да так, что их запах неизменно витал в воздухе, когда я их носил. Они, зашнурованные «накрест», с обхватом свободных концов шнуровки вокруг голени, надежно фиксировали голеностоп, позволяя ощущать себя идущим в, поистине, монументальной обуви. Но что главное, эти берцы даже старше меня…       Их носка сейчас — второй шанс обуви, видавшей пески дорог Кандагара, военную часть в Казахстане и дембельский эшелон. Второй шанс обуви, в которой мой отец поседел в двадцать лет.       Ритмично поскрипывала видавшая виды кирза, печатал следы на влажном песке протектор подрезанной подошвы, катился гаснувший день к началу нового, еще не проснувшегося дня.       Тихая ночка выдалась, скромная, даже. На темно-синем полотнище неба, затянутого тучами, не было ни звезд, ни луны. Даже месяца какого-нибудь скудного не было. Чистое небо оставило нас, по крайней мере, до ноября. Да, днем лило несчадно. С тем, как неслись по ливневкам потоки воды от проливных дождей, смывая все, что накопилось в грязных магистралях за месяцы, можно было сказать, что природа отрабатывала всю сухость и пекло первых двух месяцев лета. Ну и будь что будет, мне так даже нравилось.       Меж тем, зацокала облепленная песком подошва, сверкающей маленькими каплями на носках обуви -начинался выложенный плиткой мостик. Затих пруд в молчаливом кругу кустов осоки, онемел он, с погруженными в воды лапами развесистой ветлы, лишь лениво покачивал сломанную дубовую ветку с рваным краем, постукивая ею о кусок кирпичной стены обрушившегося цеха.       Трещали кузнечики, сверчки общались в кистях и зарослях рогоза и осоки. Они, где-то там, решали вопросы своего, маленького и недосягаемого для простых людей мира. А уж о чем беседовали они в столь поздний час, и вовсе загадка.       Не видать уж меченых гусей и уток. Не мелькают над глянцем с вкраплениями ряски крылья и хвосты, покрытые щедрым слоем типографской краски, или зеленки. Не слышно над водою с рыбным запашком гуленья и галдежа плавающих, как галеры птиц.       Пусть и молчал водяной глянец, но не кис во мраке ночном. Стройный, по меркам монтажников, ряд фонарей-швейцаров, словно добрая прислуга освещал дорогу всякому путнику, шедшему в поздний час по мосту, а вместе с тем, их копии, что часто качались вместе с водяной рябью, фотографично печатались на водяном зеркале. Сглаженные кубы пластмассовых плафонов дарили ночи мягкий, теплый свет, падавший на пруд, поколотою временем плитку, да сверкавший гирляндою на каплях, тут и там державшихся на тронутой ржавчиной краске скудных и тонких перил из профильной трубы.       Скромно подул навстречу ветерок. Освежилась голова, немного вспотевшая в плотном капюшоне, качнулись пряди волос, местами взявшиеся маленькими шипами, качнулись в такт ветру шнурки капюшона. Теплый ветерок был, не злой. Сейчас еще пока щадит, не задувает в лицо, пытаясь стать непроходимой стеной, не подгоняет тебя, как баркас в шторме, пиная в спину потоками, отчего ты, словно сам себе парус, пытаешься удержать равновесие на побитом ломами рабочих слое зимнего льда. Этот ветер, скорее напоминание о былых теплых днях. Днях ушедших, оставшихся в прошлом.       Цокала подошва и когда плитка кончилась, пусть и совсем недолго — я переходил дорогу. Меня встретил парк. Обитель отживших свой век тополей, которые, будучи опиленными до ствола, выглядели как человек, носивший прическу афро, но побритый налысо. Переплетения тропинок, беседки со слоем шелухи семечек и окурков, все это лежало под сводом церковной колокольни, которая вместе с храмом покоилась за кирпичным забором. Неприглядное, на самом деле соседство, но красоты скромных сводов храма, видевшего еще годы царя, это не отнимало. Покачивал ветер плетеные колокольные штряхледи, но не мог он заставить колокола звучать так, как заливаются они во время воскресного перезвона. И в тот миг только крест на вершине церкви мог видеть, как я задержал взгляд на бревенчатой колокольне, все ближе подходя к моему месту назначения.       В эдакой «проушине» между зданием супермаркета и парком сразу зазвучала та остаточность дневного шума центральной улицы. Свистели и выли блоки кондиционеров, чьи винты размеренно крутились в переплетении прутьев защитной решетки. Последние автомобили проезжали по дороге, сверкая фарами и габаритами, шумели деревья над головой.       Окна супермаркета освещали сырую землю возле магазина, и сильно били в глаза мне, привыкшему к темноте. Они были намного ярче уличных огней, но все же, именно магазин был моей целью. Замедлив шаг, я неспешно побрел мимо здания, ненароком заглянув в окно и заметив напротив кассы знакомые мне черные хвосты. Да, она там.       Проводив взглядом одинокий внедорожник, скрывшийся во дворах двухэтажек, я встал у входа, привалившись к перилам пандуса. Две минутки оставалось до закрытия, значит она успела вовремя. А уж потому, что она выходила, вовремя успел и я.       Силуэт ее все приближался, она накидывала на плечи рюкзак. Все яснее и ближе становились родные черты лица, а после, со свистом упора открылась дверь и она ступила на крыльцо магазина, сразу меня не заметив. Улыбнувшись, я сделал шаг из тени, навстречу ей и сказал:       — Лена.       Она заметила. Не ожидала, пусть и не испугалась, но на секунду округлила зеленые глаза, а после расплылась в улыбке и в два шага преодолела расстояние между нами.       — Привет, солнце. — Поприветствовал я девушку, чмокнув в губы.       — Привет, Кеша. Ну я ведь сама хотела сбегать за всем, ты то чего пошел? — Сказала она, улыбаясь, когда мы неспешно шли к парку.       — Да, чего-то сидеть неохота было, да и ночь сегодня красивая. — Ответил я, взяв ее за руку.       Красивая… Действительно, красивая. И ночь и Лена. И тихая такая же. И как-то даже слов не нужно было, что в мерном гуле кондиционеров, в шелесте деревьев, что просто в тиши парка, в который мы вошли. И почему-то хотелось, чтобы это подольше не заканчивалось, чтобы вожделенный просмотр фильмов в обнимку, с поеданием купленных снеков был отложен немного дальше. Чтоб эта тихая ночь приняла нас в свои объятья.       Проходя по тропинке в тени колокольни, я взглянул на небо… И тут же сказал:       — Лена, смотри. — После чего показал рукой туда, куда сам смотрел.       Девушка подняла глаза и увидела то, что плотное ватное одеяло туч было вспорото, и сквозь это рваное отверстие на нас смотрели звезды. Казалось, еще недавно совсем затерянный небосвод дал нам, одинокой паре в этой ночи узреть свою частичку, словно прорвался он чрез эту твердь именно для нас.       Глядя на это, сам не заметил, как обнял Лену и мы, стоя друг напротив друга, еще долго глядели на сверкающие огоньки далеких небесных тел. А опустив взгляд на брюнетку, я поцеловал ее. Долго, нежно, так, как давно этого хотел. Оторвавшись от меня, она сама обвила руками мой торс и положила голову на плечо, тихо сказав:       — А правда, красивая ночь сегодня.       Улыбнувшись такому, приятному и мне, выводу девушки, я ответил:       — Да, это точно… — А, помолчав добавил — Но ты, Лена, красивее…