Берлин

      Искусство — понятие растяжимое. Субъективное. У Флаке были свои взгляды на искусство и то, что называют "правильной красотой". В альбоме Кристиана нет места этой правильной красоте, вместо неё — лица, которые хотелось бы видеть поменьше. Люди-карикатуры, гротескные пародии самих себя: мёртвые дети, покрытые трупными пятнами, умирающие женщины, счёсывающие изломанными ногтями ранки на руках, избитые бездомные и наркоманы, страдающие от ломки. На бумаге последние разрывали свои сухожилия, пытаясь заглушить одной болью другую. От всех этих лиц так тошно, так тошно, что вот-вот вырвет, но рвать будет не желудок, а душу.       Лоренц проснулся в берлинском метро. Очки сползли на самый кончик носа, а носоупоры болезненно впились в переносицу, заставив скривиться. От продолжающегося стука колёс и долгого пути неприятно ныла голова. В руках Кристиан сжимал лямку сумки с конспектами. Какой сейчас год? Шестидесятый? Восемьдесят девятый?       Да как-то не важно.       Всё вокруг всегда было и будет однообразным. Не серым и тусклым, без единого намёка на яркие оттенки, а именно однообразным. По правде говоря, Берлин никогда не был серым или невзрачным городом, как и сама Германия. Наоборот, днём она пестрила различными красками, привлекала иностранцев и множество туристов. Но красота сгущалась, стоило увидеть на очередной остановке парочку спящих полумёртвых торчков или бездомных, которых выгнали из собственных домов.       Мимо него прошёл попрошайка. В трясущихся руках он держал дырявый бумажный стаканчик из-под кофе. Вроде бы, недавно был он кем-то известным. Пользовался славой и большим спросом. Как он опустился до такой жизни? Откуда у него столько шрамов на руках и исколотые вены? И что должно произойти, чтобы человек добровольно подсел на тяжёлые наркотики?       Не одним героином и алкоголем была Германия полна*: был и амфетамин, так нравившийся жителям Саарбрюккена и Райкьяике, и метамфетамин, болезненная любовь к которому процветала в Эрфурте, Хемнице и Дрездене, и кокаин. В Бристоле и вовсе в день потреблялся один грамм на тысячу человек. Ужасно.       Женщина, сидящая рядом с Флаке, изредка вздрагивала во сне. Она не то обнимала себя, пытаясь согреться, не то баюкала больную руку. Под толстым слоем тонального крема на лице был заметен синюшный фингал, а на губах было несколько ранок. Её избивают дома. Почему она не уйдёт? Она привыкла? Или её вторая половинка запрещает ей это делать?       Подмечать такие детали и переносить их на бумагу Лоренц научился с самого детства. Родители пугались, спрашивали, почему он рисует подобное, но Кристиан пожимал плечами. Пошло до того, что совсем юного Флаке отвели к школьному психологу. Тот списал всё на воображение и раннее взросление. С тех пор никто не обращал внимания на исчёрканные блокноты и изрисованные страницы черновиков, с который провалами в глазах смотрели карикатуры-люди.       Парень сидящий напротив не особо сильно и выделялся из толпы, качал головой в такт музыке в наушниках и изредка что-то мычал, подпевая. Может, всё дело в его крашенных волосах? Или откровенно идиотском прикиде, который приковывал взгляды некоторых сидящий и заставлял шептаться?       Руки потянулись к блокноту и маленькому карандашу в сумке. Штрих за штрихом и на некогда белоснежном листке бумаги теперь сидел незнакомец, игнорирующий взгляды остальных. — Эй, парень, — Флаке поднялся со своего места.       Лоренц не любил вырывать скетчи из старенького блокнота, даже учитывая корявость некоторых эскизов и перечёркнутые линии, но в этот раз он сделал исключение. Этому парню не место среди отвратительных лиц и фигур. С сожжёнными дешёвой краской волосами и странным вкусом он не вписывался в атмосферу города, обдолбанного психотропными веществами. — Ты мне? — он поднял голову на подошедшего тощего незнакомца и, ради приличия, вытащил из уха наушник. Из динамика доносились песни группы KISS. — Это тебе, — было бы настроение, Флаке бы съязвил в ответ, но в этот раз просто кивнул и протянул рисунок. — Спасибо, — парень улыбнулся уголками губ. Кажется, его не смущали странные силуэты на бумаге, которые пристально наблюдали за ним. — Красиво рисуешь.       В этот момент на весь вагон прозвучал голос машиниста. Конечная. Лоренц поспешил к выходу, не оглядываясь назад и поправляя сумку на ходу.       Погода на улице не радовала. Дождь барабанил по козырькам домов, стучался в окна. На небе больше не было приятного греющего солнца, его место заняли большие грозовые тучи, слякоть и ливень. Оставившему зонт на работе Флаке непогода не сулила ничего хорошего, только возможную простуду. — Блять, — разочарованно пробормотал Кристиан. — Не простудись, задохлик.       Над головой раскрылся зонт. Лоренц, стискивая худые плечи длинными пальцами, оглянулся. Рядом с ним стоял тот самый парень с цветными волосами и, похоже, уходить не спешил. Из кармана его старой кожаной куртки торчал уголок рисунка. — Пошли, я здесь недалеко живу. Отогреешься и такси закажешь. — Денег нет. — Тогда останешься до завтра.       Когда-нибудь он встретит свою смерть в обторчанном городе, в чёрной подворотне между огромных магазинных витрин, куда не проникает свет уличных фонарей и фар. Когда-нибудь его убьют, прирежут, потому что в карманах не будет бумажника с деньгами, или застрелят, как свидетеля. Когда-нибудь. А сейчас он стоял под зонтом малознакомого человека, который, в отличии от остальных, выглядел не так страшно. И видеть его хотелось чаще.