Посиделки у костра

      Ухнула сова над головами, зашелестели ветки одинокого дерева, потревоженные порывом игривого ночного ветерка. Он же снёс вбок дым от костра, разложенного путниками среди остатков разрушенного временем каменного дома. Кирпичи хоть и выглядели старыми, но, на удивление, не потеряли своей белизны, лишь обросли мхом и вьюнком. Несмотря на отсутствие крыши, среди невысоких каменных стен было уютно. Вечер был тёплым, компания — хорошей, а скорый ужин, что булькал в котелке над костерком, и вовсе поднимал настроение.       Нэйлен помешивала в котле жаркое, задумчиво глядя поверх стены на ночное небо.       Используя в качестве подставки большой плоский камень, Сид размеренно, с видимым удовольствием тюкал топориком, разрубая на части большие кругляши сухого каштана.       Виринея, натягивающая новую струну на гитару взамен порванной, хихикнула, обернувшись на мужа:       — Кто-то, я смотрю, увлёкся, ммм?       Гарлонд стоически проигнорировал подколку и молча продолжил тюкать.       Дева-дракон с улыбкой покосилась на них.       — Пусть. Нам нужен запас дров. Ночью будет прохладно.       — Ты чуешь? — пытливо глянула на неё мико’те. Нэйлен кивнула.       Из-за стены вышел Найрэт. Виринея не могла заставить себя называть его по-новому, Ловрентием. По её мнению, это имя совершенно не подходило гибкому рыжеволосому мико’те с разноцветными глазами. Тот подошёл ближе, поддёрнул широкие штаны, сел у костра на корточки. Встретился взглядом с Нэйлен и протянул ей на ладони пронзительно-алый бутон гибискуса.       Та помедлила, отложила ложку и осторожно взяла его.       Виринея расплылась в улыбке и поспешно отвернулась, чтобы не смущать Фламмвёров излишним вниманием. Настраивая гитару, покрутила колки, мурлыкнула себе под нос пару нот. Вздохнула с досадой на себя — пальцы были словно одеревеневшими, очень уж давно она не играла.       Подошёл Сид, сунул в костёр пару полешек, опустился на расстеленную женой свою старую куртку. Спустя пару часов он завернёт в неё уснувшую Виринею, прижмёт к себе свою драгоценную девочку и будет размышлять о своём, не смыкая глаз, пока в середине ночи не передаст вахту Ловрентию. А пока, опершись спиной о стену, он просто с улыбкой смотрел, как она перебирает струны.       — По лазоревой степи ходит месяц молодой...       Нэйлен вздрогнула, подняла голову. Откуда бы уроженке Эорзеи знать эту песню, рождённую на такой далёкой, отсюда не видной Земле? А та, тем не менее, пела, уверенно и протяжно, вела мелодию, ни разу не запнувшись ни в аккордах, ни в словах.       — ...обручью костра навеки верна... тебе не сестра, тебе не жена...       Дева-дракон вдруг сообразила, откуда. Глянула на мужа. Ловрентий поймал её взгляд, без улыбки кивнул. Да, это он научил. Пел её лишь однажды, а Виринея ведь запомнила все слова, подобрала музыку, и песня эта стала повторяться у ночных костров снова и снова.       — Дай, — потянулся Найрэт, когда последний аккорд затих в пальцах Арьянен. Та послушно отдала гитару и поморщилась, потирая отвыкшие от игры пальцы. С благодарной улыбкой приняла у Нэйлен миску с едой, протянула вторую такую же Сиду, разломила пополам хлебную горбушку.       — В окне зимы костёр так светел, что сквозь него мерцают сны.       А снег — всего лишь белый пепел, не долетевший до весны...       — Лени, остынет, — ласково перебила Нэй. Тот отложил гитару, принял в руки миску. Несколько минут все молчали, уписывая жаркое. Потом Вири подхватила котелок, грязные миски и ушла в темноту. Вернулась, когда за неё уже начали волноваться, с довольным лицом и котелком, полном родниковой воды. В верхней из сложенных стопкой мисок лежала связочка пахучих травок, ради которых мико’те и задержалась так сильно в пути. Дождавшись, когда закипит вода, она кинула связку в котелок. Спустя несколько минут по поляне разнёсся свежий, насыщенный, чуть горьковатый травяной запах, проясняющий голову и бодрящий тело.       Найрэт вновь схватился за гитару:       — Рассказать вам сказку?..       — ...про белого бычка, — лукаво перебила Виринея.       — Иди ты со своим бычком! — ругнулся он, тем не менее, улыбаясь шутке. — Про короля и трёх сыновей.       — Расскажи, — живо отозвалась Нэйлен. Она-то, конечно, уже знала эту сказку, но готова была слушать снова и снова. Лени шутливо побренчал струнами, сел, сложив ноги калачом, оперев гитару о ногу, выждал паузу и заговорил, сопровождая речитатив мягким перебором струн:       — В краю, средь гор и цветущих долин,       Текла река, исчезая вдали.       Прекрасней не было страны,       Где рождались баллады и сны...              В дорогу звал глас таинственных гор.       Три сына там покидали свой дом.       Один был горд, другой — упрям,       А третий был сердцем смирён.              Слова Отца были грусти полны:       «В любви моей вы росли, как цветы.       Что ждёт вас там, в чужих краях?       Да хранит вас молитва моя.»              И звучало в ответ       Эхо горных вершин:       «Сохраните богатство Души       И Любви нескончаемый Свет...»              Когда баллада закончилась, а Найрэт раскланялся под одобрительное молчание и редкие хлопки остальных, Виринея выдержала паузу и театрально вздохнула.       — Помнится, мама рассказывала мне историю про трёх братьев-королевичей, что стрелы пускали, чтоб невесту себе найти. Один пустил — стрелу в богатом доме нашёл. Богатую невесту себе взял, с приданым, но на лицо уродину. Второй пустил — стрелу в бедном доме нашёл. Взял невесту красавицу, но без приданого. Третий пустил — стрелу у реки, в излучине нашёл. Там русалки плавали. Одна из них и стала его женой. Посмертно.       — Ну ты чего страсти-то такие на ночь глядя рассказываешь? — укорил её Сид. И внезапно добавил: — А вот я вам про другое поведаю.       Он рассмеялся, глядя на вытянувшееся лицо жены. Она явно не ожидала от него такого. Найрэт, впрочем, тоже выглядел удивлённым. Гарлонд усмехнулся:       — Что ж, по-вашему, мне сказок не рассказывали? Мать, пока жива была, часто одну историю вспоминала... — он прервался, чтобы придвинуться ближе к костру, мятущийся свет упал на лицо, бликуя серебром в волосах и бороде, отражаясь в выпуклых стёклах пилотских очков, которые Сид носил на лбу, не снимая.       Виринея не сводила с него взгляда, и в выражении её лица Нэйлен, к своему удивлению, заметила тщательно скрываемую печаль.       — В те дни, когда люди жили племенами, подобно степнякам из Азима, в одном из поселений родился мальчик со светлыми глазами. Его зрачки были белыми, как снег, но при этом он был зрячим. Родители дали ему имя: Тойво. Мальчик рос, и вскоре соплеменники стали понимать, что он видит то, что недоступно им. То укажет на стадо быков, которого на самом деле нет, то тучи увидит на чистом небе, то скажет, что видит человека, которого племя похоронило. Настораживать стало и то, что Тойво начал разговаривать с умершими. Родители были напуганы, дети не хотели играть со странным мальчиком, и тогда старейшины приняли решение отослать его из поселения и определить в помощники к пастуху Арону, живущему по другую сторону реки в своей маленькой кибитке.       Арон не был против: помощник ему требовался давно. Он был стар, жилист и страдал ломотой в костях, да так, что в иной день не мог подняться с постели. Подменой ему стал Тойво. Он быстро обучил мальчика скакать на лошади, щёлкать нагайкой и свистеть так, что испуганные овцы быстро сбивались в стаи. Каждый год от весеннего до осеннего солнцестояния мальчик проводил время у Арона, возвращаясь в племя лишь в холода, чтоб обучиться у отца ремёслам, а у старейшин — грамоте.       Годы шли, мальчик рос и возмужал, наконец. Старик Арон умер, и обязанности пастуха перешли к Тойво. И вот однажды, когда юноша гнал стадо через перевал с далёкого пастбища, он встретил на горном хребте девушку с глазами, чёрными, как ночь...       Сид прервался, чтоб отхлебнуть из кружки травяного отвара, и лукаво покосился на распахнувшую глаза жену.       — Да не смотри ты так! Это не я придумал, мать так рассказывала!       Фламмвёры засмеялись, переглядываясь: у Виринеи цвет глаз был таким чёрным, что радужка сливалась со зрачком. Арьянен показала им кончик языка, хмыкнула и сделала вращательное движение рукой: рассказывай, мол, дальше.       — … с глазами, чёрными, как ночь, — повторил Сид, — и в одеждах соседнего племени. Привела его девушка в пещеру, и у Тойво захватило дух, потому что видел он эту пещеру вторым зрением, и была она наполнена сокровищами и драгоценностями. И сказала ему девушка, что зовут её Адемау, что она тоже видит, но совсем другое — гадов ползучих, паутину, слизняков, смерть и горе, таково её проклятие. Попросила она юношу помочь избавиться от него. Вложила в его руку заострённый кинжал, чтоб тот выколол ей глаза. Но Тойво воскликнул:       «Ты что же, дева?! Ведь красота твоя — в твоих глазах!»       «Зачем мне красота, когда я вижу только горе?! — вскрикнула Адемау и горько заплакала. — Знаешь ли ты, каково мне видеть плодородную землю — пустынной, растения — увядшими, живых — мёртвыми?!»       Тойво вдруг увидел: там, в пещере, двигались неясные тени, и вот из загробного мира на первый план выступил старик Арон.       «Не жертвуй глупо, — сказал он Тойво. — Деву можно спасти, но вы должны идти туда, где солнце уходит с небес за край земли. Там вы найдёте избавление...»       Пересказал это юноша девушке, и решили они отправиться в путь. Проводил Тойво овец в деревню в последний раз, оседлал верного коня и, посадив Адемау в седло, поскакал к солнцу.       Долго ли, коротко ли, скакали они, давая отдых коню, охотясь и ночуя вместе, и в конце концов черноглазая дева влюбилась в белоглазого юношу, да предсказуемо стала его женой, да понесла от него дитя. Осели они в каком-то племени, и родила Адемау дочь с глазами, серыми, как густые сумерки. И с тех пор перестали и Тойво, и Адемау видеть загробный мир, словно их дочь впитала эту силу да запечатала в себе...       Гарлонд умолк. Глянул в чашку с отваром.       — А дальше мать не рассказывала... Уж не знаю, почему. То ли сама не знала, то ли...       Он пожал плечами.       — Красиво, чёрт возьми, — с чувством произнесла Нэйлен и сжала руку Лени.       — А почему ты мне раньше эту легенду не рассказывал? — возмущённо уставилась на Сида Виринея. Тот виновато улыбнулся:       — Забыл. Вот только вспомнилось.       Арьянен только покрутила головой.       Найрэт что-то шепнул на ухо жене, та кивнула.       — Вы слышали легенду о людях, которые, засыпая, становятся волками?       — Не-ет, — хором протянули Гарлонды.       Найрэт отложил гитару. Они с Нэйлен повели рассказ вместе — словно передавая друг другу, сменяя другого, когда тот уставал говорить.       — Был на границе леса город, отгороженный от леса стенами, и жили в нём люди, что ночами боялись выходить наружу. В лесу водились волки, и слыли они беспощадными.       — Приехал в этот город отец Богур с дочерью Рэной, устроился охотником к местному лорду. Строго-настрого запретил он дочери выходить за пределы стен. Но не терпелось той отправиться с отцом на охоту, и нарушила она запрет.       — Встретила она в лесу волчонка, и тот укусил её за руку, а потом превратился в девочку по имени Мэй. И так хорошо они играли вместе, что поклялись быть друг другу сёстрами родными. И рассказала Рэне Мэй, что волки на самом деле люди, а становятся волками лишь тогда, когда засыпают. И ещё поведала, что мать её, Молл, поймали, когда она была в образе волка, и теперь та не может проснуться, так как волк не может вернуться к телу человека.       — Решила Рэна спасти мать Мэй. Кинулась домой, к взрослым, пыталась объяснить им, что под шкурами волков скрываются люди, но не послушали они девочку. Устроили ночью облаву на волков. А Рэна тем временем нашла клетку, в которую была заключена волчья сущность Молл и освободила её. Верхом на Молл бежала она из города, но по пути наткнулась на охотников.       — Богур вышел против волчицы, пытаясь спасти дочь, которая, как он считал, была похищена волком. В схватке Молл сильно потрепала Богура, но сама была смертельно ранена охотничьей стрелой. Её волчья сущность растаяла, оставив только человеческую, но проснуться она всё ещё не могла, так как её раны были тяжёлыми. Рэна же бежала от охотников, превратившись в волка, и обрела она эту способность потому, что при первой встрече Мэй укусила её.       — А охотники тем временем подбирались всё ближе к логову. Они жгли лес вокруг, закрывая волкам пути для отступления. Главный среди охотников, лорд-защитник, глава города, был настроен беспощадно. Он хотел истребить волков до единого. Отец Рэны противостоял ему, ведь в логове находилась его дочь. В напряжённом бою Рэна и Богур, также превратившийся в волка, вместе победили лорда, сбросили его в пропасть и спасли логово.       — И стал тогда мир. Но Богур, Рэна, Мэй и Молл в сопровождении волков всё ещё путешествуют по землям в поисках логова, в котором вся их стая будет жить спокойно, — заключил Ловрентий.       Виринея задумчиво глянула на него.       — Если люди превращались в волков, где тогда оставались их тела?       — Там, где человек засыпал.       — Уязвимый как никогда в своём сне... Любой охотник мог просто ткнуть в спящего копьём.       — Это же сказка, Вири, — терпеливо, как маленькой, объяснила ей дева-дракон, словно намекая: не цепляйся к словам.       — Знаю, — вздохнула та. Оглядела всех. — От меня сказки не ждите. Я вам песню спою.       Приняв в ладони поданную ей Найрэтом гитару, села, опершись о колено, взяла пару аккордов, придирчиво проверяя строй. Притихла.       Спустя полминуты Арьянен перебрала пальцами струны.       — Шёл солдат на побывку домой,       Шёл он лесом, дорогой прямой.       Обломилась доска, подвела паренька —       Искупался в воде ледяной.              Она тянула ноты мягко и ласково, словно пряла бесконечную нить.              Он зашёл на крутой бережок       И костер над рекою зажёг.       Мимо девушка шла и к нему подошла:       «Что случилось с тобою, дружок?»              Отвечал ей солдат молодой:       «Я осётра ловил под водой.       Буйна речка, быстра — не поймал осетра,       Зачерпнул я воды сапогом!»              Её голос окреп, в него пробрались чувственные, хриплые нотки.              — Говорила дивчина ему:       «Не коптись ты, дружок, на дыму!       Уходить не спеши, сапоги просуши.       Разведём мы костёр на дому».              Был парнишка ещё молодой,       Да к тому же, совсем холостой,       Ой, дощечка-доска, подвела паренька!       Не дошёл он до дому весной.              Когда затихли последние аккорды, Сид живо сграбастал жену в объятия и крепко сжал. Та довольно покраснела. Фламмвёры захихикали.       — Давайте уже спать, — поднялась на ноги Нэйлен. — Холодает.       С ней согласились. Женщины быстро прибрались у костра, сложили вещи. Арьянен сняла с огня полупустой котелок, отставила в сторону, подкинула костру дров. Ловрентий и Нэйлен устроились у стены, закутавшись вдвоём в одно покрывало. Сид накинул на плечи свою новую, тёплую куртку, которой обзавёлся в Ишгарде, а потом поднял с земли старую, на которой они с Виринеей сидели. Эту куртку он носил ещё в Академии, в Гарлемалде, в ней он бежал из Империи, а потом позабыл, забросил, а его девочка как-то незаметно забрала её себе. Таскала с собой везде, куталась в неё на стоянках... Сид живо вспомнил её после Праеториума, когда она, лишившаяся брони и поддоспешника, одетая только в эту куртку — что первое под руку попалось, лишь бы прикрыть наготу — стояла рядом с ним, прекрасная и беззащитная, и тоненькая, как былинка. Спасшая мир своими нежными, тонкими женскими руками, в которых на самом деле таилась сила.       Виринея подошла к нему, повернулась спиной. Гарлонд закутал её в куртку, сел у стены так, чтобы, если что, достать и до дров, и до костра, привлёк жену к себе и уложил головой на плечо.       Кивнул блеснувшему из-под покрывала разноцветными глазами Найрэту.       И уставился в огонь, слушая размеренное дыхание уже уснувшей жены.