О красавце

— Свежая рыба! Лосось, форель, треска, сарган! — Грубый голос вдруг закряхтел, а потом снова сорвался громким воплем на весь базар. — Свежая рыба! Мужчина скрылся за углом, немного покачиваясь в разные стороны, отдаленно еще можно было услышать мерзкие отголоски и потрескивающую перед ним телегу, колеса которой постукивали о неглубокую щебенку под ногами, с мертвой рыбой. Аромат от нее исходил ужасный, он мешался с остальными более сладкими запахами спелых яблонь, цветущих на площади, с кислыми испарениями квашеной в бочках капусты, горькими пропитыми крепким алкоголем физиономиями, они вместе давали противную смесь для всех, проходящих мимо. Здесь было и так достаточно народу. Множество потных массивных тел переходили от прилавка к прилавку. Сальные мужчины шумно выдыхали едкий воздух, иногда выкашливая его большими клубами. От них пахло колбасками и пивом из соседнего кнайпе. Девушки с большими корзинами в руках путались в толпе, то и дело, врезаясь в кого-то. Весна цвела, юные тоже цвели. — Или ты дашь мне еще пять шиллингов, или этих фруктов тебе не видать! Ты думала обмануть меня, женщина?! Совершенно опешившая пани начала копаться в своей вязанке, чтобы найти там хотя бы пару пфеннигов, но кроме старой, изрядно потрепанной одежды, нескольких гнилых яблок с соседних деревьев ничего не обнаружила. Все, что у нее оставалось уже лежало перед купцом. — Они были тут! Были! Пожалуйста, отдайте мне эти фрукты… Моя семья! Мой сыночек, ему совсем нечего есть! — Взмолилась та, практически падая перед ним на колени. Она выглядела так жалко и болезненно. Ее худые ноги еле могли удержать собственное тело, которое изнывало от тяжести и боли. Темно-коричневое платье с запачканным рваным передником болталось на костях и практически скрывало их от чужих глаз. Ее собственные закрывались от усталости, кажется, она умирала. Сбоку пробежал маленький, лет 8, мальчишка, у него была распущенная рубашка с желтыми, вероятно, от стирки пятнами, которая завязывалась у самого горла в тугой узелок. Его обувь представляла собой немного помятые, и даже грязные коричневые сапожки без шнурков, носы которых задраны вверх. Одна штанина была заправлена в ботинки, а вторая развивалась вокруг ноги из-за быстрого бега, наверное, они тоже раньше были белые, сейчас их цвет больше напоминал свежий козий сыр. В руках мальчишка сильно сжимал das lange Weißbrot, который то и дело норовил вывалиться на мокрую землю, но этого точно нельзя было допустить, иначе мать высекла бы его прямо перед старшими братьями. Позже он тоже скрылся где-то за поворотом. Мужчина еще раз оглянулся по сторонам в надежде, что хоть что-нибудь вокруг него изменилось, но запахи были все такие же мерзкие, люди душные, а тело все еще тощее. Его руки были завязаны за спиной толстой бечевкой, которая грубо оборачивалась вокруг тонких белоснежных запястий и затягивалась в неаккуратный моток. Нить была запачкана кровью, от чего в некоторых местах приобрела бурый оттенок и немного намокла, пропитавшись влагой. Русые волосы были сбиты набок из-за обилия соли на них, но выглядели все еще шелковистыми. На бледном чистом лице кровоточили алые ссадины, разбросанные то тут, то там: на лбу, у носа и большая на щеке. Его глаза были приоткрыты, а губы растянулись в ядовитой улыбке, они практически потеряли цвет и сейчас вместо привычного красного имели пудрово-розовый. Когда повозка вдруг затрещала по дресве, то все люди на улице недоуменно обернулись на гадкий прерывистый звук. Арба глухо упала на засохшую землю и наконец, затихла. Толпа вдруг завизжала. Массивные мужики, расталкивая толпу, пошагали вперед, чтобы хорошо рассмотреть происходящее. Барышни с обожанием смотрели вслед удаляющейся мажаре, мечтательно ахая. Окрыленные увиденным, девушки со всех ног бежали домой, чтобы рассказать об этом своим домочадцам, собирая подолами своих сарафанов застывшую грязь и пыль после нескольких дождливых дней. — Слушайте, слушайте! — все вдруг обернулись на грубый, хриплый голос, эхом разнессшийся по площади, а потом затерявшийся где-то в окнах домов. Люди стали говорить шепотом, разве что маленькие дети шатались под ногами, подпрыгивали и выкрикивали что-то неразборчивое в надежде обратить на себя внимание. С балконов смотрели матери с младенцами на руках, они практически в белье выскочили из постелей вместе со своими мужьями, которые скептически поглядывали в сторону повозки, пытаясь скрыть свой интерес, чтобы скорее увести жен и вернуться в разгоряченную мятую постель. Рты их были презрительно изогнуты, показывая свое недовольство из-за такого раннего пробуждения. Глашатай продолжил: — Сегодня, 12 мая 1601 года, к публичному сожжению за причастность к массовым смертям юных девушек, а также ведьмовские происки против фульдского аббатства приговаривается Йонас Нойманн. Приказ обжалованию не подлежи-ит! — Протянул высокий мужчина, сворачивая пергамент в трубку. Толпа снова загудела. Среди мерзких воплей невозможно было определить, довольны ли они таким приговором, людям только дай волю. Точно можно сказать, что потом молодые барышни будут с большими корзинами, как и обычно, покупать фрукты, утирая слезы застиранными белыми платочками, и приговаривать, какой раньше был прекрасный юноша. Мужчины же, в отличие от своих вторых половинок, не такие сплетники и лишь выпьют как-нибудь за его здоровье в тесном баре, поднимая в воздух запотевшие от холодного пива бокалы. Детишки обязательно расскажут об этом всем живым существам вокруг них, так, что даже соседский облезлый кот будет знать произошедшее во всех подробностях, в которые добавят свою ложку дегтя. Но сейчас все пытаются вставить хоть слово о том, какие мысли возникают в грязной голове, волосы на которой небрежно раскиданы, а еще пахнут рыбой, молоком или алкоголем, у всех по-разному. Всем все равно на молодого парня, на то, что его ведут на верную смерть, они обязательно пожалеют об этом позже. Ему наконец развязали руки, от чего костяшки на них непроизвольно дрогнули. Бечевка оставила красные царапины из-за грубого трения о тонкую кожу. Его с силой потянули вверх, чтобы поднять, а потом толкнули вперед. Вести его больше было не нужно, Йонас с удивительной покорностью шел прямо к веткам и недлинному шесту, которые были уложены, а скорее даже набросаны, кучей, сводившейся к бревну. Лицо вдруг стало меняться. Белые зубы с каким-то сероватым оттенком сложились в оскал, от чего наблюдателей даже передернуло. Некоторые приняли пленника за самого настоящего Дьявола и по собственной глупости поспешили начать креститься, путаясь в направлении мозолистых пальцев. Юноша вскинул подбородок, медленно оглядывая лица тех, кто стоял в первом ряду. Он стоял чуть выше них, на деревянном помосте. Ему приказали подняться, а несколько крупных мужчин привязали его к колу, что был неаккуратно срезан за пару дней до этого, в некоторых местах еще остались выпирающие сучки. Глашатай передал факел одному из мужчин, а тот ни секунды не колеблясь, кинул его к груде палок у самых ног Нойманна. Никто в толпе больше не говорил, вся установка почти мгновенно всполохнула, а молодого человека обдало волной жара. Он вдруг начал кричать, на его аккуратных, миниатюрных руках начали появляться ожоги, одежда, что прежде скрывала его тело, начала гореть первой, неоставляя ничего фантазии. Между языками пламени виднелась оголенная кожа, его лица уже не было видно, но можно было услышать болезненные стоны. Вдруг позади толпу обдало сильным потоком ветра. Несколько милых миниатюрных шляпок полетели вперед, несколько рук потянулись вслед. Детки занятые своей игрой, понимая, что шоу уже кончилось, начали протискиваться сквозь толпу в надежде скорее убежать. Пожар резко начал угасать. Те, кто стоял близ помоста, недоуменно обернулись назад, а когда вернули головы обратно, то пленника уже не было! По всей толпе раздался шепот, куда он делся? Все начали вертеть головами в разные стороны, вдали, около крыш, показалась чья-то тень. — Лови его! — закричали мужчины. Кто-то из стражников отправился по направлению, куда показал глашатай. Йонас вдруг звонко, звонко засмеялся, после перешел на свист: — Ха-ха! Я верил, я знал, что спасусь. — Он вдруг прильнул грудью к чужой оголенной спине, обвивая обгоревшие ладони вокруг тонкой талии. На ветру развевались огненно-рыжие волосы, девушка перед ним была полностью ногой, как и он теперь. Она тоже улыбалась, с непривычки было неприятно чувствовать грубое дерево под собой. Они взмыли ввысь, наконец облетев все крыши домов и углубляясь в лес. Воздух вокруг был свежий, такого никогда не почувствуешь в городе. Они летят! Они парят высоко в небе, ему больше ничего не угрожает! Он свободен! Вечером. За стойкой в баре состоялся диалог у двух рабочих. — Эх, а хороший был паренек! — заметил первый, затем сделал смачный глоток алкоголя из рюмки. — Да-аа, — протянул второй, — ушел ведь таким молодым, жил бы еще и жил. Говорят, неплохие снадобья варить умел, лечил всех, кто попросит. В разговор вдруг вклинилась молодая девушка, стоящая неподалеку на улице: — И был очень хорош собой! Как жаль, как жаль!