на брудершафт

the living tombstone — my ordinary life

Под слепящим июльским солнцем Серёжа плавится, ещё сильнее плавится мозг, отказываясь соображать, складывать хотя бы два плюс два. Желанный отпуск скатывается в последовательную деградацию: он тухнет за ноутом в пустом скроллинге ленты всех соцсетей одновременно, но ничего интересного, естественно, не находит. Выходит на улицу только ночью, чаще в круглосуточный в конце улицы, где не работают фонари, берет две пачки Парламента, десяток яиц, половинку черного, ноль семь Баллантайнса. Набор успешного человека, хули ему — Серый ведущий айтишник агентства с комфортабельной зоной отдыха и кофемашиной, снимает хату в красивом месте около центра, катается до офиса на убере, казалось бы, гуд. Оно и по факту гуд, но подростковая любовь к страданию цветет и пахнет в теле тридцатилетнего, помешанного на чувстве собственной уникальности и оторванности от общества; типа слишком умен для этой хуйни и прочая лирика. Чувство обделенности простым человеческим поддерживают ежемесячные визиты к психоаналитику, нереализованный эрос и комплекс мученика, как по книжечке. Сергей Разумовский — их официальное рекламное лицо в РФ. Сублимируй, властвуй, унижай. Тетя доктор слушает его стенания с лицом умудренного знатока, лезет в детство, задает вопросы и самолично находит на них ответы, но в какой-то момент не выдерживает сама: сливает душу в канализацию на одном из сеансов, рассказывает про недавний уход в отрыв из-за измены мужа и жалость к общим детям, мол горе-папаша и такая же горе-мать. Серёжа хочет сказать, что каждой твари по паре, но из показушной этичности кивает молча. С тех пор они становятся кем-то вроде приятелей, не друзей — непрофессионально. Псевдо-терапевтический симбиоз окончательно закрепляется в паразитарный. Серёжа не жалуется, валидацию получает так же, так же платит две тыщи и уходит восвояси. Не на что жаловаться, хотел бы решить свои проблемы — решил бы сам. Но аналитик резко решает свинтить на больничный (к новому хахалю в Воронеж, пока дети блаженно чахнут в селе), и Серёжа остаётся без эмоциональной подпитки уже месяца полтора. Особенно резко это ощущается сейчас: от жары хочется лезть на стены, духота намертво придавливает к полу. Недостаток социума плодит в башке дурость и деструктивные навязчивые идеи, поэтому он предает себя с концами и строчит смску более-менее разумным коллегам под сорок с предложением стрелки после девяти. В ответ ловит стикеры с косыми смайлами и, вырубив телефон, успевает начать жалеть об этом уже через тридцать секунд. Черт его за язык тянул, но ливать поздновато, стыдно будет в первую очередь перед собой. Впервые за неделю день пролетает за полчаса, Серёжа натягивает голубую поло и драные серые джинсы, не собираясь никого впечатлять. В конце концов, нужно отсидеть два часа и втихаря уйти по стеночке. Тактика, выработанная за годы. Андрей и Саня перекуривают на входе в спорт-бар, вереща про сегодняшний состав Зенита и то, как позорно русские проебали Евро, пока один из них не видит Разумовского, летящего по брусчатке через толпу: — Здаров, Серёга, — Саня машет рукой с сигаретой. Серый молча кивает и жмет руки, они проникают в душное помещение бара, которое древние кондиционеры явно не тянут. Он забит под завязку, сегодня играют Локомотив и Зенит, Серому всё равно, за кого болеть, пока наливают стабильно и холодное. Они пропускают по кружке светлого, пока игра ещё не началась. Разумовский разочаровывается в своих способностях к светской беседе и просто вбрасывает язвительные комментарии, слушая сплетни про то, как, кто и с кем трахается в их конторе, в принципе, вечер проходит по плану, расчёты оказались верными, плывем дальше. Первый тайм подходит к концу, и его товарищи оказываются намертво притянуты к плазме в полном нервозе, когда Серёжа лавирует к абсолютно пустой барной стойке. Скука одолевает настолько, что остаётся только надраться. В целом, за этим он и пришел — спиваясь в компании, не чувствуешь себя отпетым алкоголиком. Стеллажи пестрят цветным стеклом, подсвеченным сзади радужной неоновой лампой, бармен улыбается в бороду и строчит что-то в смартфон. — Двойной виски-кола со льдом, — Серёжа облокачивается на стойку, бегая глазами по залу, прикидывая, куда себя тут деть. — Кто-то не любит футбол? — бармен смотрит с усмешкой, склонив голову в сторону Разумовского. — Что-то вроде, — он высматривает надпись на бейдже. Бармена зовут Олег. Перед ним выставляют стакан с напитком, жгущий холодом горячие ладони. — И что ты тогда тут делаешь? — Видимо, отвечаю на твои идиотские вопросы. Бармен… Олег смеётся, Серёжа раздражённо отпивает виски. — У тебя всё равно занятия лучше нет. Пришёл с кем попало, чтобы не тухнуть в гордом одиночестве, да? Оборона даёт трещину. — А ты типа психолог? По специальности, смотрю, устроился, — Серёжа пытается в сарказм. — Ты тут не один такой, поверь мне, — но Олег в ответ только улыбается. Самое страшное, что улыбается он искренне, без издёвки, и прямо в глаза смотрит. Это Серёжу обескураживает больше всего. Он решает сдать назад. Выпивает оставшееся залпом, кидает мятую тыщу на стойку. В спину бросают: — Увидимся. Он с силой хлопает дверью, поскорее унося ноги от собственного стыда. *** Марго приходит в тот момент, когда Серый, прокручивая события того злоебучего вечера на протяжении нескольких дней подряд, уже выжрал себя изнутри глубоко и беспощадно. Точнее, бессмысленно и беспощадно. Ни к чему, кроме злости на слишком пиздливого бармена и сотке язвительных реплик, которые он бы хотел тогда сказать, он в итоге не пришел. Марго влетает в квартиру, открывая её своим дубликатом ключа, и находит Серёжу сразу же — вот и главный плюс студии. Он дрыхнет в три часа дня на неразложенном диване, рядом цветут яркими этикетками пустые бутылки от бухла разной степени паршивости, пепельница переполнена и с нее сыплется на стол. Диагноз налицо, надо будить срочно. После непродолжительного ора и пинка в бок, Разумовский приходит в сознание, трёт глаза и страдальчески вздыхает. Его хуёвит с похмелья. — Золотко, я тебя прошу, помолчи, я сейчас откинусь, — он хрипит, спрятав лицо в ладони. Марго ситуацию знает и видела больше раз, чем может посчитать, поэтому тащит ему из холодоса минералку в стекле. Серёжа с благодарностью принимает. — Даю тебе полчаса, потом расскажешь мне, что произошло, — с ней спорить бесполезно. И не то, чтобы он хочет. Выговориться он может только ей. Серый старается раздуплиться, пьёт воду, принимает холодный душ. Глотает аспирин и скидывает пустые тары в мусорку. Убирает пепел со стола. — Любо-дорого смотреть, как ты становишься похож на человека, — она болтает ногами, сидя на барном стуле. Комментарий он оставляет без ответа. Иногда Серому интересно, почему он её терпит, но ответ приходит сразу же: мазохист, вот почему. Ларчик просто открывался. Когда у хаты вид становится приличным, а сам Серый выбрит, вымыт и не воет от разваливающейся башки, он заваривает улун для себя и кофе для Марго. Она достаёт принесённые и почти забытые пышки. Серёжа пересказывает ситуацию в баре, пару раз злобно зыркает в ответ на шутки, но Марго это не останавливает. И явно не смущает. — Короче говоря, ты загнался из-за чела, который просто сказал тебе факты в лоб? — Типа того. — Ну даёшь. Не знала, что тридцать — это новые пятнадцать. — Боже, заткнись, — говорит он раздражённо, но всё равно прыскает. Ему самому смешно. Но стыдно, конечно, больше. — Да ладно тебе, забыли, — она улыбается и щурится жирно подведёнными глазами, — были моменты и похуже. Серёжа помнит. Кривится, закуривает. Марго рассказывает пару свежих скандалов с работы: она пиар-менеджер их организации, и каким-то образом умудряется знать всё обо всех. После пары минут она замечает, что её не слушают, подтягивается к Серёже и щёлкает ему по носу, прерывая его бессовестный счёт ворон. — Твой парень очень даже прав, тебе надо бы вылезать из своей башки. Меня лично это уже достало, — Марго лезет в сумку за телефоном. — Он не мой парень, — всё, что он может сказать. — О чем и речь. В общем, смотри, — тычет в экран, — сегодня в Ласточке выступают, сгоняем, проветришься. А то ты себя такими темпами закопаешь. Серый соглашается, потому что это правда. Инстинкт самосохранения давно трубит о том, что ситуация выходит из-под контроля, но реальных причин начать действовать он не находит. Ему куда удобнее думать, что просто не все созданы быть счастливыми. До Транспортного они доходят пешком, после заката редеет количество туристов у Исаакиевского, дышится легче. Не так страшна жизнь, как её малюют. У Синего моста Марго просит сделать ей фотку в сториз, крутится в очень коротком черном платье с открытой спиной, чтобы было видно татушку вдоль позвонков, машет потускневшей платиной волос с отросшими корнями. Серёжа думает, что, несмотря на всё, она его самый родной человек. Ему нравится Ласточка, там темно и прохладно, наливают вкусно и не снимают за это три шкуры. И снять там кого-то тоже не составляет труда. Сплошные плюсы. Он не спешит нажираться, как минимум надо выждать вежливую паузу или подождать, пока Марго найдет подружку на вечер. Так что Серёжа тянет через трубочку «Секс на пляже», тычет пальцем на сцену, вполголоса шутит про позорный пост-панк и музыку для малолеток в Ионотеке, Марго смеётся, пихает его в бок. Кажется, выйти из дома действительно помогло. Группы сменяют друг друга каждые полчаса, Серёжа уже хороший, расслабленный. Угощает крашенную в красный девочку с декольте, отсыпает ей комплименты, юлит и уходит от личных вопросов, подмигивает официантке, когда девочка уходит в уборную. Раз в какое-то время ищет на танцполе светлую голову Марго, и найдя её в объятиях тонких женских рук, только фыркает и умиляется. Надо почаще с ней куда-то ходить. Голову кружат спирт и неон, чужое внимание лижет эго.

обстоятельства — тактика атаки

На сцене заканчивается техперерыв, выходят новые люди. Серый уже пристроился к спутнице между ключицей и шеей, лижет кожу, зажав ее в безлюдный угол. Новая музыка его заводит, новая музыка звучит приятно и хорошо, правильно, как надо. Девочка ёрзает в сжатом пространстве и подставляется под его руки, обнимая за шею. ...Поцеловать и раствориться в соблазне Я убил свою правду, но почему я несчастен?... Слова бьют по голове набатом, бьют ударом под дых. Он отрывается от неё и лепечет что-то про ещё пару шотов, она соглашается, ведь не она же платит — красота и лаконичность взаимоотношений двух пустот. Серёжа делает заказ и подходит ближе к сцене. Его глаза распахиваются, потому что на ударных он видит знакомое лицо бармена.. Олега. Серый тупо моргает, ему же просто привиделось, он же травил себя одной историей последние дни, да и бухой сейчас, что только в башку больную не придёт. Но сердце удар пропускает в дежурном порядке, как если бы правда. Толпа орет и срывается на овации. Серёжа решает на этом сорваться.

обстоятельства — ответная реакция

..Кажется родная, ты близко слишком до меня В темноте совсем я не вижу себя… Он платит пятерку за двоих, извиняется и выпивает оба шота, не оборачивается, когда девочка его зовёт. Строчит Марго смску, мол, я на перекур и поехал. Она не читает. Серёжа держит курс к сцене, но обходит, заворачивая на открытую лестницу между зданиями. Вроде бы пожарную, что иронично, ведь тут люди только курят. Сейчас здесь пусто, видимо, восходящие звезды притянули к себе всех по модели черной дыры. Серёжа не жалуется, Серёже жаловаться не на что, наш мир — отражение нашего внутреннего, к своему пандемониуму он уже здорово привык.

обстоятельства — в моих глазах

..Так безупречен и так бесполезен Смотрите на меня и знайте, что вам светит... Его пробирает на смех, насколько тупо, что попадает всё это в него самого. Смех почти истерический. Было бы ещё веселее, если бы не нарывало нутро. Он садится на ступени и выкуривает подряд две штуки, пялится в никуда и, скорее всего, просто внутрь: черный пояс по рефлексии, высший сан по самокопанию. Концерт заканчивается и люди подтягиваются в курилку, залезают на перила, ржут и болтают. Кому-то он дает прикурить. — Опять в стороне, не надоело? Cерёжа думает, что он ёбнулся. Или у него белка. Или высшие силы в нём очень и очень разочарованы. Он поднимает глаза и видит парня со сцены, мокрого от пота, в прилипшей к торсу футболке. С лицом Олега. В смысле, Олега самого. — Что, уже забыл меня? — Олег спрашивает, улыбаясь так, что живот скручивает в желании дать в табло. — А тебя забудешь, — бежать второй раз нельзя. Он должен отыграться. — Не надоело одному торчать? Нет, я серьезно, люди же говорят, что хуже быть одинокому в толпе, чем с собой в принципе. — Тебя ебёт? — Серёжа смотрит прямо в глаза. Темная радужка не даёт подсказок. Сигарета тлеет, пепел падает ему на кроссовки. Олег отворачивается, шумно вздыхает. Мотает головой. Сжимает в карманах руки, но не уходит. Серый решает стать себе на горло. — Хорошо сыграли, моей подруге понравилось. — Спасибо, — Олег сверкает улыбкой, — так и знал, что ты по мне тащишься. Выдержка Разумовского заканчивается, он тушит сигарету о лестницу, вскакивает и сбегает по ней. Сбегает снова. В этот раз даже не стыдно, не жаль совсем — он пытался. Просто Олег — мудила. — Ты же в курсе, что ты не от меня бегаешь, а от себя? — по традиции в спину, ножевым. Серый останавливается. У него срывает уже последние тормоза. — Да, не поверишь, я в курсе. Но тебе же виднее, да? — он переходит на повышенные, люди вокруг начинают пялиться. — Давай, расскажи мне обо мне ещё, может, узнаю что-то новое. Я слушаю. Олег явно опешил, на пару секунд заел в ступоре с приоткрытым ртом и вскинутыми бровями. Серёжа ликовал. Господи, наконец-то, блять. — Вау, — всё, на что его хватает. Он держится за перила и спускается вниз. — А ты не безнадёжен. Становится к Серому вплотную, но тот не отступает. Олег кладёт ему руку на плечо. — Слушай, а давай ещё словимся, а? — понижает тон голоса, склоняет голову вбок, по-птичьи. — В Нико на Банковском, в это воскресенье в девять, идёт? Потом отступает так же резко, как подходил, кидает что-то про «ребята уже заждались», но Серёжа уже не слышит. Олег ушел слишком далеко. Шок отходит, но слишком медленно. Серый в коматозе вызывает такси, полчаса палит в окно, возвращается на квартиру. Ощущение реальности происходящего по итогу не приходит. Может, ничего из этого по-настоящему и не было? ***

amchi — иду искать

Больше к сожалению, чем к счастью, всё оно было, и Серёжа убеждается в этом, когда следующим утром его личку атакует Марго с кучей вопросительных и восклицательных знаков. Ему лень отвечать по фактам, всё равно ей не хватит текста, по-любому он попадёт на допрос с пристрастием, так чего тянуть — по всем итогам однохуйственно совершенно. Он предлагает ей приехать после работы. Отвечает только на сообщение от врача и с облегчением выдыхает. Блокирует телефон. Весь день он прячется от себя по углам, от себя бегать, очевидно, сложно, стыд по пятам рыщет и кусает за ноги, клюют в лицо навязчивые мысли. Больше всего Серёжа корит себя за искренний и воспалённый интерес. Самое страшное, что обоюдный. Марго приезжает в десять с бутылкой вина и ворохом вопросов. Её хватает на дежурные фразочки и половину первого бокала; потом она кидает сразу в лоб: — Ты в курсе, что сейчас куча людей обсуждает твою недавнюю сцену? До Серого не доходит, он непонимающе сводит брови. — Ладно, давай так. Тот парень, с которым ты говорил, Олег Волков, ну, он на барабанах в той группе, которая последняя выступала. — Ну допустим, — теперь он знает его фамилию. Волков. Он впервые думает о том, что своего имени он никогда не называл. — Откуда ты его знаешь? — Ты угораешь? А кого мы обсуждали, по-твоему, последнюю неделю? — Ёб твою мать… — она прикрывает лицо рукой. Ситуация с каждой репликой становится только страннее. Серёжа начинает раздражаться. — Я искренне не ебу, в чём дело, может, ты уже объяснишь? Марго вздыхает, допивает вино. Наклоняется ближе к нему. — Слушай меня внимательно сейчас. Этот Олег… Он мутный чел... Разумовский, блять, не смейся, я серьёзно, — она угрожающе машет кулаком. — Он юзает людей, и я не знаю, что он там делает с ними, но он их ломает просто, ты меня слышишь? Одна из его бывших себя убить пыталась. Откачали, конечно, но ты понимаешь, к чему я клоню? Держись подальше, я тебя прошу. О нём много всякого говорят. Серёжа не знает, что и сказать. — Ладно, ладно, — её это успокоит точно, — но ко мне какие вопросы? — Что у тебя с ним? Он смущается, дергаются уголки рта. В памяти стреляют картинки, запахи, одно-единственное касание. Сердцебиение учащается. По внутренностям растекается сахарный сироп. Марго сразу всё понимает. — Ничего. Я второй раз в жизни его видел. — Ты хочешь его, — утверждение, не вопрос. Серый в какой-то момент теряет чувство здравого смысла, каждая секунда приносит какой-то бешеный сюр. Он выливает остатки бутылки себе в бокал. — Серёжа, я тебя ни о чем не прошу, — Марго берёт его за руку, — просто будь осторожнее, ладно? Может быть хуже, чем с Громом. Разумовский сжимает челюсть, сжимает её ладонь в своей руке. Выдавливает дежурную улыбку. Она ему не верит. Себе он не верит тем более. *** Ради молчания совести и минимального покоя души, полтора дня он ломается по поводу идти — не идти, но это так, для галочки исключительно. Он не стал бы отказывать себе в походе на эшафот. Реальные муки начинаются в тот момент, когда Разумовский крутится у зеркального шкафа вот уже целый час, раскидав одежду по полу и ближайшим горизонтальным поверхностям. Слишком по-пидорски. Слишком консервативно. Спарюсь. Грязное. Я как офисный клерк. Колхозно. Слишком. В ход идёт банальщина под видом классики: объёмная белая футболка, заправленная в джинсы. На укладку времени почти не остаётся, он и так отклонился от плана на пятнадцать минут, чтобы проутюжить вещи, так что он летит по лестнице на всех парах, потому что таксист ждёт его, по меньшей мере, уже пять минут. К тому моменту, как он подъезжает к Нико, он опаздывает уже на полчаса. Он залетает в бар, слишком резко открыв дверь, из-за чего бармен уже по умолчанию будет злобно палить на него до ночи, но его больше волнует, успел он или нет. Наебали его или нет. Олег киснет за столиком на двоих и оживляется, когда замечает Серёжу, выпрямляется всем телом. — Я думал, ты не придешь, — Олег улыбается уже как-то по-другому. Не так, как раньше. — А не ты рассказывал, что знаешь обо мне всё? — Справедливо. Извини. Это тебе, кстати, — он поднимает с колен букет ромашек и протягивает Разумовскому. — Ты ебанутый? — Серёжа не хочет, но всё равно улыбается. — Обобрал бабок в переходе или с клумбы спиздил? Олег краснеет и смеется. Серёжа почему-то краснеет тоже. — Вот такого ты обо мне мнения… Разумовский берёт маргариту, Олег заканчивает, предположительно, куба-либре. Интересно, какой по счёту. — Как зовут тебя хоть? — Сергей. Разумовский. — Приятно знать, — он наклоняется к Серому, опершись на локти. — Нужно было как-то называть тебя в мыслях, придумал имя Вадим. Серёжа тебе подходит больше. — Называть меня так надо заслужить. Много думаешь обо мне? — Серый склоняется тоже. Они почти соприкасаются коленями под столом. — Туше. Больше, чем хотелось бы. Серёжа показательно дуется: — Неужели я того не стою? — По концам видно будет. На губах обоих играет ухмылка. Теперь разыгрывают на двоих. — А самого как звать? — Серый прикидывается, что не знает. Быть умным — значит вовремя прикинуться тупым. — Старший мичман Олег Волков, — он вскидывает руку на манер воинского приветствия. — Ну, бывший. В отставке. Военный, значит. Последние слова отдают горечью, но Серёжа чувствует: не лезь, убьёт. Всегда успеешь узнать потом. А пока бери револьвер и крути барабан. Акция вечера — русская рулетка на брудершафт.

palaye royale — hang on to yourself

— Вот как? Бармен, музыкант, служил. Есть что-то, чего ты не умеешь? — Я универсальный солдат, — Олег пожимает плечами. — А ты сам по жизни кто? — АйТи-директор одной рекламной конторы. — Вау, — он театрально охает, — типа важная птица? — Ну, типа. В ход пошли шоты, и словесная перестрелка вылилась в дринкинг-гейм, но правила остались примерно те же: приоритет только в том, кто, по итогу, кого. У мичмана Волкова выдержка не хуже, чем у Разумовского — он резво опустошает рюмки, Серёжа смотрит, как под кожей ходят хрящи кадыка. Параллельно с промилле возрастает желание укусить. — Номерок-то дашь? — у Олега щёки уже красные-красные, глаза масляные, топлёные. — Думаешь, сразил меня веником и тем, сколько выжрал рома? — А что ещё нужно? Бэнг-бэнг. Ранен. Изъёбываться больше аргументов нет. Серёжа надиктовывает цифры и не понимает толком, кто же тут проиграл. Как вариант — оба. — Хочешь свалить? — говорит Волков осипшим голосом. От него в Серёже что-то ломается. Видимо, самоконтроль. — Хочу. Они подзывают официантку и расплачиваются, Олег смотрит на неё чуть дольше, чем было бы вежливо. Недовольство Серого чувствует будто кожей. — Работал здесь раньше. Идём, заберу кое-что и сразу по съёбам. Серёжа плетётся за ним с идиотскими подвявшими ромашками. Он проходит за Олегом в тёмную комнату, хотя комната — смело сказано, метр на метр с полками и швабрами. Когда дверь захлопывается и слышится поворот ключа, он не то чтобы удивлен. Наоборот — клише. На душе становится легко. — Решил трахнуть меня в кладовке? — А ты против? — Олег интересуется, как если бы по-настоящему. — Такого я не говорил, — последнее слово осталось за ним, и он по-детски этому радуется, тянет на себя Волкова за шиворот футболки. Целует. Олег на вкус как ром и горький лимон, у него холодный язык и горячие губы, он кусает Серёжу, а Серёжа кусается в ответ. Он обнимает Олега как может, цветы в кулаке откровенно мешают, щекочут чужую шею. Но шоу должно продолжаться. Олег от него отрывается, и Серёжа реализует свой эрос — кусает того за кадык, лижет по жилам и выцеловывает к ключицам. Ладонь Волкова ложится на его пах и сжимает, он шумно выдыхает, тянется к касаниям. Ремень в секунду оказывается расстёгнутым, между ними — один слой белья, и Серёже бессовестно, безбожно мало. Олег понимает и становится на колени. Разумовский задыхается, изгибаясь в струну, когда Олег берёт в рот, он приглушённо постанывает и хочет толкнуться бедрами, но его обеими руками вжимают в дверь. От алкоголя голова идёт кругом, от ощущений его пронизывает электричество, он кладёт руку на олегову голову и мягко придерживает, направляет. Ему этого достаточно с головой, Серёжа кончает, когда Волков берёт глубоко, как может, заставляя его подавиться и начать задыхаться, но перед глазами такие яркие искры, что это он себе простит. Олег только сглатывает и облизывает губы. Он встаёт с Серёжей вровень, коротко целует его, проникая языком в рот, разделяя на двоих горечь. Серый успевает только натянуть штаны, как Волков кидает ему: — Ну всё, до связи. Цифры знаю — наберу. Дверь хлопает, в подсобке Серёжа остаётся один. Бэнг-бэнг. Убит. *** Как и всё самое лучшее, отпуск имеет свойство заканчиваться; в свою очередь, тупость людей кажется Разумовскому фантастически безграничной, и это не тянет даже кофеин. Не прошло и половины рабочего дня, как он умудрился поссориться, наверное, со всеми, кого увидел, кроме своей секретарши, потому что от его крика она плачет, а когда люди плачут, Сергей чувствует себя кретином. Он избегает Марго на курилке, потому что она сразу по нему всё поймёт, а он ещё морально не готов к разбору полетов — не долетался ещё, не распробовал. Его радует только то, что мясорубка пятидневной рабочей недели его пропускает через себя, приближая к выходным и заветному визиту к психоаналитику, которого он ждал слишком мучительно и слишком долго. Дома ещё невыносимее, чем раньше, он вспоминает и дрочит, но на этом цирк кончается, и остаётся только вывернуться наизнанку в изнеможении и недостатке чужих рук на себе. А дальше лезет наружу внутренняя мерзость и хтонь, шепчет его же голосом, что он ничтожество, что никто не может быть в нем заинтересован по правде, что его даже в теории просто невозможно любить. Он соглашается с мыслями, для него они звучат, как тост. Ему бы хотелось, чтобы для Олега это что-то значило. Потому что если это не так, он не знает, что делать. *** Серый уже на полпути к медицинскому центру, когда экран телефона высвечивает звонок с неизвестного номера. Ему не нужно гадать, чтобы знать, кто это. — Привет, — и это действительно Олег, но от тона Серёже становится неспокойно. — Слушай, можешь приехать ко мне на Ветры сейчас? Мне нужна помощь. Голос неровный и слишком вылетает на высокие, и Волков сам не похож на того, кто просил бы помочь. Ну, только если это не очередной наёб. Серёжа не понимает, что думает слишком долго, пока с конца линии не доносится: — Пожалуйста. Я не знаю, кого ещё просить. — Скоро буду. Пришли адрес, — говорит и не думает, тут думать и не о чем. Почти сразу выскакивает смс. Серый наклоняется к водиле с заднего сидения: — До Добровольцев довезёте? Через полчаса Киа Рио тормозит во дворе старых панельных домов, где высокие деревья растут криво и сильно сквозит. Ветры славятся тем, что здесь нигде нет солнечной стороны. Домофон оказывается нерабочим, поэтому он просто взбегает по лестничным пролетам на третий этаж. Звонка не оказывается — он просто открывает дверь.

cheriimoya, sierra kidd — living life, in the night

В квартире ощутимо мало места, темно и душно — ветер с улицы не доходит до помещения. Сергей ловит себя на мысли, что он здесь как в карцере. В клетке. Может, в гробу. Олег выходит на шум в растянутой чёрной футболке и каких-то старых шортах, с растрёпанными волосами, неловко переступающий с ноги на ногу. — Привет. Прости. Не помешал? — Нет, — врёт, хотя как сказать. — У меня выходной. Что случилось? Олег мнётся и хрустит суставами, глаза бегают по пустому коридору. — Давай присядем. Кофе? Чай? Серёжа не говорит: «Жарко, какой нахуй чай». Серёжа говорит: «Кофе». Они сидят на крошечной кухне на пару квадратов, где тяжело развернуться одному взрослому человеку, не то, что двоим, пока Олег возится с туркой. Ему это было нужно. Пока кофе закипает, они не говорят, им обоим надо собраться. Отдышаться. Или что-нибудь ещё. — Сахар, молоко? — Сахар, молоко. Самое страшное, что в ответ Олег не язвит. Серёже хочется стянуть с себя кожу. Перед ним выставляют чашку, ситуация дублирует их первую встречу и от этого кажется гомерически смешной. Только саспенса не сбавляет. — В общем, я же говорил, что служил, да? Я в Военно-морской отучился, по стопам бати, на подлодке служить хотел, он бы меня к себе взял, типа путь проложен уже был. Так и получилось — выпустился, меня отец оформил во флот свой. Там ребята серьёзные были, засекреченные операции и все дела. Почти пять лет там был, и в какой-то момент авария произошла...— ему явно тяжело, в глаза Разумовскому он смотреть не может. — Отца придавило грузом. Прикидываешь, да? Ящик такой на пять тонн, его задавило просто. У Серого вырывается: — Пиздец. — Оно-то пиздец, но это полбеды. Миссии же наши секретные — что было на подлодке, то остаётся на подлодке. Я после этого решил с флота уйти. Потом самое веселое началось, — хмыкает, — у меня без дела крыша начала подъезжать серьёзно, знаешь, я даже к мозгоправу походил, попил таблеточек, но только хуже стало, я в тишине один хруст костей его слышал. Даже хоронить было нечего, там кровавое месиво от пола отмывали. Мы тогда ещё были от базы в трех часах, кровью воняло сильно, даже вентиляция не спасала. Кровью и мясом несло, как на рынке почти. И у меня это всё прокручивалось перед глазами каждый день, галюны в хате видел на каждом углу. Решил дома не появляться, начал блядствовать, как там, — современные проблемы требуют современных решений, да? — его пробивает на нервный смешок, — стало легче. У себя почти не ночевал, так работу нашёл, ребят из группы, корешей каких-то. Только хуета все кореша эти, знаешь? Я тебя поэтому и доёбывал так, типа, я один не могу, башню клинит, как сейчас вот. Я вчера чуть в окно не вышел, только с третьего этажа не убьёшься. Я не могу быть один, мне так ебано. Я последние дни всех посылал, ну, после встречи той нашей. Типа серьёзно настроился, но вот, блять — здрасьте приехали. Он переводит дыхание, вывалив всё в монолог. Серёжа ахуевает — вопреки жаре по телу идут мурашки. Тишина надламывает обоих. — Я жалкий, наверное, да? Повесил себя на чела, которому в баре отсосал, потому что некуда себя больше деть. — Замолчи, — Серый его обрывает, и Олег впервые за все время поднимает глаза. — Слушай, это полный пиздец, у меня слов даже нет, треш полный. Мне жаль, и ты не жалкий. Какой угодно, но не жалкий. Всё нормально. Ну, насколько это может быть. Серёжа тянется к его ладони, чужие пальцы такие странно-холодные, и берёт её в свои руки. — Знаешь, ты можешь пока побыть со мной, у меня на квартире. У меня студия, большие окна, света много. Всё белое. Может, тебе легче будет? — Ты не должен… — Да, не должен, но я хочу. Поэтому и предлагаю. Идёт? — Идёт. Я тогда…соберу вещи? Серёжа кивает, пробует почти остывший кофе. Господи, на что же он подписался. Через двадцать минут они курят на улице и ждут таксон. Сигарета в руках Олега подрагивает и мелко сыплется пепел. — Не передумал? Я могу пойти домой. — Отставить, Волков. Просто поехали, я всё для себя решил. От командного тона его немного скашивает, но явно помогает. До Василеостровской едут в тишине. *** В хате Разумовского действительно светло, хотя и не очень чисто, Олег чувствует себя здесь спокойнее, или не подает виду из вежливости, но Сергей осознаёт ситуацию только постфактум и неловко мечется по площади, чтобы себя чем-то занять. Общее смущение затапливает комнату, которая теперь кажется ему слишком маленькой, всё его внимание закономерно приковывает Олег. Он, в свою очередь, пытается слиться с пространством и не причинять неудобств, уместившись в углу дивана с рюкзаком на коленях. — Хочешь выпить чего-нибудь? — наверное, поэтому у Серого нет друзей, кроме Марго. Гостей принимает он так себе. — Видимо, нам надо. Им действительно надо. Возможно, Серому даже больше. Он разливает Мартини, потому что это кажется ему милым — вот уровень заботы, на которую он горазд. Они больше ничего не обсуждают, потому что сказано уже слишком много, им надо со всем этим переспать, поэтому Серёжа, ничего не находя лучше, целует Олега, взяв обеими руками его лицо, гладит по скулам, когда Олег практически отчаянно хватается за него. Им это было нужно. Им нужны были они. *** Кое-как проходит неделя, потом другая, и вещи успевают стать почти рутинными: Олег постепенно заполняет собой пространство, смешивает свой запах с хозяйским, на полках следит вещами. Он спит, когда Разумовский уезжает на работу, а к своему отъезду готовит ужин на двоих. В холодильнике появляется больше продуктов, и становится меньше виски, потому что поздние вечера также переходят под влияние Волкова. Он приходит после полуночи, целует Серёжу в плечо, целует его самого, не успев даже передохнуть. Серёжа для проформы отпирается, но только возбуждённо вздыхает, когда его руки оказываются зажаты у него над головой. Олег оказывается очень комфортным: когда идут редкие, но проливные дожди с грозами, они болтают без напряжения, хотя дразнятся, как и раньше, может даже ещё больше. Он засыпает у Серёжи на плече после первых двадцати минут фильма, обнимает поперёк груди и царапает щетиной кожу, но Серёжа боится двигаться, как будто шевельнёшься — спугнёшь. Серый видит, как Олег шарахается от посторонних звуков и ночью вскидывается на простынях, но не спрашивает, только гладит по липкой холодной коже. На ответы прав у него пока нет. Серёжа не уверен, что у него есть права хоть на что-нибудь. Как если бы это он был в гостях. Весь серёжин мир оказывается сужен до их маленькой квартиры, и он начинает сомневаться, правда ли это всё. Слишком хорошо, чтобы ей быть. Они курят в тишине и наблюдают закат солнца на балконе, Олег обнимает его сзади и кладёт голову ему на плечо. Серёжа думает, что раз в жизни он сделал правильный выбор. ***

we, dakooka — ложь

От звука поворота замка Волков просыпается и резко приходит в себя, он приподнимается, лихорадочно пытаясь придумать план обороны, но не ожидает увидеть на пороге девушку: низкую, бледную, с крафтовым пакетом в руках. Они пялятся друг на друга какое-то время, и непонятно, у кого вопросов больше, пока Олег не трясёт Серёжу за плечо. Разумовский кое-как продирает глаза и вскакивает на месте, замечая Марго. — Ты игнорил меня неделю, я подумала, что ты спился, но, видимо, нет, — она кивает в сторону Волкова. — Извини… Я… Это Олег. Олег, Марго, моя подруга. Они кивают друг другу, и Олег подбирает с пола свою футболку. — Я, наверное, пойду, — он одевается на ходу, цепляет со стола телефон и копию ключа. Марго отступает с прохода, Олег вылетает из квартиры. Серый не пытается его остановить. — А я тебя предупреждала. Одевайся, будешь объясняться. Она садится за стол и закуривает, Серёжа подтягивается почти сразу. — Ну… Как ты поняла, мы всё-таки сошлись. Слушай, он вообще не такой, как ты мне… — Разумовский, — она прерывает его, шипит через зубы. — Ты мне заранее сказать не мог? Я для тебя вообще хоть что-то значу? Ты же сам мне рассказывал, когда мы мать твою хоронили, что у тебя кроме меня никого нет. Так это даже не первый раз! Забыл, как меня из-за Грома кидал? А я всё равно тебя по кускам собирала, иначе бы ты сейчас в дурке сидел. Ей нужно сделать глубокий вдох, Серёже нужно сделать что-нибудь, но он не знает, что, потому что она права настолько, что хочется удавиться. — Марго, извини. Я понимаю, что я мудак, но тут такое дело… — Приятно, что ты понимаешь, но мне похуй, какое тут дело. Я устала от такого отношения, Серёж. Она поднимается и уже направляется к двери, у Серого нет привилегий просить её остаться, но она останавливается на выходе и говорит: — Помяни моё слово про Волкова, я второй раз тебя вытаскивать не буду. Дверь хлопает со страшной силой, Разумовскому настолько же страшно стыдно. На тумбе в прихожей остаётся её пакет. Он знает, что там пышки для него. От этого становится ещё более тошно, хотя казалось бы, куда больше. Марго обрушивается грозой, и Серый только в этот момент понимает, что всё происходящее более, чем реально. Он весь — сплошное разочарование. ***

яаvь — придумаю

Серый приходит в себя примерно через час, мысленно застрелив себя где-то раз сто, и звонит Олегу. Олег говорит, что уехал к себе, но соглашается зайти вечером. Серёжа с облегчением выдыхает, осталось этот день пережить. Сумерки плотно заливают город, он топится в полумраке, и Серёжа сам давится чувством, что это всё — фата-моргана. Мираж. Олег набирает и просит спуститься, что Серый и делает, вариантов у него больше нет. Ему надо объясниться. Волков стоит и курит у парадной, Серёжа забывает, что хотел сказать. — Прости за то, что было утром. — Выглядит так, будто ты должен извиняться перед ней. — Она не моя девушка, если что. — Но подруга, — он смотрит долго и серьёзно, Серёжа под взглядом потухает. — Ладно, извини, не моё дело. Идём. Они выходят за шлагбаум ЖК, Олег останавливается у припаркованного чёрного мотоцикла. — Не знал, что ты водишь, — выдыхает Серёжа. Он кидает Разумовскому пошарпанный чёрный шлем с рыжими языками пламени. — Прокатишься со мной? — он садится на старый Харлей. — Или боишься? Улыбка разрезает рот, по живому режет тоже. Серый хмыкает. — Заводи мотор. — Тогда держись крепче. Двигатель ревёт громко и низко, они мчат и, обгоняя все легковые, выезжают на кольцевую. Трасса блестит серпантином под фонарями, ночь располагает к пустоте дороги, и ветер бьёт по телу особенно остро, как будто нарочно в слабые места. Но он чувствует себя в кои-то веки живым — скорость доводит до эйфории, Олег разгоняется до ста тридцати за милую душу. И голова идет кругом, картинки сменяют друг друга слишком быстро, смешиваясь в одну заевшую киноплёнку. Серёжа сильнее прижимается к нему и цепляется за рубашку: тепло чужого тела контрастирует с холодом воздуха, он на ощупь кладет руку на олегово сердце. Серёжа думает: «Пиздец». Оно колотится так же быстро, как и его.

просто лера — хрущевка

Они возвращаются поздно, искрящие и взбудораженные, Олег вжимает Серёжу в себя ещё в лифте, и в квартиру они заходят второпях и спотыкаясь ногами, в попытках удержать поцелуй. Одежда летит на пол, они сами летят на кровать, Олег наваливается сверху и целует, целует, целует, голодный, наэлектризованный, мажет языком по зубам, Серёжа ловит и кусает. Олег шипит в темноте, а Серёжа толкает его и садится сверху, трется о стояк, бессовестный. Он отстраняется и смотрит на Волкова, освещённого фонарным светом с улицы. ​​— Красивый. Олег не отвечает, но садится, и Разумовский оказывается у него на коленях, он кусает шею, грудь, сжимает член через штаны. Серёжа решает, что время вернуть услугу — он стягивает джинсы с Олега с бельём и берёт в рот, Олег чертыхается, от чего Серый старается брать глубже, в уголках глаз стоят слезы, он задыхается, но не прекращает. Волков его за волосы тянет, насаживает на себя, а потом резко оттягивает Серёжу и достает смазку. Серёжа кладёт под поясницу подушку, пока Олег растягивает его пальцами, тихо скулит и мечется на простынях, его тянет всем телом к Олегу, и Олег не вправе ему отказать. Он входит, Серый перестаёт дышать, Серого прошибает, и ему немного больно, но тем оно и хорошо. Он просит Волкова придушить его ​​— Волков исполняет, болезненно резко толкается и сжимает шею, перекрывая кровоток. Разумовский ловит собачий кайф. Его выворачивает от ощущений так, что он начинает плакать и кричать в голос, Олегу приходится прикрыть его рот рукой, чтобы не получить подарок в виде наряда ментов от соседей, он целует его солёные щеки и говорит, что всё хорошо, что он самый хорошийкрасивыйзамечательный. Серёжа выпаливает через всхлипы: «Я тебя люблю». Ответа не следует, потому что то, что сказано в постели ​​— не в счет, Волков кончает, войдя в Серёжу максимально глубоко, и падает на него всем весом на минуту, не отрывается, чтобы Серёжа мог додрочить себе. Они идут в душ по очереди, разморённые и уставшие, побитые сегодняшним днем каждый по-своему. Олег меняет простынь, когда Серый выходит и мокро следит по полу. ​​— Знаешь, а ты можешь переехать ко мне насовсем. Олег молчит достаточно долго, чтобы Серёжа начал нервничать, но всё же говорит: ​​— Я завтра съезжу за вещами. Серёжа рад настолько, что ему хочется расплакаться, в нем как будто что-то ломается и падает с плеч груз. Он засыпает расслабленный и счастливый. У него наконец-то есть смысл ждать «завтра». ***

masha hima — забери меня алкоголь

Утром он уезжает на работу, чтобы раздражать всю команду практически токсичным позитивом, он даже не злится, когда за его спиной говорят, что он опять на колёсах. День проходит в одну секунду, но улыбка всё ещё не уходит с его лица. У него получилось, он не настолько ужасен, он смог. Вечер в ожидании Олега проходит в настроении ребёнка накануне праздника, но тот задерживается. На час, два. Время идет к третьему часу ночи. Он звонил уже несколько раз, но получил только гудки в ответ: абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Серёжа не может спать. Он вышагивает круги по одной-единственной комнате, достаёт из заначки текилу, выпивает в чистую, чтобы хотя бы ушел тремор из рук. Он боится, что Олег попал в аварию. Он боится, что Олег умер. Он грызёт ногти и не может перестать коситься на телефон, в тишине ему кажется, что ему перезванивают. Текила идет в ход активнее, потому что Серёже кажется, что он ёбнется. Его счастье рассыпается перед его глазами. Он боится, что Олег его бросил. До утра он не ложится, в нем остается половина бутылки спиртного, ему приходится ехать в офис в таком виде ​​— с синяками под глазами, растрёпанному. С руками, сжатыми в кулаки. Его убивает работа, его убивает пятидесятый звонок без ответа. Абонент недоступен или мёртв. Между делом он просматривает все паблики типа «Происшествия Санкт-Петербург», ищет новость о разбившемся мотоциклисте, но не находит ничего. Ему кажется, что ему было бы легче, если б нашёл. В тумане течёт время, он не помнит, в какой момент оказывается дома. Он ищет контакты людей из группы. Они не видели его месяц. Он звонит в спорт-бар. Он вчера ушел со смены вовремя и сегодня не появился. На следующий день Серёжа приезжает на Ветры, домофон всё так же сломан. Он стучит в дверь квартиры. Ему никто не отвечает, за стенкой тихо. Абонент недоступен или перестал в вас нуждаться. Количество вызовов близится к ста двадцати. Разумовский почти перестаёт спать, он забывается на пару часов, закинувшись транками или водкой. В таком темпе проходит неделя. Он без конца скроллит новости, пьёт, звонит и не получает ответа, снова пьёт. Третья стадия алкоголизма давно идет с ним рука об руку, и сейчас он не откажется от любой руки. Олега нигде нет, его с того дня никто не видел. Он не знает, кого ещё спросить. Он едет в Ласточку в поисках чуда, чуда не происходит, он нажирается. Его тошнит в такси. Серый чувствует себя отбросом. Он лежит на полу, потому что кровать всё ещё пахнет Волковым, мысли крутятся в мош-пите и говорят, что он падаль, мусор. Серёжа соглашается и снова блюёт. На работу он не выходит. Теперь его очередь игнорировать звонки, и у него получается, он переходит на беззвучный. Но не включает авиа, не вырубает телефон. Вдруг—, вдруг позвонит Олег. Олег не звонит. Разумовскому кажется, что Олега может и не быть. Было бы легче, если бы он его просто придумал. На третий день к нему приезжает Марго. Она видит Серого на полу в обнимку с подушкой, окна зашторены, душно и пахнет кислым потом. Нос режет перегар. Она тормошит его, он просыпается ещё пьяным. Он плачет и скулит извинения, обняв ее ноги. Она убирает с его лица короткую челку. ​​— Его нет, нигде нет, я везде искал. Его лицо кривится в уродливую гримасу, он уже просто воет и пачкает соплями её рабочую блузу. Он не видит, что она поджимает губы. Он только чувствует её ладонь в своих волосах и огромную жрущую пустоту. Она отправляет его в ванную, помогает раздеться и принять душ. В её руках он ощущается тряпичной куклой, выглядит осунувшимся, кожа потеряла цвет. Она остаётся с ним ночевать, прибирает квартиру, выливает весь алкоголь, открывает форточки. Серёже отвратительно быть собой. На следующий день она приезжает тоже, Разумовский успевает протрезветь и пережить похмелье, но он всё равно остаётся лежать в кровати. У него нет сил реветь. У него нет сил быть где-то ещё. У него нет сил быть. Раз в пару часов он проверяет входящие, мессенджеры, список вызовов. Ничего не меняется. Абонент недоступен, или вы проебались. К приходу Марго он смог заказать доставку и принять душ самостоятельно. Червоточина внутри с каждой минутой растёт. Он истерически извиняется, повторяет её имя, как мантру. МаргопростипростипростиМаргоянеправяничтожествопростиизвинименяяникто Она не упрекает его, почти ничего не говорит. Позволяет хвататься за неё и гладит плечи. ​​— Переживём, Серёжа. Всё будет хорошо. Они оба знают, что не будет. Серёжа знает, что не переживёт. За выходные он приходит в себя и оказывается удивлён, что его не уволили. Марго говорит, что носилась с этим несколько дней, придумала оправдание, что он уехал на похороны деда туда, где не ловит связь и инет. Говорит, что без неё ему была бы крышка. Он понимает это и сам. Через две недели он перестаёт искать. Теперь он ходит к терапевту дважды в месяц, она выписывает ему антидепрессанты и анксиолитики, что значит, что пить он бросает тоже. Это даётся ему тяжело. Тяжелее, чем принять то, что его опять кинули. *** Мелкий снег режет лицо, а Сергей пересекает улицу в направлении к тому самому бару, но он здесь уже не за Олегом, сегодня играют Арарат и Зенит. Саня сделал ставку, поэтому возбуждён больше, чем обычно, больше, чем обычно его стебёт Андрей. Серому всё так же поебать на футбол, но выходить в люди надо, чтобы не ёбнуться, так говорит доктор. Он вроде даже запомнил имена игроков Зенита, от барной стойки пересел поближе к экрану. Таблетки пить перестал, но с алкоголем ещё держал дистанцию ​​— нельзя было пустить насмарку все труды Марго. Бармен уже другой, рыжий, но Серёжа прогибается перед тоской и заказывает тот же двойной виски-кола со льдом. Толпа вскакивает с криками «Гол!», и за этим не слышно звонка колокольчика на двери, только холод слабо веет и растворяется в теплоте помещения.