Огни Андалусии

«Мин Юнги-щи, Вам просто необходимо развеяться!» — говорил Ким Усок привычно игривым тоном, что никак не вязался с его опустошенным, бледным, изможденным болезнью и тяжелыми мыслями лицом. «Поды́шите морским воздухом. Насладитесь солнцем горячей Андалусии и красотой не менее горячих испанских женщин. Ах, Мин Юнги-щи, испанские женщины несравнимы ни с какими другими», — продолжал он, и тогда даже на мгновенье его сухие губы дрогнули в подобие улыбки, а в затуманенных глазах зажегся робкий огонек, через секунду, впрочем, погаснув. «Считайте это отпуском, а не командировкой. Оставайтесь столько, сколько нужно. Все расходы покроет компания, не волнуйтесь ни о чем. Только привезите мне наследника», — велел напоследок директор и устало прикрыл глаза. Хосок тогда подошел с документами и дополнительными инструкциями, сразу как Ким Усока вывезли и за ним закрылась дверь. И никому не было дела, что Мин Юнги не любит жару, отпуск и женщин. И дело не в женщинах как таковых, испанские они или корейские, — Юнги просто не любит людей. То, что жена и единственный сын директора погибли в автокатастрофе, в которой сам он чудом выжил, но остался инвалидом, — это страшная трагедия и потеря не только для Ким Усока, но и для дела всей его жизни: компания осталась без наследника. Чуть позже, когда он пережил первую, самую оглушительную, волну скорби и стал думать о будущем компании, очень кстати ему вспомнилась испанская любовь времен его юности — Селестина Дуэрте, с которой почти двадцать лет назад Усок познакомился в Малаге, где пытался открыть маленький филиал компании. Филиал просуществовал всего год и был вынужден закрыться, так как не только не принес прибыль, но и даже не сумел за год отбить вложенные в него средства. Однако за этот год Усок куда успешнее вложился в другом направлении: он покорил сердце юной испанки, и она понесла от него ребенка, мальчика. Незадолго до его рождения Усоку пришлось улететь в Сеул, но он пообещал своей любви вернуться к ней так скоро, как только сможет. Мальчика должны были назвать Тэхеном. Но Усок не мог знать этого наверняка: за все восемь лет до внезапной гибели Селестины он ни разу ее не навестил.

***

— Нашего мальца в соцсетях нет — мы с ребятами из IT пробивали. Либо он там под другим именем, — жмет плечами Хосок, едва только Юнги успевает открыть глаза. — Кстати, мы прилетели! Секретарь улыбается так широко, что у Юнги слепит глаза. Впрочем, возможно это от заочно ненавистного испанского солнца. Прилетели, что ж. Юг Испании, Андалусия, Малага. Непонятный язык, совершенно другой темперамент и явно никудышная кухня — можно даже не попробовать. Нужно поскорее найти корейский квартал. За миску холодной лапши Юнги уже готов убивать, а ведь он еще даже не ступил на испанскую землю! — Нужно найти корейский квартал, — озвучивает Юнги мысль, переминаясь в очереди на спуск. — Отличная идея! Думаешь, пацан может быть там? Интересно, здесь, в Малаге, есть корейский квартал? Должен же быть, да? Как минимум, что-то похожее… Хосок продолжает бубнить, но Юнги за совместные три года работы научился вычленять из его бубнежа важное. Сейчас важного там нет ничего. К моменту, когда они получают багаж и выбираются из аэропорта, Юнги устает так, что готов заночевать прямо здесь, в очереди на такси. — Мы тут долго простоим. Жарко, — пыхтит раскрасневшийся Хосок и обмахивается рукой. — Ты постой, а я попить сбегаю, ладно? Тебе взять чего? Юнги мотает головой, и Хосок срывается. Как он может бегать вообще? Они летели около шестнадцати часов, из них все пятнадцать сидели. У Юнги отваливается зад, ноет спина, болят глаза от недосыпа и слишком яркого солнца и все еще напрочь отсутствует понимание, почему именно он. То, что он исполнительный директор, не значит, что он должен исполнять любые прихоти генерального — такие, как, например, найти ребенка, который чисто теоретически должен существовать, но его вполне может и не быть, ведь он мог умереть при родах, умереть в детстве, умереть вчера, а мог и не умирать, но, например, переехать. И даже не обязательно в другую страну, достаточно просто в другой город. Почему бы не куда-нибудь на север? Ну, и, в конце концов, где гарантия, что не родилась девочка? А если все-таки мальчик, то с какой стати матери-испанке, брошенной возлюбленным, называть его корейским именем? Вдруг он замечает, как укатывается его чемодан, и с секунду просто смотрит на это, а потом тянется его остановить. Но чемодан укатывается не сам, его катит мужская загорелая волосатая рука. Прямо из-под носа! Юнги хватает багаж Хосока и направляется за своим чемоданом, выкрикивая на ходу бестолковые «эй!», «что?» и «а?». Мужик останавливается и хлопает на Юнги глазами, а потом начинает что-то тараторить на своем быстром южном языке и машет куда-то в сторону. В стороне — машина. Юнги ее видит, мужик видит, что Юнги видит, и начинает снова тащить чемодан. — Мискузи, сэр? — пробует Юнги, но мужика это не пронимает, и он открывает багажник и совершенно бесцеремонно закидывает туда чемодан. — Юнги, что происходит? — рядом вырастает Хосок с газировкой в руке. — Сеньор? Дальше у Юнги окончательно садится батарейка, пока Хосок выясняет что-то с мужиком, хвастаясь своим беглым испанским. В его сознании отпечатываются еще только два момента: они едут в машине этого самого мужика, душной, вонючей и громыхающей, а затем Хосок получает ключ-карты от их номеров в отеле. А дальше — провал, который у людей, не страдающих хронической усталостью, усугубленной долгим перелетом и джетлагом, зовется сном. К ужину он спускается немного восстановившимся и готовым воспринимать информацию и включать мозг. Хосок вскоре обнаруживается в патио в компании других гостей отеля: они сидят на низких диванчиках за столом под навесом, защищающим от солнца, и весело болтают на смеси языков. — Юнги! — машет секретарь. — Я узнал, что тут нет ни одного корейского квартала! На всю Малагу, представляешь? Что будем делать? Юнги хмурится, пытаясь припомнить детали, предоставленные Хосоком. Мать ребенка, определенно нужно начать с нее. В документах было что-то о месте работы. — Наведаемся в то место, где работала… эм, Селеста? Селена? — Селестина. Селестина Дуэрте. — Именно. — Но у нас нет точного адреса. Только название района, где она работала. Юнги тяжело вздыхает. Они обречены. Как можно найти человека, если все знания о нем — примерные? Он должен быть мальчиком, его могли назвать Тэхеном, он может жить где-то в Малаге, ведь его мать работала в одном из ее районов. Где-то. — Поспрашиваем в округе. Может, что-то и выясним. Хосок активно кивает, прощается со своими новыми друзьями взмахом руки и бодрым «аста луэго!»*, и они отправляются на такси в нужный квартал.

*(исп. hasta luego) - до встречи

Пальма-Пальмилья — это район, от которого у Юнги мурашки по загривку бегут, стоит только увидеть выжженные солнцем песчаные обочины, пыльные кусты и бездушные многоэтажки. Ничего страшного на первый взгляд, но неприятное ощущение усугубляется непривычной для Малаги тишиной, влетающей в раскрытые окна, и Хосоковым переводом водительского трепа: — Он говорит, что лучше нам тут не задерживаться, — он отвлекается, чтобы что-то уточнить и продолжает: — Тут опасно. А еще сложно поймать такси в вечернее время. — Попроси его подождать тогда, — предлагает Юнги, бросая взгляд на часы на телефоне, которые лениво моргают с девятнадцати на двадцать минут седьмого. — Вряд ли мы тут что-то найдем. Это не займет много времени. Пока Хосок продолжает практиковать испанский с водителем, Юнги гуглит название района, в который они прибывают, и судорожно выдыхает, читая про цыган, наркотики и перестрелки среди бела дня. Когда они проезжают мимо блеклой девятиэтажки, Юнги видит сохнущее на балконах застиранное белье, чумазых загорелых детей, играющих на ступенях у подъездов, и группу взрослых, курящих у магазинчика на первом этаже. Повсюду лежит мусор: бутылки, пакеты, бумажные упаковки и еще куча всякого хлама. В открытые окна такси влетает запах пыли и жареного масла, и Юнги морщится. Мужики у магазина с интересом провожают взглядом их машину. Таксист останавливается перед очередным поворотом и что-то сообщает Хосоку, активно жестикулируя. — Дальше не проехать, — переводит тот. — У них там, эм, свадьба, кажется? Хосок просит водителя подождать их, и тот мнется сначала, но секретарь дает ему крупную купюру, и мужчина соглашается, обреченно вздыхая. — Если мы не вернемся через час, он уедет. Пошли, Юнги, дальше только пешком. Посмотрим, что там у них за свадьбы такие посреди улицы.

🎶 Camarón De La Isla - Rosa María

У кого «у них», Юнги осознает сразу, как они заворачивают на улицу: цыгане. Шумные, крикливые, загорелые цыгане. Женщины и молодые девушки одеты преимущественно в белое, мужчины — в костюмы. Тянущая какие-то заунывные цыганские песни толпа образует круг, внутри которого жених, по всей видимости, танцует по очереди с каждой женщиной. Сложно понять, кто из всех этих одетых в белое девиц — невеста, но Юнги кажется, что ее здесь нет. Наверное, во всем этом есть какой-то смысл, думает он, помимо головной боли от хлопков, похоронных песнопений и удушливой жары. — Юнги, держись рядом, я попробую у них что-нибудь узнать про сеньору Дуэрте. Они, кажется, местные. Только держи при себе деньги и телефон, а то мало ли, цыгане все-таки… Хосок продолжает сыпать предостережениями по мере того, как они подходят ближе к толпе. Девчушка в пышном платье замечает их одной из первых и стоит, хлопая глазами. А потом вскидывает пальчик в их направлении и кричит звонко: — Па́йо*! Пайо! Мама́, эс пайо? Мама́?

*(исп. payo) - нецыган, чужак (исп. Mama, ¿es payo?) - Мама, это чужак?

Юнги смотрит на Хосока в ожидании объяснений, но тот пожимает плечами, а через секунду уже перед ними вырастает плотный мужчина в расстегнутой рубашке, обнажающей темные волосы на груди и круглом животе. Он что-то спрашивает басовито, и Юнги оставляет его на Хосока, продолжая наблюдать за специфической свадебной церемонией. Девочка, которая их сдала, бежит куда-то вглубь толпы и дергает за юбки сразу двух женщин, стоящих рядом и завывающих песню. Они прекращают петь, девочка им что-то говорит, и те тут же поднимают взгляд на Юнги, и с лица их сходит благодушное выражение. Юнги отводит глаза и натыкается на еще одну женщину, пожилую, с сединой на висках и холодом в черных глазах. Еще несколько людей одаривают его подобными неласковыми взглядами, и Юнги отводит глаза и шепчет Хосоку: — Нам тут не рады. Мужчина, что разговаривал с секретарем, недовольно хмурится, и Хосок тут же начинает поспешно его в чем-то убеждать, размахивая руками. — Юнги, я почти сумел его уболтать. Нам нереально повезло! Он точно знал Селестину Дуэрте, постой пока молча, не напрягай его, ладно? И сделай лицо попроще. Еще проще. Вот так. Юнги скрещивает руки на груди и утыкается в землю, слушая режущий уши, чересчур эмоциональный язык, к которому, он уверен, не привыкнет, даже если им придется провести тут месяц. Он дергает плечом. Нет, никакого месяца. Они выяснят, где работала Селестина, узнают ее домашний адрес, найдут ребенка и привезут его в Корею. Главное, чтобы мальчик был жив и чтобы живы остались они — после этой вылазки в самый криминальный район Малаги. Невольно, рассматривая мусор под ногами, и вдыхая пыль, гарь и смесь дешевых одеколонов, он думает о том, как так получилось, что любовь их директора работала в таком ужасном месте? Как он мог так безжалостно вычеркнуть ее из своей жизни и хотя бы не предоставить лучшие условия для воспитания их общего ребенка? Винил ли он себя в ее смерти? Почему не озаботился поиском ребенка еще тогда, десять лет назад, когда Селестина погибла и восьмилетний мальчишка остался совсем один? Юнги обещал себе не задавать никаких вопросов, а просто делать свое дело, но как их можно не задавать, когда все его мысли — одни сплошные вопросы? — Юнги, — Хосок поворачивается к нему с широко натянутой улыбкой, но глаза его тревожно блестят, и Юнги напрягается. — Сейчас он пойдет к их «о́мбрэ дэ рэспе́то»*, ну, к их боссу, я так понял, а ты за это время свалишь, понятно? Беги к нашему сеньору таксисту и жди меня в машине. Я смогу отбрехаться, не переживай, и догоню тебя через пару минут. Ну же, давай, он уходит!

*(исп. hombre de respeto) - глава клана (у цыган)

— Нет, я не пойду без тебя, — качает головой Юнги, бегло осматривая направленные на них колкие взгляды, и ежится, чувствуя липкий холодный пот, собирающийся между лопаток. — Просто давай уйдем вместе. Заунывная тягучая песня продолжается, как и свадебное веселье в центре круга, и Юнги кажется, что вибрации голосов раскаляют атмосферу и усугубляют напряжение в воздухе. Та девочка в пышном платье все смотрит на него с опасливым интересом. Хосок тычет его в бок. — Юнги, пожалуйста. Со мной все будет хорошо. Я договорюсь с ними, у меня есть план. Но без тебя будет проще, — продолжает секретарь, ни на секунду не позволяя дрогнуть застывшей на его губах миролюбивой улыбке. Юнги кивает и начинает движение назад по переулку, семеня задом туда, откуда они пришли. Спустя пару метров он разворачивается и, обернувшись на краткий миг, ускоряет шаг. Он заворачивает за угол, где их оставил таксист, но не находит машину, и его это сбивает с толку. Юнги бежит во двор соседнего дома, осматривает все припаркованные здесь машины, но так и не находит нужную. Пробегает по главной улице вперед, заглядывая в еще два двора. Поднимается по крутой лесенке вверх, оказывается возле тех чумазых детей, которых они видели на подъезде сюда. Видит магазинчик, возле которого все так же кучкуются взрослые. Но таксиста нигде нет. — Прекрасно, — цедит Юнги, понимая, что таксист уехал с их деньгами. — Прекраснее не придумаешь. Он с досады пинает камушек у бордюра, тот оставляет пыльный отпечаток на его дорогом кроссовке, и Юнги тяжело вздыхает. С каждой минутой отпуск нравится ему все меньше. Он проверяет телефон — тот на месте, к счастью, — отбивает сообщение Хосоку и снова осматривается, уже более основательно: обычный грязно-бежевый дом, пыльный тротуар, такие же пыльные дети на нем. Из окна торчит какая-то женщина с грубыми чертами лица и отчитывает мальчугана на улице, разбившего коленку. Из окна пониже тянет чем-то кисло-томатным, и у Юнги сводит живот. Тогда он вспоминает, что последний раз ел в самолете, и это было до полудня. Какой-то мужик из группки у магазина взмахивает рукой и кричит ему что-то, улыбаясь желтыми зубами. Юнги показывает на свои уши и мотает головой, а мужик отчего-то громко смеется и продолжает кричать ему что-то на своем эмоциональном. Юнги разворачивается, пока общительный мужик не двинулся в его сторону, и решает просто побродить по району, дожидаясь ответа от Хосока, и, может, найти какой-нибудь приличный ресторанчик. Но даже спустя час петляний он не находит ничего подобного и решает, что не так-то он голоден. Хосок ему не пишет и не звонит, машин такси нигде не видно, попадающиеся то там, то тут люди смотрят на него, как на пришельца. Можно было бы уже и пешком дойти до отеля за это время, но Юнги не идет, потому что Хосок может объявиться в любое время. Он вскоре обнаруживает себя в глухом дворе и радуется тому, что хоть здесь нет людей. Люди никогда у него не ассоциировались с чем-то приятным и безопасным. В глухом пустом дворе намного спокойнее. Юнги позволяет себе на секунду поволноваться о Хосоке, но быстро забивает на это дело: беспокойством тут не поможешь, а делом он уже и так помог, как мог — сделал то, о чем его просил Хосок. Если тот и встрял во что-то, то это не его забота, не Юнги. Досадно лишь, что он на какое-то время остался без четкого плана, добытой информации и переводчика. Спустя двадцать минут отдыха, когда спасительный укромный уголок накрывают размытые сумерки, Юнги решает вернуться в тот двор, где была свадьба. Наверняка, церемония уже закончилась и люди разбрелись кто куда. Может, ему удастся найти Хосока. Может, у секретаря отобрали телефон и деньги, и он дожидается Юнги там. Выбираясь из дворов и прикидывая направление, в котором ему нужно двигаться, он вдруг слышит это. Громкий хлопок, словно кто-то рядом взорвал петарду. Юнги задерживает дыхание и слышит шум мужских голосов буквально в квартале от него и рычание двигателя, кажется, мотоцикла, эхом отскакивающее от потертых стен. Вдруг хлопки повторяются: один, другой, третий. Грубый мужской голос что-то кричит — у Юнги вянут уши, хоть он и не понимает ни слова. И тут до него доходит, что тут за петарды могут взрываться в такое время. Во рту становится сухо, в глазах — темно, а может, это просто на улице резко темнеет, и Юнги прижимается к стене спиной, напоминая себе не забывать дышать. Выстрелы, ну да. Стреляют, бывает. Не в тебя же, Юнги, так что же ты так разволновался? — Все хорошо, все хорошо, — шепчет он, стараясь успокоиться. — Я жив, цел и невредим, так что все хорошо. Просто нужно подождать немного. Он смотрит время в телефоне — почти девять вечера. И в душе его зарождается настоящая паника. Он в самом криминальном районе Андалусии, совсем один, не знающий языка, его бросил напарник, его бросил таксист, в квартале от него происходят какие-то разборки не без помощи огнестрела, а он тут подпирает грязную стену, провожая заходящее солнце, свидетельствующее о наступлении непроглядной ночи, и пытается убедить себя, что все хорошо. В каком, сука, месте все хорошо? Внезапно он слышит спешные шаги за углом и понимает, что кто-то несется сюда, прямо к нему. Сердце клокочет в груди, ненормальное, пытается мериться в темпе со скоростью приближающихся шагов. Юнги облизывает пересохшие губы, слышит сбивчивое прерывистое дыхание прямо из-за угла и успевает зажмурить глаза, прежде чем в него кто-то влетает. — О, — слышит он задыхающийся от бега голос прямо перед лицом, — о, ло сье́нто*, сеньор.

*(исп. lo siento) - извините

Юнги открывает глаза и в надвигающихся сумерках отчетливо видит загорелое, как у большинства испанцев, лицо, темные, чуть вьющиеся, как у большинства испанцев, волосы и раскосые, круглые, с суженными уголками, однозначно не как у большинства испанцев, глаза. Перед ним стоит молодой парень с явно азиатскими корнями, и Юнги, не доверяющий людям в принципе, вдруг отчетливо понимает, что от человека напротив не исходит никакой угрозы. — Энтье́ндемэ*? — спрашивает парень, обеспокоенно глядя на него темными глазами.

*(исп. ¿entiéndeme?) - Вы меня понимаете?

Юнги показывает на уши, мотает головой и пожимает плечами, а еще в это время и умудряется коситься в сторону переулка, откуда вылетел этот бегун. — А, — кивает тот понимающе и приподнимает бровь, — инглиш? В принципе, можно и инглиш, что угодно можно, только бы знать, что сейчас сюда за этим парнем не прибегут плохие дяди с пушками, поэтому Юнги кивает, но продолжает искать пути для отступления, с опозданием замечая, что одна рука незнакомца все еще покоится на его плече после внезапной встречи, да и сам парень стоит как-то сильно близко для не такого уж и узкого проулка. — Донт гоу, — незнакомец встряхивает головой в ту сторону, откуда прибежал. — Донт, — он морщится, и добавляет: — Бэд гайс, ю ноу? — Это я уже понял, — бормочет Юнги себе под нос, и парень вдруг смотрит на него с опаской и интересом — это чем-то напоминает взгляд той цыганской девочки — такой взгляд, когда и хочется, и колется. — Кореец? — спрашивают его, и Юнги кивает, а потом только осознает, что только что услышал свой родной язык. Видимо глаза у него округляются настолько, что собеседник невольно усмехается с его реакции. — Я говорю по-корейски. Ты потерялся? — Да, — кивает Юнги, выдыхая облегченно. — Боже, да! Да, я потерялся, я не знаю языка, не знаю, где мне искать моего напарника, а еще я хочу пить, потому что у меня во рту сейчас самая настоящая пустыня, — он не уверен, что парню напротив так уж необходима эта информация, но от радости, что его понимают, болтает без умолку, прямо как Хосок. Тот тихо смеется, наконец отходит на полшага, позволяя Юнги вдохнуть, поправляет волосы и говорит: — Я помогу тебе. Зови меня Аверна́о*, приятель. И благодари своих корейских богов, что тебе повстречался я, а не кто-нибудь другой. Как твое имя?

*(Кало яз. avernao) - досл.: другое имя

— Юнги. Мин Юнги. Я остановился в Малаге, в отеле… — Это ты будешь говорить таксисту утром. Пойдем. Авернао выглядывает из-за угла, затем берет Юнги за руку и тащит его через переулок к дому напротив. Они молча петляют по улочкам, а сумерки тем временем сгущаются, потихоньку уступая темноте ночи, которую разрезают лишь пятна света из окон домов. О фонарях тут, вероятно, не слышали. Авернао ведет его одному ему известными путями, и Юнги, уставший настолько, что даже не пытается запоминать дорогу, просто послушно плетется следом, прислушиваясь ко всем звукам. Вдруг Авернао тормозит и поворачивается к Юнги, спрашивая в лоб: — А зачем ты приехал в Пальмилью? Это, знаешь, не самый популярный туристический маршрут. — Мне нужно найти человека, — сознается Юнги, не видя смысла скрывать правду. В момент, когда он говорит это, в голове щелкает, что человек напротив него — испанец с азиатскими глазами, говорящий по-корейски, и на вид ему около двадцати, а где двадцать, там и восемнадцать. Юнги замирает, пристально вглядываясь в чужое лицо, словно пытаясь там разглядеть хоть минимальное сходство с Ким Усоком. — Зачем? — Чтобы забрать его в Корею. — Это твой друг? Он тоже потерялся? — Можно и так сказать, — пожимает плечами Юнги, начиная верить в корейских богов. — Откуда ты так хорошо знаешь корейский? Авернао улыбается весело и подмигивает ему: — Я не только корейский знаю. Я вообще умненький. Юнги понимает, что откровенности ему пока не дождаться, поэтому решает повременить с расспросами. — Нам долго еще идти? — спрашивает он исключительно для того, чтобы переменить тему. — Почти пришли. Я познакомлю тебя со своими родными, но сперва ты должен пообещать, что будешь вежлив с ними, ладно? Мы не любим пайо — ну, туристов, но в беде никогда не откажем. А сегодня у нас вообще праздник в семье, так что все настроены доброжелательно. — Обещаю вести себя хорошо, — кивает Юнги. Авернао утягивает его направо, они огибают пятиэтажный дом, спускаются вниз по рассыпающейся прямо под ногами лестнице, петляющей меж нависающих деревьев, и, когда они оказываются внизу, Юнги видит свет и слышит голоса. От того места, где они стоят, вниз спускаются еще две лестницы, а в низинке, куда ведут ступени, ютится по крайней мере тридцать конур, в которых, вероятно, живут люди. Самые настоящие трущобы, Юнги читал о таких — лет пять назад на окраине Сеула еще было что-то похожее. Квадратные коробки с прямыми крышами, стоящие впритык друг к другу, и ряды для прохода между ними — это похоже на рынок, только со стенами между лавками. Мусоркой тут, судя по всему, служит все, где не спят, поэтому и вонь стоит убийственная. — Это мой дом, — шепчет Авернао, и в глазах его отражаются все те огни, весь тот свет, и еще что-то такое нежное, теплое, золотыми вкраплениями заполняющее радужку. Внезапно он действительно становится похож на восемнадцатилетнего юношу, коим он, Юнги чувствует, и является. «Это жесть, а не дом, надо срочно его забирать отсюда», — думает Юнги, который всегда был далек от сочувствия к людям, но внезапно почувствовал к этому брошенному родным отцом мальчишке что-то, похожее на жалость. Когда они подходят к первым домам, на Авернао набрасываются две девочки и обнимают его за обе ноги, выкрикивая его имя и еще кучу непонятных слов. Одну из девочек Юнги узнает к своему ужасу, определяя в ней ту самую цыганочку с уличной свадьбы. Она округляет глаза, заметив его, и что-то тараторит Авернао, а тот внимательно слушает ее, изредка бросая удивленные взгляды на Юнги, а потом усмехается, гладит ее по голове и говорит на корейском: — Я думаю, твой потерявшийся друг может быть гораздо ближе, чем ты думаешь. На их голоса сбегается еще несколько людей, они радостно привечают Авернао, с удивлением и растерянностью смотрят на Юнги, но когда узнают, кто его привел, успокаиваются и даже начинают вполне искренне улыбаться ему. — Это Ванеса, моя племянница, — говорит вдруг Авернао, подводя к Юнги ту самую девочку, а затем переводит и для нее: — Ми собрина керида, си? И эсто эс Юнги. Эс кореано*.

*(исп. Mi sobrina querida, ¿si? Y esto es Yoongi. Es coreano.) - Моя любимая племянница, да? А это Юнги. Он кореец.

— Кореано? — хлопает она глазками. — Комо ту ма́ло папа́*?

*(исп. ¿Como tu malo papá?) - Как твой плохой папа?

Юнги только кивает головой на «кореано», протягивает руку и легонько сжимает теплые пальцы ребенка. — Ола, Ванеса, — здоровается он, надеясь, что это по-испански. Авернао отходит поговорить с пожилой женщиной, стоящей чуть поодаль, пока Юнги с девочкой играют в неловкие гляделки, а потом поворачивается и машет рукой своему гостю: — Юнги! Пойдем к моему отцу, будем просить за тебя. Они заходят в какую-то конуру, минуя перед этим кучу людей, встречающихся по пути. В конуре всего две комнаты, разделенные стеной и шуршащим занавесом из бус в дверном проеме. В кресле первой комнаты сидит старик лет семидесяти, совершенно обычного вида: с залысиной на макушке, с седеющей щетиной и незажженной папиросой в морщинистых пальцах. Он крепкого телосложения, но не толстый, он довольно обаятельный, но не красивый, он совершенно обычный, но что-то в нем заставляет Юнги захотеть уйти отсюда прямо сейчас. Авернао уважительно склоняет перед ним голову, роняет несколько тихих слов, а после этого заговаривает старик. Его голос зычный, но спокойный, как морская гладь, и, как то же море, не внушающий доверия: на поверхности гладь, а под нею — самые настоящие бури. Он чуть повышает голос, зовет кого-то, и через секунду в комнату входят мужчина — тот самый, что разговаривал с Хосоком на свадьбе пару часов назад, — и, собственно, сам Хосок. Юнги быстро его осматривает, кивает приветственно, но остается стоять на месте, а вот секретарь явно такой выдержкой не обладает и потому сразу кидается Юнги на шею: — О боги, ты живой, Юнги! Я так испугался! Я столько тебе должен рассказать всего! Насчет Селес… — но Юнги затыкает ему рот рукой и мотает головой. — Хосок, не сейчас. Потом поговорим, — он надеется, что его взгляд и давление ладони будут достаточно убедительны, чтобы заткнуть Хосока. Ведь сын Селестины Дуэрте находится прямо в этой комнате, Юнги нутром чует, что это он, и ему ни к чему знать о заинтересованности двух приезжих корейцев личностью его матери — по крайней мере, до тех пор, пока Юнги не узнает о нем больше; пока Авернао не представится ему другим именем. Старик в кресле, которого и Авернао, и зашедший с Хосоком мужчина называют Бунэху́, начинает что-то говорить, а затем замолкает и смотрит на Хосока. — Он хочет, чтобы я переводил их для тебя, а тебя для них, — поясняет тот Юнги. — А еще он велит мне быть предельно точным в высказываниях, потому что они не терпят лжецов. Юнги кивает и смотрит на Бунэху; тот начинает говорить. — Я Бунэху. Я глава этой общины и должен задать тебе некоторые вопросы, прежде чем мы сможем назвать тебя нашим гостем. Как твое имя и откуда ты знаешь моего сына Авернао? — переводит для него Хосок, бросая быстрый взгляд на молодого парня, стоящего с другой стороны от Юнги и едва заметно округляя глаза, но, к счастью, ничего больше не говоря. — Имя — Мин Юнги. Я потерял своего друга и заблудился в этом районе. По счастливой случайности наткнулся на Авернао, и вот я здесь. — Зачем ты пожаловал в Пальмилью? Юнги на секунду мнется с ответом, решая, как будет правильнее — озвучить тот же ответ, что он давал Авернао, сбивая парня с толку, потому что тот явно решил, что Юнги приехал сюда за Хосоком, или выдать другой ответ, сбивая Авернао с толку еще больше и выставляя себя лжецом для него. — Мы приехали сюда, чтобы найти одного человека, — решается он на правду, в конце концов. — Таксист, который привез нас, уехал один, а мы с Хосоком потерялись и в итоге оказались здесь по отдельности. Мне жаль, что мы нарушили ваш покой, особенно в такой праздничный день, — добавляет он учтиво, но лицо его остается холодным. Краем глаза он замечает, что Авернао хмурится. Взгляд старика тяжелеет по мере того, как Хосок переводит, и у Юнги пересыхает во рту. — Что ты знаешь о клане «Лос Факирес»? — Абсолютно ничего. — Тебе знакомо имя Себастьян Чавес? — Нет. — Ты знаешь, как мы наказываем лгунов и предателей, которые воспользовались нашим дружелюбием и обратили его против нас? — Не знаю. Старик смотрит на него долгим тяжелым взглядом, встает с кресла и медленно подходит, снова задавая вопрос. Хосок переводит: — Есть ли у тебя дурные помыслы в отношении кого-либо из моей семьи? Отвечай, глядя мне в глаза. — Нет, — говорит Юнги, выдерживая морскую гладь со всеми ее подводными бесами. Забрать похищенного ребенка, потерявшего мать и взращенного цыганами, из этой грязной дыры и отвезти его к лучшей жизни, где у него будет куча возможностей, дверей и горизонтов — это самые что ни есть благородные мотивы. Так что Юнги сказал абсолютную правду — никаких дурных помыслов. — Буэно*, — кивает старик и поворачивается к Авернао, что-то ему говоря.

*(исп. bueno) - хорошо, ладно

Юнги просто ждет, хотя очень хочется попросить Хосока перевести, но он терпит до того, как они остаются наедине и могут, наконец, обсудить все с глазу на глаз. — Уго, тот волосатый цыган со свадьбы, повел меня сюда сразу же, как мы разделились, — тараторит Хосок, пока они стоят снаружи вдвоем и ждут какую-то Элису, за которой послали минуту назад. — Он сказал, что только их Бунэху, ну, это тот самый «омбрэ дэ рэспето», может решать, стоит ли делиться с чужаком секретами. Телефон они у меня забрали, сказали, что вернут утром. Я пытался объяснить, что мне нужно связаться с тобой, но тут все с ума сходят от страха из-за той группировки, «Лос Факирес», и каждого, кто «пайо», ну, не из их общины, считают членом этих факиров. Поэтому никак не мог тебе отписаться. Кстати, где ты был все это время? Я думал, ты уехал с таксистом, но потом понял из твоего рассказа, что он нас кинул. Вот же ж урод, да? А, да, теперь самое важное, — понижая голос и ускоряя темп речи до невозможного, продолжает вещать Хосок, совершенно не дожидаясь ответов на свои вопросы, — тот парень, Авернао, он же тот, кто я думаю? Очень симпатично в нем крови смешались. И серьезно, «сын»? Этот старик ему в прадеды годится. Ясно, что никакой он не сын ему. Бывают же такие совпадения, а? Черт возьми, как все оказалось просто! Он сам пришел к нам в руки. Ты ему уже что-то говорил? Мне показалось, что он еще ничего не знает. Возможно, это правильно, сам понимаешь, столько информации и все как снег на голову… Хосок говорит столько слов в секунду, что у Юнги натурально кружится голова, и он пытается сосредоточиться на том, о чем хотел его спросить еще там, в комнате. — О чем они говорили? — бесцеремонно перебивает он. — Авернао и старик, о чем они говорили после моего допроса? Лицо Хосока становится таким кислым, что у Юнги сводит скулы, и он выдает: — Я не знаю. Они говорят на каком-то своем языке. — Это Кало́, язык испанских хитанос*, — говорит вышедший из конуры Авернао и протягивает Юнги кружку с водой. — Ты хотел пить.

*(исп. gitanos, gitano/gitana) - цыганe, цыган/цыганка

У Юнги рот наполняется слюной, и он в три глотка осушает кружку, а затем от души благодарит парня, чувствуя себя возрожденным. — Кало, испанский, корейский, английский, — перечисляет Юнги, наконец имея возможность рассмотреть Авернао при свете уличных ламп и без зазрения совести пользуясь ей. — Столько знаний, несмотря на столь юный возраст. Тебе уже есть восемнадцать? Он чертовски красив, этот Авернао. Возможно, Юнги несколько предвзят, потому что в этом живом лице угадываются милые его сердцу корейские черты, но, положа руку на сердце, он может сказать, что Авернао красивее всех мужчин и женщин, с которыми ему сегодня доводилось встречаться. Его лицо в меру смуглое, гладкое, кожа чистая, глаза темные, искрящиеся, нос ровный — золотая середина между азиатским и европейским, а губы то и дело растягиваются в неправильной, но очень заразительной, прямоугольной улыбке. Он почти на полголовы выше Юнги, стройный, пропорциональный и жилистый, о чем можно судить по рукам, торчащим из-под рукавов растянутой, но вполне чистой белой футболки. На обоих запястьях у него по десятку браслетов и фенечек, на шее — несколько цепочек и подвесок, а в ушах, выглядывающих из-под густых волнистых локонов, — золотые кольца. — Не переживай, Юнги, мне уже достаточно, чтобы можно было пить и грешить без сожалений, — смеется Авернао, и Хосок дружелюбно хихикает вместе с ним. Юнги мысленно скрежещет зубами, думая, что его попытка узнать больше личной информации снова потерпела крах. И тут одно из двух: либо Авернао догадывается о том, что они пришли за ним, и затеял какую-то непонятную игру, либо он просто туговат. И флиртует, кстати, отвратительно. Элиса, та девушка, которую им было велено ждать, наконец приходит за ними и отводит в выделенный им угол. В комнате на стенах развешаны связки чеснока, а на низком длинном столе разбросаны подсушивающиеся травы. В воздухе стоит смесь резких дурманящих запахов, и Юнги думает, что, возможно, их пытаются отравить, а может, таким образом просто отбивают вонь мусора снаружи. Засыпает он, однако, сразу же, как только прикладывается головой к подушке, набитой тоже какими-то сушеными травами. И в этом дурмане он готов был бы проспать всю ночь, если бы Хосок не разбудил его спустя буквально десять минут. — Нас зовут к ужину. Юнги выходит вслед за Хосоком и Элисой, на которую секретарь очевидно поглядывает с интересом — нужно будет с ним об этом поговорить, потому что девушке явно не больше семнадцати, да и ввязываться в это все себе дороже, — и останавливается у небольшой площадки между конурами, где находится с десяток людей. Три двери в три обособленных жилища смотрят внутрь площадки, а с четвертой стороны — проход, своего рода улочка. Посреди площадки стоит неглубокий, но очень большой таз с горящими дровами и углями, около которого стоит мальчишка с кочергой. К стене среднего жилища прижат длинный узкий стол со стопкой плошек и кастрюлями, а вдоль двух других жилищ расположены протертые покосившиеся диваны, обращенные в центр. Молодая цыганка, суетящаяся у стола, заговаривает с Элисой, и уже через минуту Юнги находит себя сидящим на диване с миской жирного супа в руках и Хосоком под боком. Он с подозрением принюхивается к густому пару, а потом решает, что, даже если тут отрава или какие-то заговоренные приправы, он, как минимум, будет сыт перед смертью. — Черт возьми, как я был голоден, черт побери, как это вкусно, черт, черт… — приговаривает Хосок, отпивая через край и подталкивая себе ложкой в рот все, что не получается выпить. Юнги съедает суп еще до того, как успевает подумать, чье мясо сюда засунули. Живот урчит протяжно, благодарный за первый прием пищи спустя двенадцать часов. Первая еда Юнги в Испании — это сомнительное цыганское варево. Замечательно. Отпуск начался превосходно. Поев, он поднимает глаза и осматривает цыган, стоящих у огня и сидящих на противоположном диване. Они тоже едят, тихо и коротко переговариваясь. Дети, судя по всему, спят, потому что Ванесы и других младшеньких не видно. Юнги отмечает, что среди всех находящихся здесь людей он, по-видимому, самый старший. Из совсем молоденьких девушек тут только две: Элиса и та, что подавала им суп. Еще две постарше, но все еще не больше двадцати, сидят на ступеньках и лущат семечки, глядя на костер. На диване Юнги видит двоих молодых парней, один все хмурится и бросает настороженные взгляды на Хосока, а другой, закончив есть, достает из облезлого портсигара самокрутку. Он ловит взгляд Юнги и предлагает ему самокрутку, но тот машет рукой и говорит: — Не курю. Мерси.

🎶 Estrella Morente — En lo alto del cerro

А потом девушки начинают петь. Вот так внезапно, без предупреждения, только лишь закончив есть. Юная цыганка собирает грязную посуду и уносит с площадки, но по пути не перестает подвывать в тон остальным. Парень, что курит, откидывается на диване и блаженно прикрывает глаза. — Фламенко для хитанос — основа основ, — раздается рядом голос, и Юнги едва не подпрыгивает, обнаруживая примостившегося на подлокотник слева от него Авернао. — Мы можем не уметь читать и писать, но ты не найдешь хитано, что не умел бы петь. — Нао, ке́ла*! — вдруг раздается звонкий голос Элисы.

*(Кало яз. quela) - танцуй

— Кела, кела! — подхватывают девушки постарше, на секунду прекращая петь, чтобы потом начать с новой силой. — Авернао, кела! — Нао! Нао! Нао! Со всех сторон раздаются голоса и хлопки, в проулке появляется еще больше молодежи, спешащей присоединиться к веселью. Парень, что во время ужина испепелял взглядом Хосока, одним рывком вытаскивает из-за дивана гитару, и струны в тот же миг начинают дребезжать в сумасшедшем бое под его ловкими пальцами. — Чего они от тебя хотят? — спрашивает Юнги смеющегося Авернао, скулы которого покрылись темным румянцем. — Нао — это твое сокращенное имя? — выглядывает из-за Юнги Хосок. Авернао кивает, встает и под восторженные хлопки своих друзей и близких идет к центру, становясь совсем рядом с костром. Он одет все в ту же растянутую многочисленными стирками футболку и самые обычные джинсы, а на ногах — видавшие виды кеды, но вот он становится в позу, слегка выгибаясь в спине и подбирая живот, а затем резко взмахивает руками, фиксируя одну над головой, словно держится в воздухе за что-то, видимое ему одному. Женщины замолкают, Авернао стоит не шелохнувшись, а Юнги замирает в волнительном ожидании. И тут цыганки снова начинают тянуть непонятные слова, голоса вибрируют в тон дрожащей быстрым боем гитаре, а Авернао вдруг отмирает и начинает двигаться. Прокручивая запястья в ритм музыки и плавно поднимая и опуская руки, он медленно ходит вокруг костра, лицо его непроницаемо, шаг тягуч, а в темных глазах рассыпаются сотни обжигающих, жалящих костров. Он поворачивает голову в сторону через каждые несколько шагов, руки его, все так же ломаясь в запястьях на каждое протяжное вибрато, очерчивают границы вокруг напряженного торса, то скрещиваясь, то разлетаясь в стороны. Он остается на месте в какой-то момент, и тогда акцент переходит на ноги. Одна рука вытягивается в сторону, пока потертые кеды отбивают ритмичный степ по прохудившемуся ковру. Руки снова оживают, плавно взмывая вверх. Авернао вскидывает подбородок, резко поворачивает голову, и Юнги, кажется, на секунду ловит его взгляд. И понимание прошибает его гитарным боем и топотом натренированных ног: этот цыган никуда с ним не уедет. Юнги окидывает взглядом сидящих рядом людей — все глаза прикованы к танцующему, а на их лицах, помимо радости, восторга и азарта, Юнги читает и кое-что еще: гордость. Такую гордость, которую можно испытывать по отношению к маленькому ребенку, который хвалится результатом упорного труда, или к возмужавшему сыну, который стал отрадой для стареющих родителей, или к родному брату, который был рядом так долго, что ваши детские воспоминания перемешались между собой, но который все еще продолжает восхищать и удивлять. Такую гордость могут испытывать только цыгане по отношению к таким же, как они, — к цыганам. Авернао никуда с ним не уедет, потому что у него и нет никакого отца в Корее, его отец — это старый Бунэху, глава их цыганской общины, подобравший маленького сиротку десять лет назад. Авернао не выживал здесь все эти годы, а жил. Жил в том самом смысле этого слова, до понимания которого Юнги еще очень далеко. — Прикольно, правда? — спрашивает Хосок, кивая на Авернао, завершившего танец. — Он такой свой здесь, да? — Что мы будем делать с этим? — тихо спрашивает Юнги, неспособный разделить всеобщую радость. — Его все еще ждет отец. — И мы все еще должны с ним, как минимум, поговорить. Пусть сделает выбор. Понятно, что похищать и насильно увозить мы его не станем, но если он будет колебаться, мы поможем ему прийти к верному решению. Юнги смотрит на улыбающегося Авернао, которого окружили поющие и пританцовывающие цыганки; он смеется, запрокидывая голову, но руки его уже снова начинают виться в танце. — Поможем? — переспрашивает Юнги, надеясь, что он неправильно понял. — Подкупим, — кивает Хосок, разбивая его надежды. — Посмотри, как они живут. Мы можем предложить ему деньги. Он, кажется, дорожит этой мусоркой, поэтому мы можем предложить деньги и его близким. Смотря сколько готов потратить директор, чтобы увидеть сына и обрести наследника. — Это все еще может быть не он. Просто дурацкое совпадение. Хосок тихо смеется и толкает его в плечо: — Любишь же ты все усложнить. Кто, как не он? Парень, испанец с корейскими корнями. На вид ему восемнадцать и есть. Живет в районе, где работала его мать. Это точно он. Мы благословлены небесами Испании, я тебе говорю! Тебе стоит поговорить с ним как можно скорее. Юнги обнимает себя за плечи, но это не помогает ему спрятаться от очередного взгляда Авернао. Тогда он встает, решившись, отходит за пределы площадки, в проулок, где ему все еще отлично видно все веселье, но он уже вроде как перестал быть его частью, и считает до трех. — Уже уходишь? — ровно на счет три возникает перед ним Авернао со сбитым дыханием и веселым блеском в глазах. — Нет. Тебя жду. Не хочешь прогуляться? Парень выгибает бровь, но с готовностью кивает. — Можно. Хочешь, покажу тебе огни? Пока они неспешно идут за пределы жилой зоны, в противоположную сторону от тех лестниц, по которым они спустились сюда, Авернао спрашивает: — Мы кажемся тебе слишком шумными, наверное? — Немного. Просто у нас, корейцев, другой темперамент, — уклончиво отвечает Юнги. — Но ко всему можно привыкнуть, — и добавляет через выразительную паузу: — Ты же привык. — Я не привыкал, — усмехается тот, первым ступая на узкую тропинку, ведущую в темень леса. — Я вырос среди всего этого и другой жизни не знаю. Держись за меня. Юнги хватается за протянутую теплую ладонь и спрашивает севшим от волнения голосом: — А хотел бы узнать? Авернао хмыкает, и этот звук разлетается по звенящему пронзительной тишиной лесу. — А ты хочешь мне что-то предложить? Юнги собирается с мыслями. Рука, которая находится в крепкой хватке загорелой ладони, начинает потеть, а сердце заходится в тревожном стуке. Авернао чувствует его состояние, поэтому останавливается и разворачивается, отнимая ладонь и заглядывая в лицо. В кромешной тьме ночного леса не видно ничего, но Юнги это и не нужно. Он, наверное, даже рад тому, что не сможет сейчас видеть выражение лица напротив. — Если твою мать звали Селестина Дуэрте, твой отец — кореец Ким Усок, а твое имя, данное при рождении, — Ким Тэхен, то я много всего могу тебе предложить. Юнги готов поклясться, что видит в непроглядной темноте, как кривая улыбка искажает красивое лицо. — А если я нищий, необразованный хитано, и моя семья — это наша маленькая община, и не знаю я ни Усоков, ни Тэхенов, а имя мое — Авернао, тогда тебе есть что мне предложить? Он слишком хорошо говорит по-корейски — это почему-то единственная мысль, которая крутится у Юнги в голове. Он подсознательно понимает, что должен ответить иначе, что человек напротив ждет, что он ответит иначе, что цыган, который не терпит обмана, сейчас не так уж прочь быть обманутым, но говорит то, что говорит, тихим, ровным голосом: — Нет. В таком случае, мне нечего тебе предложить. Он ждет какую-то бурю, вспышку молнии, сноп искр, но слышит лишь слабый смех. — У тебя все равно не получилось бы, Юнги. Я не хочу никакой другой жизни. Все, что мне нужно, у меня есть. А единственное, чего мне недостает, ты мне не смог бы дать. Авернао возобновляет шаг и направляется дальше по лесу, а Юнги ежится от ночной прохлады, понимая в какой-то момент, что теплая ладонь в его руке могла бы исправить ситуацию, но, конечно же, просить он не станет. Деревья над головой исчезают так же внезапно, как и возникли, и они оказываются на небольшой площадке, открывающей вид на сияющие звезды сверху и еще ярче сияющий город снизу. — Тут обрыв, не иди дальше, — предостерегает Авернао, преграждая ему путь рукой. — Красиво, — говорит Юнги, чувствуя себя очень маленьким и беспомощным, как всякий человек при встрече с вечным или непостижимым. — Где-то там, — указывает пальцам Авернао, — аэропорт. Вон там — старый город Малаги и порт. А в той стороне, на юго-западе, — Марбелья. Ты был в Марбелье? — Нет. Я первый день в Испании. — В таком случае, тебе просто необходимо побывать там. Там живут богатые люди. И опасные люди. Это извечные соседи, знаешь? Где богатство, там опасность. Но ты не бойся, там опасность не такая явная, как здесь, в Пальмилье. И там красиво. Есть на что посмотреть. Он замолкает, но Юнги чувствует в воздухе повисшую паузу, будто бы он еще не закончил, поэтому интуитивно чего-то ждет. И не ошибается: — Если хочешь, могу отвезти тебя туда завтра. Я поеду на работу, но перед этим могу устроить тебе экскурсию. Юнги облегченно выдыхает и говорит: — Было бы здорово, спасибо.

***

Ночь среди дурманящих трав проходит на удивление быстро, но просыпается Юнги не по своей воле, а потому чувствует себя разбитым. — Нужно ехать, пока нет сильной жары, — вместо «доброго утра» говорит ему Авернао, заглянувший в комнату. Хосок ворочается, бормочет что-то во сне и продолжает сопеть в набитую сеном подушку. Ему-то не надо ехать в Марбелью, чтобы войти в доверие к упрямому цыгану с корейскими корнями. Юнги показывают уборную и умывальник, угощают кукурузой и неплохим кофе, и они уже собираются уходить, когда их ловит Бунэху, подзывая к себе Авернао. Эти двое, нахмурив брови, быстро переговариваются неподалеку, и Юнги раздражает это еще больше — могли бы хотя бы для приличия отойти подальше. Возможно, причина его раздражения не только в этом, но и в более низменных вещах: хочется нормальной еды, душа и много часов сна в постели, пахнущей ненавязчивым свежим кондиционером. Вдруг перед ним возникает заспанная Ванеса, прячущая правую руку за спиной, и широко зевает, не отрывая от него глаз. — Ола, Ванеса, — как можно мягче здоровается Юнги. Девочка смущается немного, приглаживает пальчиками растрепавшиеся волосы и протягивает правую руку ладонью вверх. На ладошке лежит самодельный браслет, представляющий собой бежевую грубую веревочку с несколькими вплетенными в нее яркими камушками. — Диньипэн*, — очень тихо говорит Ванеса и берет Юнги за запястье, завязывая на нем браслет.

*(Кало яз. diñipen) - подарок

— Это мне? Подарок? — спрашивает Юнги растерянно, осматривая неказистое творение детских рук. Ванеса резко разворачивается и убегает, словно за ней волки гонятся. Юнги вздыхает и трогает камни рукой — они гладкие и холодные. Совсем такие обычные камни. Когда Авернао возвращается и замечает браслет на руке Юнги, он усмехается и дергает рукав своей рубашки, накинутой поверх белой футболки, чтобы продемонстрировать точно такой же браслет на своем запястье. Юнги отчего-то становится неловко. Они идут пешком наверх по лестницам, углубляясь во дворы, в одном из которых вчера встретились. Юнги послушно идет следом, уверенный в том, что Авернао собирается их вывести к стоянке такси, а потому не задает лишних вопросов. Но когда тот останавливается посреди двора перед лежащим на земле мотоциклом и начинает его поднимать, у Юнги зарождается нехорошее предчувствие. — Это твой? — осторожно интересуется он, оглядывая расцарапанный, пыльный «кавасаки». — Да. Вчера, вот, неаккуратно припарковал, — смеется Авернао, и Юнги вспоминает вчерашнюю перестрелку, мужские крики и рев двигателя. — Кто эти «бэд гайс» и что им от тебя нужно? Авернао поднимает на него взгляд, с секунду внимательно рассматривая, словно определяя, как много можно доверить, а затем возвращается к попыткам реанимировать пострадавший байк. — Факиры, — говорит он наконец, и следом раздается раскатистое рычание мотоцикла, проглатывающее вторую часть ответа. Хотя, может быть и такое, что второй части не было вовсе. Авернао любовно оглаживает пыльный корпус, проводит ладонью по рулю и кивает Юнги: — Садись. И держись крепко, чтобы не улететь на поворотах. Юнги прощается с надеждой прокатиться в комфортном салоне такси с климат-контролем и мягкими сиденьями и усаживается позади, сжимая в руках ткань чужой рубашки. — Крепко, Юнги. Он кладет руки тому на бока. — Юнги, неужели мой корейский настолько плохой? Я уверен, что сказал «крепко», — подначивает его Авернао, слегка поворачиваясь и выгибая бровь. Юнги выдыхает через зубы, но послушно двигается ближе, прижимается грудью к чужой спине и смыкает руки на животе, окольцовывая талию. — Вот так, аси, муй бьен*, — бормочет Авернао и срывается с места.

*(исп. así, muy bien) - вот так, очень хорошо

Юнги думает о том, что хорошо, что у них нет шлемов — ничто не мешает прижаться щекой к теплому плечу в поисках долгожданного уюта. Конечно, это не постель со свежим запахом белья и даже не климат-контроль в салоне такси, но, в общем-то, не так уж плохо. Из-за свистящего ветра не так уж и легко наслаждаться видами без слез в глазах, поэтому Юнги их прикрывает от греха подальше, и парадоксально успокаивается, лежа на спине человека, от которого так и веет криминалом, но пахнет до скучного обычно: солью, морем, кожей и сушеными травами. Авернао тормозит и слегка ведет плечом. — Приехали. Слезай. Юнги быстро отодвигается и оглядывается по сторонам. Они остановились в тени у высокого плотного забора, увитого плющом, ограждающего трехэтажный многоквартирный дом. Вокруг много припаркованных машин, деревья, две пересекающиеся дороги, знаки и указатели, редкие люди — и, в общем-то, ничего интересного. — Это Марбелья? — спрашивает он не без разочарования в голосе. — Одна из ее сторон.

🎶 Kenichi Tamura - Twilight of Melancholy

Авернао как будто бы привычно берет его за руку, хотя при свете дня на широкой, практически пустой улице не так-то просто потеряться, поэтому в этом нет необходимости. Но Юнги не спешит разжать чужие пальцы. Они идут по мощеным тротуарам, петляют по нешироким улочкам и вскоре оказываются на небольшой рыночной площади. Авернао ведет его к лавке с фруктами, и продавец — чернокожий мужчина средних лет — узнает парня и радостно приветствует его, тут же подлетая ближе и начиная за разговором отбирать самые красивые персики из лотка. Он протягивает пакет с фруктами, и Авернао дает его Юнги в свободную руку, а сам лезет в карман джинсов, но продавец его хватает за плечи и, нахмурившись, принимается строго отчитывать. Авернао смеется, говорит ему еще пару слов, хлопает по плечу, и они с Юнги отходят, так и не разняв рук за все это время. Авернао отводит его к питьевому фонтанчику за углом, в тенистом месте, усаживает на скамейку, а сам достает два персика и промывает их под струями воды. — У сеньора Касо лучшие фрукты во всей Марбелье, — говорит он, стряхивая воду с персиков и протягивая Юнги один. — Мне повезло быть его другом. — Почему он не взял с тебя денег? — Я как-то помог ему с местом для торговли и с тех пор он еще ни разу не взял с меня ни цента, — он впивается зубами в спелую мякоть и издает блаженный стон. — А почему ты все время держишь меня за руку? — спрашивает Юнги непринужденно. — Сейчас не держу, — улыбается Авернао совершенно бессовестно. — Я серьезно. — Могу перестать, если тебе не нравится, — пожимает плечами тот, всасывая подтекающий из откушенного места сок. Юнги не отвечает и принимается есть персик, тут же забывая обо всем на свете. Он доедает третью штуку, когда Авернао смеется и забирает пакет. — Ну все, хватит. Нам еще в гости идти. Они умываются в том же фонтанчике, смывая с себя липкий сок, и направляются в сторону старого города. Авернао снова берет его за руку. — Обещанная экскурсия, — объявляет он чуть позже и начинает сыпать разными названиями мест: костел такой-то, площадь того-то, рестораны тех-то. На каждое место у него находится множество коротких историй, и Юнги нравится его слушать. Они петляют по улочкам старого города, смотрят, как просыпаются лавочники и торговцы, и Юнги заряжается какой-то спокойной безмятежностью от увиденного. Он улыбается и тормозит перед кофейней, почуяв головокружительный аромат кофе. — Они работают уже? Я хочу взять кофе. Авернао смотрит на вывеску и чуть хмурится, дергая Юнги за собой дальше: — Давай в другом месте? Тут через одну улицу будет просто замечательное местечко. — Почему не здесь? — уточняет Юнги, в общем-то, соглашаясь уже, хоть и не горя желанием уходить. — Тут дорого, — бросает Авернао и отворачивается. Они доходят до того местечка через одну улицу, и Юнги без удовольствия пьет самый обычный горячий американо, потому что льда у них нет, а молоко он не любит. Авернао берет себе лунго с сахаром и обижается, когда Юнги предлагает угостить его. — Я в состоянии купить себе кофе, — говорит он, и Юнги предполагает, что это были его последние деньги, но позволяет ему побыть самостоятельным мальчиком. Они сидят в плетеных креслах и пьют каждый свой напиток, поглядывая на постепенно заполоняющих улицы туристов. — Сейчас нам нужно будет зайти кое-куда отнести гостинец, — говорит Авернао, кивая на пакет с персиками. — А потом я пойду на работу. Тебе найдем такси. Юнги думает о предстоящей встрече с подушкой отеля уже без прежнего воодушевления. Возможно, тому виной второй кофе за утро, прогнавший остатки сна. Возможно, что-то еще, о чем Юнги старается не думать. Они выходят из старого города и направляются вдоль проезжей части в сторону коттеджей и вилл. У Юнги уже гудят ноги от их прогулок, но он терпеливо идет рядом, рука его привычно лежит в горячей ладони, и он просто старается не думать о том, как он сам к этому относится. Для Авернао, родившегося в Испании и полжизни прожившего среди цыган, держаться за руки с парнем — это, быть может, в порядке вещей. К счастью, Юнги давно пережил подростковый возраст, чтобы всерьез заморачиваться над тем, что о них могут подумать. Но вот что думает об этом сам Авернао — загадка, которую очень хотелось бы разгадать. Они останавливаются у бежевого коттеджа, огороженного коричневым забором, и Авернао смело нажимает на звонок в стене, который тут же оглушительно громко пиликает. Калитка открывается, и старая испанка в белом фартуке и с платком на голове радостно привечает гостей и проводит их на задний двор. Коттедж снаружи выглядит аккуратным и досмотренным, дорожки все вычищены. Женщина размещает их на деревянной скамье и уходит в дом. — Сеньорита Чавес ненавидит, когда ее будят, — сообщает Авернао и хитро щурится. — Но мне можно. Через пять минут в патио выскакивает сонная молодая девушка, босая, в шелковом халате поверх тонкой пижамы, и растягивает губы в широкой улыбке. — На-а-ао, ми кариньо*! — она кидается обнимать его, и Юнги пытается отстраниться, но его ладонь все еще упрямо держат, и это начинает всерьез беспокоить его.

*(исп. mi cariño) - мой дорогой

Авернао первым отстраняется, подтягивает Юнги поближе к себе и отпускает его руку, но только чтобы приобнять за плечи. Он начинает что-то говорить девушке, быстро и восторженно, в какой-то момент лицо его заливает смущенный темный румянец, и он бросает взгляд на Юнги — полный нежности и тепла, и Юнги готов поклясться, что вчера в ночном небе он видел меньше звезд, чем в этих глазах. Девушка начинает пищать и бросается теперь уже на Юнги и что-то тараторит, пока тот просто изо всех сил пытается собрать мысли в кучу. Догадки о том, что только что произошло, одна хуже другой лезут ему в голову, поэтому он просто отстраняется от девушки и криво улыбается ей, подыгрывая непонятно кому. Авернао снова берет его за руку, и в этот раз Юнги чувствует в этом куда больше дискомфорта, чем обычно. Эти двое говорят еще какое-то время, потом целуются в щеку, он отдает ей персики, и они с Юнги уходят. За калиткой Юнги освобождает руку и идет чуть впереди, абсолютно не представляя, куда он направляется. — Извини, — доносится до него, и Юнги уже готовится услышать оправдания странной сцене знакомства, но слышит то, что сбивает его с толку еще больше: — Вероника не представляет, что такое личное пространство. Это все? Он не хочет извиниться за те недвусмысленные взгляды, полные обожания? За эту отвратительную актерскую игру? Не хочет объяснить что-нибудь? Юнги молчит еще какое-то время, а потом спрашивает на выдохе: — Кто она? — Друг, — объясняет Авернао, догоняя и равняясь с ним. — А целью визита было отдать ей персики или показать меня? Авернао улыбается и смотрит на него с теплом, но это и отдаленно не похоже на тот влюбленный взгляд десятью минутами ранее. — И то, и другое. Юнги злится от бессилья и непонимания, злится на свою некомпетентность, потому что все еще не сдвинул дело с мертвой точки, а бродит по улицам Испании, как самый обычный турист, и играет в непонятные игры с цыганами, не имея ни малейшего представления, как из них выйти победителем. — Поехали со мной в Корею, — говорит он, решительно глядя в темные глаза. — Нет, Юнги, — просто отвечает Авернао, мягко улыбаясь. Он подносит руку к его лицу и проводит костяшками пальцев по щеке. У Юнги крутит живот, но он не отходит и глаз не опускает. — Почему? — У меня тут есть дела. У Юнги словно открывается второе дыхание. Дела можно решить. Дела можно завершить. У дел есть конечная точка. — Тогда давай, — медленно начинает он, облизывая пересохшие губы, — я помогу тебе с твоими делами, а потом ты поедешь со мной? Авернао смотрит на него пронзительно, опускает руки на плечи и легонько обнимает, а затем отстраняется и говорит: — Я поймаю тебе такси.

***

В отеле Юнги в первую очередь принимает душ и меняет одежду, после чего ищет Хосока в его комнате, а не найдя, спускается вниз. Хосок сидит в патио под навесом, прячась от жаркого полуденного солнца и читая что-то в телефоне. — Что делаешь? — спрашивает Юнги, усаживаясь в соседнее кресло. — О, Юнги! Ты вернулся! Я изучаю язык Кало, а где ты был? — Ездил с нашим цыганом в Марбелью. — Ты поговорил с ним? — Он не хочет ехать, пока не завершит какие-то дела. — А потом? — загорается Хосок, откладывая телефон. Юнги вздыхает и говорит честно: — Не знаю. Вероятно, все равно не захочет. Но попробовать стоит. — Что за дела? — спрашивает Хосок и получает в ответ растерянный взгляд. — Понял. У меня есть кое-что интересное, — он елозит в кресле, словно настраиваясь удивлять. — Я тут узнал, что этих цыган, к которым нас чудом занесло, десять лет назад вытеснили факиры. Ну, те, «Лос Факирес». Они не всегда жили в тех трущобах, до этого у них было муниципальное жилье, они платили за свет и воду, их дети ходили в школу и все такое, а потом пришли факиры. Что они там не поделили — тайна, покрытая мраком. Но суть в том, что они сейчас очень озабочены тем, чтобы вернуть свое жилье. Может, это и есть те дела, о которых он говорил? — То есть, мы должны помочь им переселиться в квартиры, чтобы пацан поехал с нами? — щурится Юнги. — Хосок, я знаю, что тебе нравится Испания, но я не готов провести здесь месяцы. Нужно придумать что-то другое. — Никто не говорит о том, чтобы помочь им с переездом! Они сами уж как-нибудь перетащат свое барахло, это не наше дело. Нужно только узнать, что там за терки с факирами, и решить, как их можно уладить. — Они за десять лет не смогли, а ты придешь и сходу все решишь, да? — Почему это я? Ты пойдешь, — пожимает плечами Хосок и ухмыляется: — А я буду твоим информатором! Юнги закатывает глаза. — Я даже не знаю, где мне искать этих факиров и как дожить до разговора с их главарем. — Именно для этого тебе и нужен информатор! — щелкает пальцами Хосок. — Собирайся. Поедем обратно в Пальмилью! — Что? Нет, Хосок, нет. Ты поедешь в Пальмилью и соберешь информацию. А я буду спать так долго, как только смогу. Хосок смеется, а Юнги разворачивается и уходит в комнату. Уже лежа в кровати, предварительно плотно задернув шторы и отрегулировав кондиционер, он думает о том, спал ли Авернао когда-нибудь на такой мягкой постели.

***

Хосок возвращается только утром следующего дня — уставший, измотанный, но какой-то подозрительно благодушный, и Юнги, который выспался за день и вечер и потому бодрствовал всю ночь, ожидая возвращения своего «информатора», подозревает неладное. — Как там Элиса? — спрашивает он, и Хосок округляет глаза. — У нас ничего не было! — машет он руками так испуганно, что Юнги вмиг понимает. — Боже. Вы переспали. Хосок молчит, а потом вздыхает удрученно и опускается на кровать, заламывая пальцы. — В свое оправдание скажу, что она не была девственницей. — Лучше скажи в свое оправдание, что вы предохранялись. — Мы… я успел… Так, не будем об этом, ладно? На войне все средства хороши. Зато я узнал кое-что интересное. Наши цыгане десять лет назад еще вовсю толкали наркотики по всей Малаге. А знаешь, кто их крышевал? Правильно! Главарь факиров, Себастьян Чавес! Вернее, сначала его отец и дед, а потом и он сам. — Чавес? Чавес… Это популярная фамилия в Испании? — Понятия не имею, а что? Ты знаком с кем-то из Чавесов? Юнги мотает головой, решив пока не спешить с выводами. — Слышал просто. Итак, наркотики. Восхитительно. Толкали десять лет назад, а потом вдруг перестали. Почему? Хосок сдувается и чешет бровь. — Вот с этим как-то пока непонятно… — «Пока»? Ты же не собираешься снова к ним ехать? Хосок пожимает плечами и задумывается. — Я думаю, тебе стоит поговорить с твоим цыганом. Он точно знает! Элиса сказала, что он вроде в этом как-то замешан, но подробностей она не знает. Да и вообще мало кто знает. Разве что Бунэху да мужчины постарше, но у меня с ними не ладится. А вот твой цыган… — Во-первых, нет никакого «моего» цыгана, ладно? — вскипает Юнги. — Во-вторых, что значит «замешан»? Ему было восемь, что он мог знать о наркотиках? Да и как ребенок мог бы повлиять на многолетнее соглашение двух кланов? — Отличные вопросы. Ему их и задашь, — решает Хосок и лезет в карман джинсов за свернутой вдвое бумажкой. — Элиса сказала, что он всегда во время сиесты находится по этому адресу. Навести его и расспроси хорошенько. Юнги берет бумажку, на которой неказистыми печатными буквами, словно писал пятилетний ребенок, выведено название улицы в Марбелье. Юнги почему-то думает о Веронике, у которой — совпадение ли? — он точно помнит, фамилия Чавес. — А этот наркобарон факиров, где он обитает? — У него вилла в Марбелье. — Почему-то я не удивлен, — тихо бормочет Юнги, вспоминая слова Авернао об извечных соседях — богатстве и опасности. Подъезжая к дому, находящемуся по указанному в записке адресе, Юнги испытывает одновременно и облегчение, и разочарование: это не тот дом, в который они заходили вчера. Этот двухэтажный кирпичный коттедж выглядит несколько роскошнее и холоднее. Таксист уезжает, и Юнги какое-то время мнется перед звонком, но вдруг калитка открывается, выпуская женщину азиатской наружности лет тридцати с небольшим. Она удивляется при виде Юнги, но тут же берет себя в руки и улыбается доброжелательно. — Добрый день, — говорит она. По-корейски. Юнги отмирает, стараясь не выказывать удивления, и вежливо кланяется. — Здравствуйте, госпожа. Простите за вторжение, мне сказали, что я могу здесь найти своего друга. — Ах, я так и подумала, что Вы к моим мальчикам. Прошу, заходите. Они в доме наверху. Юнги снова кланяется, благодарит и заходит во двор, направляясь к каменной лестнице. Он тянет дверь на себя, и его окутывает прохладой дома, когда он оказывается внутри. Светлые полы, мебель, ковры, множество свежих цветов в вазах и воздушных занавесок — тут каждая деталь говорит о достатке. Он ступает на мраморный пол и замирает, услышав смех, доносящийся со второго этажа. — Я проверю лед! — слышит он незнакомый голос и следующий за ним звук шагов. Через секунду на лестнице появляется совсем молодой парень, мальчишка еще, и, заметив гостя, спотыкается, но вовремя хватается за перила. — А Вы кто? — спрашивает он и добавляет испуганно: — Драсьте. Юнги рассматривает мальчишку, который тоже оказывается корейцем, отмечает его красивое лицо, скользит взглядом по подкаченному телу, по коротким шортам и открытой майке, вмиг пропитывается необоснованной неприязнью и выплевывает: — Юнги. Драсьте. — О-о-о, — тянет тот, смешно округляя губы и спускаясь пониже, — тот самый Юнги, значит, да? Авернао говорил о нем этому парню? Что же он рассказывал? Юнги хмурится, но прежде, чем успевает что-то ответить, мальчишка становится напротив него и скрещивает руки на груди, глядя воинственно: — Какой, к черту, Юнги? Я спрошу еще раз. Кто ты такой и что ты делаешь в моем доме? Юнги теряет дар речи и думает, что это какая-то подстава. Возможно, Элиса подшутила над ними и дала адрес единственных эмигрировавших в Испанию корейцев, которых она знала. — Мне сказали, что по этому адресу… — Юнги? Ты почему здесь? Он поднимает глаза и видит напряженного Авернао на самом верху лестницы, застывшего, как хищник перед прыжком. Или как жертва, угодившая в лапы хищнику и понимающая, что ей не выбраться. — Ты знаешь его? — поворачивается мальчишка к Авернао и закатывает глаза. — Бога ради, Тэ, ты что, не мог меня предупредить? Авернао — «Тэ»? — пулей слетает по ступенькам вниз, хватает Юнги за руку и выводит за дверь. Юнги осматривает его, когда они становятся друг напротив друга на крыльце, и видит, что тот смотрит зло, как дикий звереныш, вот-вот готовый цапнуть, но в то же время выглядит до того растерянным, что Юнги на мгновенье становится совестно за свой внезапный визит. — «Тэ»? — спрашивает он с усмешкой, стойко игнорируя крутящиеся на языке извинения и оправдания. — Это сокращенное от «Авернао»? — Зачем ты здесь? Как ты узнал этот адрес? Что тебе нужно? — Давай по порядку. Я здесь, чтобы поговорить. Говорю. Мне нужно знать, поедешь ли ты с нами в Корею, если мы поможем твоей общине уладить конфликт с факирами и вернуть дом. — Откуда?.. — начинает тот растерянно, но дверь внезапно открывается, и в щель высовывается голова мальчишки. — Я хотел сказать, что лед готов, — говорит он, на мгновение смерив недоверчивым взглядом Юнги. — У вас все в порядке? — Все в порядке, Чонгук, иди в дом. Мы кое-что обсудим, и я приду. — Ладно, — кивает мальчишка и остается стоять в дверях. — Чонгук, ты все еще здесь. — Тут жарко. Вы можете поговорить в гостиной. А я буду на втором этаже. Они возвращаются в дом, и Чонгук еще две минуты крутится на кухне, совмещенной с зоной гостиной, готовя лимонад. Он дает всем по стакану и садится рядом на диван. — Я решил никуда не уходить. У Тэ от меня нет секретов. Поэтому, прошу вас, продолжайте. Юнги хмыкает, поражаясь наглости этого Чонгука, но решает извлечь из этого пользу и спрашивает: — Почему ты называешь его «Тэ»? Он слышит справа шумный выдох и не может сдержать короткую улыбку. Кажется, он не так уж плох в цыганских играх. — А ты его как называешь? Я думал, для всех корейцев он Тэхен. — Видимо, не для всех. Мне он представился именем Авернао. — Вы закончили? — устало спрашивает Тэхен. — А как вы познакомились? — интересуется Чонгук, чуть подаваясь вперед. — О, это очень интересная история, — отзеркаливает его позу Юнги. — Я заблудился во дворах Пальмильи, потерял своего напарника и не знал, где найти такси, куда идти и что вообще делать. А потом услышал выстрелы — пау! пау! пау! — три штуки. Или четыре, уже не помню точно. Я занервничал, попытался слиться со стеной, а тут на меня из-за угла ка-а-ак вылетит кто-то! — Юнги выдерживает паузу, наслаждаясь неподдельным интересом в больших мальчишечьих глазах. — Это и был твой Тэ. Он отвел меня к себе, а там уже был мой напарник Хосок, ну, и вот. Там мы и остались до утра. — Оу, сочувствую, наслышан о тех условиях, — кривится Чонгук. — Но, подождите… выстрелы? Тэ, ты говорил, что факиры тебя оставили в покое! — Чонгук, это Пальмилья. Там всегда неспокойно. Я просто шел мимо и наткнулся на Юнги. Чонгук не верит ни одному слову, это видно по тому, как подрагивают его губы и он их поджимает, а потом и вовсе прячет за стаканом с лимонадом, делая большой глоток. — А что по поводу вас? — спрашивает Юнги, спеша сменить тему. — Как вы познакомились? — На рыночной площади, — говорит Чонгук отстраненно, все еще зацикленный на своих переживаниях. — Тэ приезжал сюда с матерью, потерялся в толпе, а мы с мамой нашли его. — Друзья детства, значит, — кивает Юнги, прикидывая, сколько лет назад это могло быть, если тогда еще мать Тэхена была жива. — Гораздо больше, чем просто друзья, — туманно изрекает Чонгук. — Мы с мамой на лето приезжаем сюда, в Марбелью, а в остальное время живем в Сеуле. Поэтому каждое лето мы с Тэ проводим вместе, но потом почти год не видимся. И это невыносимо. Но это последний год, который мы проводим врозь. Мне исполнится восемнадцать в следующем году, и родители мне обещали подарить квартиру на последний год школы. И тогда мы с Тэ переедем и будем жить вместе! — заканчивает он, вскинув подбородок, и счастливая улыбка озаряет его лицо. — Отличный план, — кивает Юнги и, хоть и его внутри передергивает от отвращения к самому себе в этот момент, он не может не сделать еще один ход. Чонгук слишком открыт и наивен, было бы упущением не использовать это. — А знаешь, у Тэхена есть отец в Сеуле. — Конечно, знаю. Только никакой он не отец. Просто урод, которому я бы с радостью переломал все кости! — Ну, он и без твоей помощи сел в инвалидное кресло, но, каким бы уродом он ни был, он все еще отец Тэхена. По крайней мере, биологический. И я сюда приехал, чтобы забрать Тэхена в Сеул к его отцу, которому нужен преемник. Он чувствует напряжение и злость, волнами исходящие от сидящего справа Тэхена, а Чонгук забавно округляет глаза и спрашивает: — Преемник? Он хочет оставить свой бизнес Тэ? — Именно. Очень крупный бизнес. И более того, если бы Тэхен поехал со мной, вы бы на целый год раньше могли съехаться и жить вместе, потому что Тэхена в Сеуле ждет собственная квартира. У Чонгука загораются глаза, и он поворачивается к Тэхену и шепчет умоляюще: — Тэ… Тэ, пожалуйста… Юнги поворачивается и смотрит на Тэхена как раз в тот момент, когда он поднимает глаза на Чонгука и лицо его искажается болью. — Чонгук, ты правда просишь меня об этом? Кто угодно, но ты, Чонгук?.. Его брови изламываются, а на лице отражено разочарование, неверие, обида и еще много всего такого, за что кому угодно могло бы быть стыдно, если бы он стал причиной подобных эмоций в другом человеке, но Юнги не стыдно. Самую малость некомфортно, как если бы рядом с вами человек, с которым вы пытаетесь проговорить проблему, вдруг начал плакать, обнажая свои слабости и выставляя себя жалким. Раздражающе некомфортно. Чонгук внезапно бросается на колени перед Тэхеном и берет его руки в свои, оглаживая костяшки большими пальцами: — Тэ, каждый раз, когда я оставляю тебя, я не знаю, увижу ли снова. Мне так страшно, ты не представляешь. Даже если тебя убьют, я не узнаю об этом. Мне так страшно, что я приеду, а ты исчезнешь! Тэ, пожалуйста, подумай об этом предложении. Не ради Юнги, не ради отца, понятное дело, даже не ради себя. Тэ, милый, ради меня, прошу тебя! Поехали в Сеул!.. Вот теперь Юнги не просто некомфортно, а катастрофически некомфортно. У Чонгука наводняются глаза, Тэхен смотрит куда-то в сторону невидящим взглядом, а Юнги просто надеется, что эта драма поскорее себя исчерпает. — Ты правда этого хочешь, Чонгук? — спрашивает Тэхен едва слышно. — Больше всего на свете! Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Хочу, чтобы ты был счастлив, Тэ. — Нет же, глупый Чонгуки, — Тэхен улыбается ласково, но надломленно. — Ты хочешь, чтобы ты был счастлив. О моем счастье не было и речи. Чонгук, не в силах сдержать эмоции, начинает плакать и утыкается носом Тэхену в живот, вздрагивая плечами, но упрямо обнимая его за поясницу. Тэхен переводит взгляд на Юнги и долго смотрит на него, изучающе, пронзительно, словно душу на части разделывает, пока руки его мягко поглаживают волосы рыдающего мальчишки. Юнги отводит глаза и тянется к напитку. Тэхен так ничего и не говорит ему. — Так это об этом вы хотели поговорить? — спрашивает Чонгук спустя несколько минут, поворачивая заплаканное лицо в сторону Юнги. — Нет, об этом мы уже говорили. Тэхен дал ясно понять, что пока никуда не уедет. Я хотел спросить его о связи его общины с факирами. И узнать, почему его родных лишили домов. Но, видимо, сейчас не лучшее время это обсуждать. Я и без того слишком злоупотребил вашим гостеприимством. Он встает, оставляя в комнате остаточные всхлипы и высоковольтное напряжение, считая, что на сегодня сделал достаточно, и чувствует легкую тошноту, но списывает это на слишком сладкий лимонад. Никто не выходит его провожать, никто не предлагает ему задержаться, но Юнги это и не нужно. Он уходит с чужой территории, зная наверняка, что следующий разговор будет проходить на его. Тэхен сам придет к нему, уверенный, что опередил на шаг, но на деле же просто следуя установленным Юнги правилам. По пути к отелю он думает, что из Хосока вышел действительно отличный информатор. Добыть этот адрес, чтобы сразу зайти к Тэхену с козырей, оказалось настолько удачным решением, что Юнги даже готов проставиться, когда они будут отмечать успешное выполнение задания и возвращение домой. Чонгук оказался занимательным экземпляром. Настолько беззастенчиво и всепоглощающе влюбленными могут быть только подростки. Возможно, Юнги бы даже смог его понять, если бы сам испытывал что-то подобное, будучи подростком. Если бы сам испытывал что-то подобное хоть когда-нибудь. Тэхен все еще остается загадкой в некоторых вопросах — действительно ли он собирался переезжать через год в Сеул с Чонгуком? зачем устроил представление с Юнги для Вероники? что у него за личные счеты с факирами? — однако у него есть слабое место, которое носит корейское имя Чонгук, и это все упрощает. Рычаг давления. Низко, но быстро и эффективно. Вопросы обрастают ответами, на загадки находятся отгадки, тайное становится явным, а интересное — скучным. Юнги никогда не испытывал симпатии к людям, потому что они, несмотря на претензию на индивидуальность, все еще слишком предсказуемы. Тэхен был интересным. Но у него обнаружилось слабое место. И он стал предсказуемым. По всем законам, Юнги должно быть скучно. Тогда почему ему грустно?

***

Хосок — молодец, он, как и велел директор, наслаждается внеплановым отпуском, горячей Андалусией, близким общением с не менее горячей женщиной и в промежутках между этим делает свою работу. Но, тем не менее, он ее делает, и придраться к нему невозможно, так что Хосок — молодец, думает Юнги, глядя на минуту назад пришедшее на телефон сообщение с адресом виллы Себастьяна Чавеса. Адрес ему этот пока ни к чему — он не пойдет к наркобарону, не прояснив ситуацию с Тэхеном, который, по подсчетам Юнги, должен заявиться к нему не сегодня, так завтра. Но хорошо, что он есть, этот адрес. На сегодняшний же вечер у Юнги по планам пройтись по округе в поисках ресторана корейской кухни, потому что от вида гаспачо и запаха жареной рыбы от каждого заведения его уже мутит. Он отходит на довольное приличное расстояние от отеля, когда чувствует на себе взгляд. Юнги никогда не считал себя параноиком и не сталкивался еще с такой ситуацией, когда ты просто ощущаешь, что за тобой следят, хоть и не можешь представить своему воспаленному воображению весомое доказательство. Он тормозит у пересечения улочек, выдыхает, решаясь, и сворачивает на ту, что менее людная. Здесь нет магазинов и кафе, и едва ли она ведет в какое-то туристическое место, потому что чем дальше Юнги идет, тем меньше встречных людей ему попадается. Взгляд следует за ним по пятам. Юнги резко тормозит и оборачивается, но, ожидаемо, никого подозрительного не видит: пожилая пара, которая только что прошла мимо него, да какие-то единичные туристы, не обращающие на него никакого внимания. Он разворачивается и идет туда, откуда пришел. Но ни в выступах у дверей, ни в арках, ни в промежутках между домами он никого не видит, и это его пугает даже больше, чем осознание того, что за ним следят, потому что, кажется, он просто сходит с ума. Корейский ресторан он так и не находит, просто закупается подобием рамена в супермаркете, берет еще местный слабоалкогольный напиток на пробу и сладкий жареный миндаль. В отель возвращается в смешанных чувствах, так и не решив, что делать с внезапно обнаружившейся манией преследования на начальной стадии. Просыпается он от шума за стеной. На часах три ночи, за стеной комната Хосока, а в организме Юнги пол-литра какой-то лимонной сангрии и почти пять часов сна. Он соскребает себя с кровати, и так, в мятых спортивных штанах и футболке, с катастрофой на голове, идет в соседнюю комнату. Дверь приоткрывается спустя полминуты и являет Юнги лицо слишком довольного Хосока. — Мы тебя разбудили? — пытается он спрашивать участливо, но счастливая улыбка никак не вяжется с тоном. — «Мы»? Ты привел в отель свою цыганскую подругу? — Мы скрываемся от целых двух обозленных цыган! — хихикает Хосок. — Один из них — Анджело, но ты его не знаешь, наверное. Он жених Элисы. А второй — это твой Авернао. Как-то вы неудачно поговорили, да? Но это ты мне утром расскажешь. Я пойду к моей девочке, ей страшно и одиноко. Если что, ты нас не видел, ладно? Дверь закрывается прямо перед сонным лицом Юнги, и ему не остается ничего другого, кроме как спуститься в патио и досыпать сидя, потому что в отеле тонкие стены, а у Юнги чуткий слух. Но, не успевает он усесться в излюбленное кресло, как замечает темную тень, мелькнувшую у дерева. Юнги идет туда, наплевав на чувство страха и самосохранения, но никого не находит, зато обнаруживает тлеющую сигарету в траве. Что ж, даже если у Юнги буйное воображение, мания преследования и паранойя, у него, как минимум, есть доказательство, что его паранойя курит ментоловые Мальборо. В восемь часов, когда Юнги, просидевший час в патио и продремавший еще в общей сложности полтора в комнате, решает выбраться за спасительным кофе, он выходит из отеля, но тут же останавливается как вкопанный. Прямо у входа его поджидает Тэхен, присевший на припаркованный «кавасаки», и лучезарно ему улыбается. — Кому-то нужен кофе? — спрашивает он ласково, даже слегка игриво, чуть наклоняя голову к плечу и одаривая Юнги теплым взглядом. Тот же, в свою очередь, забывает как дышать. Тэхен действительно узнал, где он остановился, и приехал к нему с утра пораньше, но почему Юнги отчетливо чувствует, что его обыгрывают? Тэхен встает с мотоцикла и приближается, и Юнги, стараясь не растерять остатки уверенности, спрашивает холодно: — Зачем приехал? Тэхен равняется с ним и дарит очередную нежную улыбку, прежде чем поцеловать в уголок губ, больше даже в щеку, на самом деле, но это не значит, что Юнги не опаляет жаром с головы до ног. Тэхен тем временем берет его руку, гладит костяшки и подносит их к губам, мягко прикасаясь и глядя прямо в глаза. Юнги выдергивает руку и кидает зло: — Чонгука целовать будешь. — Не ревнуй, — усмехается Тэхен. — В этом нет смысла. Я буду целовать кого захочу. У Юнги горит шея и во рту пересохло, а Тэхен снова тянется к его руке и переплетает пальцы. Юнги чувствует себя безвольным существом, потому что руку не отнимает. — Кофе, — напоминает Тэхен и тянет его в сторону старого города. Они идут в абсолютном молчании, и Юнги силится понять, что у того на уме. Может ли быть такое, что он пытается влюбить в себя Юнги, чтобы иметь возможность его контролировать? Самовольно стать его личной — и единственной, если не считать кофе, — слабостью, чтобы иметь способ надавить и получить желаемое? Если так, то это просто смешно. — У тебя не получится, — говорит он, разбивая тишину. — У меня всегда получается, — уверенно парирует Тэхен. Юнги все еще не уверен, что они об одном и том же, но уточнять не спешит. Они берут кофе: Юнги — американо со льдом, Тэхен — лунго с сахаром. Каждый платит за себя сам. Они садятся на скамейку под серебристой акацией и смотрят на утренний город. Точнее, один смотрит на город, пока другой смотрит на первого и пугается от мысли, что к подобным утрам несложно привыкнуть. Тэхен, легонько дуя на кофе, пьет через край стаканчика — он и в прошлый раз не брал крышку. Он шумно сербает, морщится, но все равно довольно причмокивает в конце. Глаза его чуть сощурены в уголках из-за яркого солнца, что ласково облизывает родинки на его лице. Волосы, густые, чуть вьющиеся, выгоревшие местами до песочного цвета, кажутся жесткими и пропитавшимися соленым морским воздухом. Юнги убежден, что они и на вкус солоноватые. На Тэхене джинсовые шорты и очередная застиранная белая футболка. У него все еще колечки в ушах и браслеты на запястьях. Он все еще наполовину цыган. Он все еще пьет кофе и смотрит на суетящийся утренний город. Юнги поперхивается слюной, осознавая, что Тэхен все еще ему интересен. Тэхен поворачивается к Юнги и спрашивает участливо, в порядке ли он. И смотрит неравнодушно. Смотрит так, словно ему действительно важно, чтобы у Юнги все было в порядке. Смотрит так, что Юнги на секунду хочется кашлять дольше, чтобы продлить этот взгляд. — В порядке, — отмахивается он. — Что там с факирами? Тэхен напрягается. — А что с ними? — Раз уж ты приехал, расскажи, что вы там не поделили десять лет назад, из-за чего факиры вас выжили. — Ах, это. Бунэху разорвал соглашение, и мы перестали помогать им сбывать нелегальщину. — Это я знаю. Почему? — Потому что Чавес убил дочь нашего Бунэху. Они были помолвлены, но она не дождалась Чавеса из тюрьмы. И он убил ее. В тот же день, как вышел из тюрьмы. Юнги сглатывает. Все меньше хочется идти знакомиться с этим Чавесом, зная, что убить человека для него — это лишь один из способов решения проблем. — Сколько тебе лет, Юнги? — Двадцать семь. — А ей было двадцать шесть. Юнги нечего сказать, поэтому он спрашивает о другом: — Хосок говорил, что вы ищете способ вернуть свое муниципальное жилье. Что оно из себя представляет? — Это социальные квартиры в Пальмилье. — И сейчас они пустуют? — Там живут люди Чавеса. Он выгнал нас, сказав, что если мы хотим жить на его территории, то и работать должны только на него. — Сколько вас человек в общине? — уточняет Юнги, болтая лед в стакане. — Пятьдесят семь. Скоро будет пятьдесят восемь. — И сколько квартир вам было выделено? — Десять. Юнги замолкает, обдумывая всю новую информацию и потягивая кофе через трубочку. Он плохо представляет, как полсотни человек можно выгнать из их квартир, но, судя по тому, что он видел, вполне можно. Никакие социальные службы и государственные организации тут не помогут — в Пальма-Пальмилье свои законы, которые, похоже, устанавливаются одним конкретным лицом по фамилии Чавес и регулируются его людьми. Забавно, что сам он предпочитает держаться в стороне от тех ужасов, что творятся в Пальмилье, отдыхая на побережье Коста-дель-Соль в своей вилле в Марбелье. И тут, вспоминая выстрелы, что он слышал тем вечером в Пальмилье, вспоминая свою первую встречу с Тэхеном и вчерашние страх и слезы в глазах Чонгука, он понимает, что что-то не сходится. — У тебя с ним еще и личные счеты, — предполагает он вслух. — С Чавесом. Верно? Тэхен кривит губы. — Ты убивал? — тут же спрашивает Юнги, внутренне холодея. — Нет еще. «Еще». Значит, собирается. — Планируешь убить его? Тэхен кивает не раздумывая. — Сделав это, ты лишь настроишь его людей против вас. Тогда вам не будет ни квартир, ни спокойной жизни в Пальмилье. — Смотря кто станет новым главарем, — пожимает он плечами и допивает остывший кофе. Юнги молчит еще какое-то время. Лед в его стакане тает, конденсат капает на землю. Акация шелестит над их головами. Перед глазами снуют люди. Продавцы магазинов переговариваются на все еще раздражающе громком и эмоциональном испанском. — Ты даже не станешь меня отговаривать? — усмехается Тэхен, поворачиваясь к нему. — Я не настолько самонадеян, чтобы думать, что мое мнение что-то значит для тебя. Тэхен смеется, и его тихий смех очень гармонично вплетается в остальные звуки улицы. — Пойдем? Я провожу тебя до отеля. Все равно мой мотоцикл там. Юнги смотрит на протянутую ладонь и привычно за нее хватается, думая о том, будут ли эти руки такими же приятными на ощупь после того, как перепачкаются в крови.

***

— Сеньор? Мин Юнги-щи? Юнги поворачивается на голос и видит спешащего к нему полного мужчину. Он немного помятый, у него доброжелательная улыбка и совершенно точно корейское лицо. — Да? — Мин Юнги-щи, — равняясь с ним и пытаясь отдышаться, говорит мужчина. — Меня зовут Пак Сону, я штатный переводчик в местном отделе полиции. Юнги пожимает руку и кланяется по привычке. Полиция? Только утром они виделись с Тэхеном, не мог же он уже убить Чавеса? Юнги предполагал, что это займет какое-то время. Сам же он за это время углубился в изучение условий предоставления социального жилья, прав малоимущих граждан и ситуации с цыганами в Испании в целом и даже, признаться, посчитал, во сколько Ким Усоку обошлась бы покупка десяти квартир где-нибудь в Малаге, и лучше бы подальше от Пальма-Пальмильи, но быстро отмел этот вариант в силу его неразумности. — Я Вас слушаю, — говорит Юнги, напрягаясь всем телом. — По показаниям свидетелей сегодня утром Вы виделись с лицом, объявленным в региональный розыск. Я прошу Вас последовать со мной в участок и ответить на пару вопросов. К тому же, мы должны быть уверены в Вашей безопасности. Думаю, не нужно Вам рассказывать о последствиях общения с нежелательными лицами. Юнги совершенно сбит с толку. Какой розыск? Какие нежелательные лица? Будь Тэхен в розыске, разве ходил бы так спокойно по улицам Коста-дель-Соль, любезничая с продавцами и попивая свой лунго? Или он настолько бесстрашен, что бродит прямо перед носом полиции, издеваясь и провоцируя? — Позвольте, а о ком идет речь? — У него два имени, как нам известно. Он мог Вам представиться цыганским именем Авернао или корейским Ким Тэхен. Или же мог придумать себе третье имя. — Я понял, — кивает Юнги. — И Вы хотите, чтобы я поехал с Вами в участок, правильно? Он тянет время, пытаясь спешно придумать план действий, чтобы придерживаться его. Очевидно, мужчина, разговаривающий с ним, не работает на правоохранительные органы. А если и работает, то сейчас он тут явно не по их поручению, потому что, во-первых, рядом нет ни одного полицейского, во-вторых, мужчина представился только на словах и даже не попытался махнуть перед глазами каким-нибудь удостоверением, и, в-третьих, если бы Юнги и правда был им нужен для допроса, то его сначала скрутили бы и отвезли в участок, а потом нашли бы переводчика. Но с другой стороны, если даже этот человек работает на Чавеса или других нехороших парней, которым Тэхен перешел дорогу, есть шанс, что они пока не сделают ему ничего плохого, потому что, если бы хотели убить, то нашли бы способ добраться и без подставных переводчиков. А побои Юнги вытерпит. — Совершенно верно. Всего лишь для пары показаний, а также мы предоставим Вам инструкцию, что необходимо делать, если тот человек снова объявится. Становится все более и более любопытно. Они и полицейский участок подделают? Каких масштабов этот спектакль? Тогда им определенно нужно было приставить двух переодетых в копов громил к этому нещадно потеющему переводчику, чтобы Юнги повелся. Он смотрит на двери отеля, до которых не дошел пятьдесят метров, на пакетик сладкого миндаля в руке, проклинает свое желание выбежать в магазин за этой гадостью, и кивает, потому что ничего другого не остается. — Что ж, пойдемте. Мужчина ведет его за парковку отеля, к черному внедорожнику, припаркованному неподалеку. Нет, все-таки реквизита на спектакль им не хватило. Черный внедорожник на шипованной резине без каких-либо опознавательных знаков — совершенно нормальное явление для испанской полиции, конечно же. Они правда думали, что он поведется? Кто-нибудь вообще мог бы повестись на это? Невысокий поджарый испанец, куривший возле машины, бросает сигарету на землю и направляется им навстречу. Пока они с Сону переговариваются о чем-то на испанском, Юнги вдруг хмыкает понимающе, улавливая отчетливый запах ментоловых сигарет. Вот и паранойя объявилась. — Прошу Вас, — говорит переводчик и открывает двери машины, пропуская Юнги вперед и устраиваясь рядом. В машине за рулем сидит еще один мужчина, хмурый, грозный и с ног до головы татуированный. Невысокий испанец садится впереди рядом с водителем, и они трогаются с места, заблокировав все пассажирские двери. — Куда мы едем? — спрашивает Юнги. — В участок, — отвечает Сону, промакивая пот на лбу носовым платком. — А серьезно? Сону смотрит на него испуганно, вероятно, думая, где он прокололся, и Юнги это даже почти забавляет, если бы не липкий, подгрызающий изнутри страх, который он все никак не может взять под контроль. — Я всего лишь переводчик, честное слово! Я на них не работаю! Ну, то есть, бывает, да… Но вообще я честный добропорядочный гражданин Испании, прошу, поверьте!.. Мужчины спереди поворачиваются и что-то спрашивают у разволновавшегося переводчика, и тот, ахнув, начинает, вероятно, ту же душещипательную речь, только уже на испанском. Юнги отворачивается и смотрит в окно. Он все равно хотел встретиться с Себастьяном Чавесом, а тут и за такси платить не надо, чем плохо? В конце концов, Юнги никому не переходил дорогу, его нечем шантажировать да и брать с него, если уж на то пошло, совершенно нечего. Юнги такой же — если не больше — пресный и скучный, как все те люди, которых он презирает. Машина останавливается у особняка с глухим забором и камерами видеонаблюдения, и Юнги предполагает, что это та самая вилла Чавеса в Марбелье. Если честно, он вообще не уверен, что он в Марбелье, потому что все эти города и районы, в которых он был, мало чем отличаются друг от друга. Но чувствует, что это так. Его проводят в дом, придерживая за плечо, но не толкая и не дергая, за что Юнги им даже благодарен, и усаживают на роскошный диван. — Юнги! — радостно привечает его мужчина лет пятидесяти, влетающий в комнату. У него зализанные назад черные волосы, густая темная щетина с белыми вкраплениями седины, золотой зуб и вполне красивое, хоть и неприятное, лицо. Мужчина садится в кресло, наискосок от Юнги, в другое кресло усаживают дрожащего переводчика. Остальные двое, курящий и татуированный, остаются стоять у входа в комнату. Мужчина с золотым зубом начинает говорить, и переводчик тут же берется за дело: — Прости за то, что пришлось тебя доставить сюда не самым приятным образом. С тобой хорошо обращались? Юнги молчит, просто глядя на мужчину и ожидая продолжения. — Видишь ли, пока этот щенок бегает где-то там, я предпочитаю управлять делами из дома, поэтому никак не мог тебя встретить лично. В своих парнях я не сомневаюсь, они работают хорошо. Но бешеного пса не так-то и просто отловить. Ты со мной согласен? Юнги молчит. — Возможно, мне стоит начать с самого начала. Я Себастьян Чавес, и ты сейчас у меня в гостях. Чувствуй себя комфортно, а если что-то потребуется, дай знать Сону. Вероятно, ты пробудешь здесь какое-то время. Юнги все еще молчит, и Себастьян поднимает брови и обеспокоенно смотрит сначала на переводчика, а потом на своих парней, что-то им говоря. Сону аж подпрыгивает и обращается к Юнги дрожащим голосом: — Скажите что-нибудь, Юнги-щи, сеньор Чавес беспокоится, что мы Вам навредили. — Я в порядке, — тут же отзывается Юнги. — Зачем я здесь? Себастьян хлопает в ладоши, получив перевод, и коротко хохочет. — Прекрасно! Это замечательный вопрос, Юнги! Видишь ли, ты здесь только с одной целью: приманить щенка. Как только он узнает, что тебя «похитили», он тут же примчится спасать своего возлюбленного, — на этих словах переводчик едва заметно краснеет, а Юнги изо всех сил сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Не переживай, мои парни работают над тем, чтобы он узнал об этом как можно скорее и тебе не пришлось слишком долго ждать. Ты же не будешь сильно против, если мы его убьем? — Буду. Я вообще против насилия. Себастьян громко смеется. — Юнги, честное слово! Ты не подумай, я тоже не поклонник насилия, и, что можно решить мирным путем, решаю именно так, не иначе, — на этих словах Юнги заметно кривится. — Но этот щенок и так пожил больше отведенного. Я же не какой-то там злодей! Я же оставил его в покое, когда старик забрал его. Был уверен, если честно, что он сам издохнет рано или поздно. Он же как чахоточный был — худой такой, страшный! Думал, два дня протянет еще, может, не больше. Но старик его выходил, чтоб он… — тут переводчик заминается и продолжает дальше: — А ведь потом он не только подрос, но и гавкать стал, понимаешь? А сколько он моих парней покусал! Даже сестренку мою любимую против меня настроил, заморочил ей голову, сученыш мелкий, — Сону округляет глаза и спешно объясняется: — Простите, Юнги-щи, это случайно вырвалось, я и так очень мягко перевожу, простите!.. — и возвращается к переводу: — Так что я не плохой, Юнги, не подумай. Просто я очень сильно устал быть хорошим. Один недобитый щенок, а столько мороки с ним в последнее время. Давно нужно было с ним покончить, а я пожалел его на свою голову. Себастьян цокает и качает головой. — Что ж, может, выпьем за знакомство? — он поднимает руку, и один из охранников уходит в коридор, чтобы вернуться вскоре с запотевшей бутылкой «Тинто де верано» — той самой лимонной сангрии, которую Юнги случайно купил вчера. — Ты, кажется, любишь такое? Мужчина разливает напиток по стаканам, подает и отходит обратно к двери. Себастьян поднимает стакан в направлении Юнги, делает глоток, а потом отставляет напиток и, сцепив руки в замок на колене, продолжает говорить. — Знаешь, я уже две недели сижу дома, пока мои ребята гоняют этого пса по дворам, и мне так скучно тут, что даже поговорить не с кем. Так что я невообразимо рад такой отличной компании! Что интересного расскажешь, а, Юнги? Охотно послушаю. — Я не особо хорош в разговорах. Простите. — О, это ничего, Юнги, честное слово! Хочешь, я буду задавать вопросы? Давай начнем с простого — как вы познакомились? Юнги думал, что у него будет время побыть наедине с собой и своими мыслями и решить, как правильно себя вести в сложившихся обстоятельствах. Он тут пленный гость, выйти никуда не сможет. Тэхен за ним не придет, потому что, очевидно, в этом и заключался его план — создать видимость того, что они в отношениях, а самому тем временем… Вероятно, делать что-то еще. Выходит, Вероника и есть та самая младшая сестра Себастьяна, с которой, как бы странно и непонятно это ни было, Тэхен находится в приятельских отношениях? Но как вести себя самому Юнги? Дать Тэхену фору во времени и поддержать его нелепую игру в отношения или разоблачить его, рассказав прямо сейчас, что никто за ним не придет? — Юнги? — Простите. Эм, да. Как мы познакомились… Я заблудился во дворах Пальмильи, а он меня нашел. Вот, так и познакомились. Себастьян, дослушав переводчика, взрывается хохотом, а потом начинает говорить. — А ты и вправду не очень хорош в разговорах! — старается поспеть за ним Сону. — Ладно, расскажи мне об этом побольше. Ты кажешься довольно отстраненным, уверен, ему пришлось попотеть, чтобы завоевать твое сердце? Давай, расскажи как есть, тут некого стесняться! Юнги вдруг с горькой досадой осознает, что Тэхен планировал это с самого начала. Себастьян думает, что сейчас он обошел Тэхена на шаг, а сам тем временем попадает в ловушку, им установленную. Совершает ту же ошибку, что и Юнги, недооценивший Тэхена, который спланировал все еще до того, как Юнги узнал, что он в игре: цыганские страстные танцы, поход к огням через дремучий лес, переплетенные без стеснения пальцы в многолюдных местах, подростковые нежности у отеля. Тэхен, вероятно, знал, что за Юнги будут следить, потому что люди Чавеса все время следили за ним самим. Что ж, надо найти в себе мужество хотя бы сейчас и признать, что хитрый цыган его обыграл. Да к черту. Надо признать, наконец, что не было никакой игры — ни на двоих, ни на троих. Никакой не было. Был только Тэхен и все остальные, которыми он крутил, как хотел. «Чонгука целовать будешь». «Не ревнуй. В этом нет смысла. Я буду целовать кого захочу». В этом весь Тэхен. Целовать кого захочет. Убивать кого захочет. Подставлять и использовать — тоже кого захочет. Почему же Юнги все еще медлит? Ради каких благих целей? В нем благородства ни на грамм. Эмпатии, желания помогать и сострадания к бродячим псам — и того меньше. — Юнги? Я начинаю терять терпение. А никто здесь не хочет, чтобы я потерял терпение. Юнги прокашливается и говорит: — Я… задумался просто. Над вопросом. Простите. На самом деле, ему ничего особенного не пришлось делать. Я просто… Не знаю. Может, не будете его убивать? Себастьян снова громко хохочет. — Вот как? С чего бы это? Что в нем хорошего? Назови мне три причины, почему я не должен его убивать. Понятное дело, что это пустой треп и на решимости Чавеса никак не отразится. Но Юнги поддержит Себастьяна, раз уж ему так хочется потрепаться. Если бы они были в фильме, это, вероятно, был бы тот самой момент, где злодей долго говорит перед смертью. И тут бы ворвался Тэхен с пистолетом, точными выстрелами в лоб прикончил бы охранников, затем сказал бы короткую пафосную речь и выпустил бы пулю в сердце главному злодею, чтобы тот на последнем издыхании произнес проклятье или извинение. А потом Тэхен развязал бы Юнги, и они слились бы в жарком поцелуе. Но проблема в том, что Юнги не связан. Более того, Тэхен не придет. А кроме этого, Юнги абсолютно точно не главный герой фильма. Он просто вызывающий жалость дурак, которого обвел вокруг пальца восемнадцатилетний пацан. Юнги самый настоящий дурак, раз он все еще этого пацана выгораживает. — Во-первых, он мне нравится. Себастьян хмыкает и кивает. — Достойная причина. Пусть вкус у тебя и отвратительный, но, как известно, сердцу не прикажешь. Принято. Еще две. — Во-вторых, он хороший сын. И брат. И племянник. В общем, он заботится о своей родне. — Благодарный щенок, хочешь сказать? Хоть и бешеный, а руку, что его кормит, не кусает? Ладно, предположим. А с тобой веселее, чем я думал! Давай третью! Юнги долго не думает, прежде чем выпалить: — Он отлично танцует фламенко. Как только Сону заканчивает переводить, Себастьян взрывается таким громким хохотом, что Юнги морщится и чуть смещается по дивану. — Хорошо, договорились. Попросим его станцевать сначала, а потом убьем. — Зачем Вы мне сказали назвать причины, если все равно собираетесь убить его? — спрашивает Юнги, поддерживая бессмысленный треп. — Просто так. Ради веселья. Мне нравится болтать с тобой, я же говорил. Себастьян подмигивает, и тут в дверь коротко стучат, один из охранников выходит, а потом возвращается и, наклонившись к Чавесу, что-то ему шепчет. У того загораются глаза, он потирает руки и восторженно что-то вещает на своем непонятном. — Щенок объявился. Гораздо быстрее, чем я думал. Определенно, места себе не находит. Назначил встречу на пляже недалеко от Эстепоны через полчаса. Юнги, мне жаль прерывать нашу беседу, но нужно поторопиться. Юнги не успевает осмыслить услышанное, как его хватает за плечо татуированный охранник и тащит обратно в машину. Юнги все еще надеется, что Сону где-то налажал с переводом, потому что какой еще щенок? Может ли быть такое, что он изначально все понял не так, и «щенок» — это и не Тэхен вовсе? Чавес ни разу не назвал его имени. Но, нет, это абсурд. Все, что они обсуждали, определенно было о Тэхене. Но как возможно, чтобы он, узнав о Юнги, с которым все получилось именно так, как он задумывал, сам вдруг назначил встречу? Испугался за него? Немыслимо. Разве не должен быть он сейчас занят? Разве не нужно ему было отвлечь Чавеса, чтобы что-то провернуть? Разве… И тут Юнги спотыкается на подходе к машине, но его крепко держат за руку, не давая упасть. Осознание пронзает его, подобно молнии: Тэхен даже это спланировал. Чавес прямо сейчас покидает свой охраняемый дом и направляется на верную смерть. Тэхену просто нужно было его выманить. Он изображал отношения, одурачил продавца персиков, Веронику, людей Чавеса, самого Юнги — чтобы все были уверены, что Тэхен влюблен и пойдет ради своей любви на все. На деле же, Юнги — единственный, наверное, человек из окружения Тэхена, которым он мог бы с легким сердцем пожертвовать в случае необходимости. У них с самого начала не задалось, едва только Юнги обозначил цель своего визита. «Если твою мать звали Селестина Дуэрте, твой отец — кореец Ким Усок, а твое имя, данное при рождении, — Ким Тэхен, то я много всего могу тебе предложить». «А если я нищий, необразованный хитано, и моя семья — это наша маленькая община, и не знаю я ни Усоков, ни Тэхенов, а имя мое — Авернао, тогда тебе есть что мне предложить?» «Нет. В таком случае, мне нечего тебе предложить». У Юнги был шанс. Был выбор: попытаться стать Тэхену другом или сделать вид, что их дороги и не пересекались вовсе. Другом он становиться не захотел, незнакомцем — не смог. И в итоге он стал для Тэхена тем, кем не страшно пожертвовать на пути к своей цели. Юнги довольно грубо усаживают в машину, в центр на заднее сиденье, вокруг него размещаются один из охранников и переводчик. Чавес сидит на переднем сиденье с татуированным водителем. Они трогаются, и Юнги видит в зеркало, что за ними едут еще два черных внедорожника. Юнги невольно думает, сколько людей сегодня погибнет. Погибнет ли он сам? Если да, то от чьей пули? Страх сковывает все его тело, язык немеет. Страшно умирать. А еще страшнее мчаться туда, где поджидает смерть, не имея возможности изменить направление. Дышать становится все труднее. В глазах собираются слезы, которые не получается сморгнуть, сколько ресницами ни хлопай. Юнги, промаргиваясь, бросает взгляд на пол машины и видит там пакетик со сладким жареным миндалем, почти скрывшийся уже под сиденьем. Это тот самый миндаль, который он купил перед тем, как к нему подошли люди Чавеса. Видимо, он его выронил еще на пути в Марбелью. Юнги смотрит на этот пакетик и думает, насколько он сюда не вписывается: самый обычный миндаль в машине жутких головорезов, которые едут на разборки. Юнги всхлипывает задушенно и начинает смеяться. Слезы подсыхают в глазах, а все в машине, даже водитель на мгновение, переводят на него взгляд, и Юнги становится только смешнее. Себастьян смотрит на переводчика и гневно ему что-то говорит. — Мин Юнги-щи, — зовет Сону дрожащим голосом. — Пожалуйста, перестаньте смеяться, прошу вас. Сеньор Чавес начинает нервничать. А это очень и очень плохо, когда он нервничает… Прошу Вас… Огромным усилием воли Юнги заставляет себя успокоиться, а затем кивает на миндаль под ногами Сону: — Спрячьте это от меня. Тогда я не буду смеяться. Сону начинает оправдываться на испанском, забирает пакетик с миндалем и, какое-то время суетливо озираясь в поисках подходящего места, прячет его себе в карман. Юнги усмехается, прокашливается и старается сосредоточиться на дороге вдоль побережья. Машины съезжают с трассы и тормозят на песке, останавливаясь, и Юнги хладнокровно осматривает в окно будущее поля боя: это пустой пляж, с одной стороны от которого — холодное, угрюмое море, красок которому добавляет лишь заходящее солнце, с другой — безмолвно осуждающий нарушителей покоя лес. — Ми́рэ*! — зычно говорит водитель и тычет татуированным пальцем в окно, привлекая внимание Чавеса.

*(исп. mirе) - смотрите

Юнги смотрит, куда тот указывает, и сердце его падает вниз, когда он видит стоящего у кромки воды Тэхена. — Пожалуйста, не убивайте его, — просит он, едва слыша сам себя. Его не переводят. Чавес нажимает на клаксон, и резкий звук распугивает чаек. Тэхен дергается там, вдалеке, и неуверенно идет к машине. — Переводи, — рычит Юнги, дергая Сону за рубашку. — Скажи, чтоб не убивали. Мне просто необходимо с ним поговорить. Он не может умереть, пока не ответит на мои вопросы. Переводи! Сону начинает что-то лепетать на испанском, Юнги смотрит, как Тэхен приближается шаг за шагом. Между ними остается метров сто. Охранник слева от него вытаскивает из-за пояса брюк пистолет, тихо щелкаем им, и у Юнги начинают трястись руки. Чавес отдает быстрый приказ, кивая в сторону Юнги, и охранник слева открывает дверь и выходит, одним резким движением выдергивая Юнги из машины следом за собой так, что он падает коленями в песок. Тэхен дергается в его сторону, замирает, а потом начинает идти быстрее. Юнги подрывается и бежит к нему, хотя ноги почти не держат его. Не добежав последние два шага, он спотыкается и падает, но Тэхен вовремя ловит его, удерживая за плечи, и тянет на себя, обнимая. — Ты не ранен? — спрашивает он, и Юнги вместо ответа до хруста сжимает его, надеясь этим объятием выразить все, что чувствует. Юнги. Чувствует. Он чувствует так много, что это переполняет его, раздирая изнутри, обжигая горло и легкие, выворачивая внутренности наизнанку. Он чувствует страх и обиду, чувствует облегчение и радость, он чувствует жгучую ненависть и злость, он чувствует много простых и сложных эмоций, оправданных и неоправданных, он впервые чувствует столько всего и впервые чувствует, что живет. Даже если прямо сейчас пуля влетит ему в спину, это стоило того. Даже если он останется жив, но больше никогда не сможет чувствовать, это стоило того. Он жив прямо сейчас, и он это чувствует. — Ты меня раздавишь, — хрипит Тэхен ему в волосы и усмехается. — Ты чего? Так испугался? Юнги поднимает на него глаза, смотрит в улыбающееся лицо, впитывает теплый, как ласковое утреннее солнце, взгляд и говорит: — Я люблю тебя. Говорю это в первый и, вероятно, последний раз в своей жизни. Потому что я это чувствую сейчас. Тэхен округляет глаза, а потом они снова щурятся привычными морщинками в уголках, и он отвечает: — Я тоже тебя люблю, Юнги. И я тоже это чувствую сейчас. Возможно, это очередная игра. Вероятнее всего, это очередная игра. Может быть, Тэхен видит, что Юнги это нужно, поэтому дает. А когда все закончится — как бы ни закончилось, даже если случится чудо и они оба останутся живы, — это все перестанет иметь смысл, потому что имеет смысл только сейчас. — Ты умеешь плавать? — Я родился и вырос на побережье, Юнги. — Тогда уплывай отсюда, — Юнги чуть отстраняется, чтобы легонько ударить Тэхена в грудь. — Пойдем. Они в любой момент могут начать стрелять. Пойдем к воде, только не выходи из-за меня. — Юнги, ты серьезно решил, что я приду к ним с голыми руками? — смеется Тэхен, успокаивающе поглаживая волосы Юнги на затылке. — Это мое место. Они приехали сюда на моих условиях. И будут делать так, как я захочу. Никто не выстрелит, пока я не разрешу, понимаешь? Юнги понимает. Он не знает, но понимает, потому что это Тэхен. Он целует кого хочет, убивает кого хочет, любит кого хочет. Он делает только то, что хочет сам. Юнги прилетел сюда из Южной Кореи, чтобы забрать мальчика, в существовании которого он сомневался. А в итоге этот мальчик забрал его сердце, в существовании которого Юнги сомневался. Он бы никогда в жизни не смог убедить Тэхена полететь с ним в Сеул. Хосок предложил его подкупить, но чем можно подкупить человека, у которого есть все? У него нет матери, нет теплого дома, нет образования и нет денег. Но у него семья в пятьдесят семь — скоро будет пятьдесят восемь — человек, его дом — вся Андалусия, он, не закончивший даже школу, умнее и интереснее всех людей, которых Юнги встречал, и у него все еще есть больше, чем у кого бы то ни было. «У тебя все равно не получилось бы, Юнги. Я не хочу никакой другой жизни. Все, что мне нужно, у меня есть. А единственное, чего мне недостает, ты мне не смог бы дать». А Юнги хотел бы. — Какой у тебя план? Тэхен окидывает взглядом стоящие за спиной Юнги машины и отвечает: — Для начала, убедиться, что с тобой все будет хорошо. Он отодвигает Юнги в сторону, привычно берет за руку и ведет его ближе к машинам, чтобы, когда они останавливаются метрах в десяти уже и прекрасно видят каждую эмоцию на лицах всех, кто сидит в ближайшей машине, крикнуть что-то Чавесу на испанском. — С ними в машине переводчик, — шепчет ему Юнги. Тэхен добавляет еще что-то, и дверь со стороны Сону открывается, и его подпихивают в сторону Тэхена и Юнги. Сону трясется, как осиновый лист, и юркает Юнги за спину, цепляясь влажными пальцами за его кофту. — Теперь слушай внимательно, Юнги, — говорит Тэхен вкрадчиво. — Ваша задача подняться по пляжу наверх, пересечь шоссе и зайти в лес. Там вас найдут. Все понятно? Не тормозить, не пытаться бежать мне на помощь и брать все в свои руки, а просто уходить. Ладно? Верь мне и оставайся живым, — он закрепляет последние слова поцелуем в лоб, словно дает свое благословение, и отходит от Юнги на шаг. — Уходите. Юнги хватает Сону за локоть и утягивает за собой в том направлении, которое указал Тэхен. — Что он говорил Чавесу? — Я не знаю, я ничего не знаю, — лепечет переводчик, изо всех сил семеня ногами, чтобы поспевать за быстрым шагом Юнги. Тот дергает его зло и цедит: — А если подумать? — Ах! Точно! Т-т-тэхен-щи, он сказал, что надо Вас отпустить — и меня еще, да! Какой благородный мужчина, ах! — а после этого можно будет п-п-пообщаться. — Пообщаться? — хмурится Юнги и бормочет себе под нос: — Разве они не убивать друг друга собрались? О чем им говорить?.. — Я не знаю, Юнги-щи, я правда не знаю, — хнычет Сону. — Да понятное дело, ты ничего не знаешь. А теперь молчи и дыши. И успокойся — мы будем жить. Они пересекают трассу, перелазят через ограждение и заходят в лес. Почти угасшее солнце освещает им вход, но с каждым шагом лес становится все темнее и непрогляднее. Рядом с ним шумно дышит загнанный мужчина, и Юнги никак не может перестать раздражаться на него, хотя все же немного смягчается, вспоминая и свою недавнюю истерику в машине. Вдруг перед ним возникает человек и Юнги даже не успевает дернуться, как ему в лицо коротко светят фонариком, а потом спрашивают с акцентом: — Юнги? — тот облегченно выдыхает и кивает. — Сой Уго. Вамос. И кьен эс эсто?*

*(исп. Soy Hugo. Vamos. ¿Y quién es esto?) - Я Уго. Пойдем. А кто это?

Переводчик тут же начинает лепетать свои оправдательные речи, потом говорит Юнги: — Он представился как Уго и говорит идти с ним. Вы знаете его? Уго — это тот цыган из общины Тэхена, с которым Хосок вел беседы на свадьбе, Юнги его помнит. Он кивает и уверенно идет за цыганом по кривым лесным тропинкам. Они двигаются вправо, вдоль трассы, только по лесу, и вскоре добираются до извилистой лесной дороги, достаточно широкой, чтобы по ней проехать на машине. Одну, кстати, Юнги видит припаркованной тут же. Вокруг нее стоят люди, и Юнги хоть может их более-менее рассмотреть в лучах заходящего солнца, потому что деревья тут уже не такие частые: все мужчины, но не похожи на цыган из общины Тэхена. За машиной он видит еще ряд мотоциклов, а позади всех, кажется, стоит знакомый расцарапанный «кавасаки». Вдруг дверца машины с пассажирской стороны открывается, и из нее выпрыгивает девушка, которую Юнги узнает уже через две секунды: Вероника. — Юнги! Эстас бьен?* А ю окей? — он бросается к нему на шею и принимается осматривать его со всех сторон и говорить на пугающей смеси языков.

*(исп. ¿estás bien?) - ты в порядке?

— Она волнуется, — переводит стоящий рядом Сону, поймав вопросительный взгляд Юнги. — Спроси, почему она здесь и что вообще тут происходит. — О, — понимающе кивает Вероника и начинает размахивать руками и говорить. — Я тут на самый крайний случай, — переводит ее Сону. — Они просто поговорят и обсудят выгодные для всех условия. Не волнуйся, нельзя просто так взять и убить одного из них, не спровоцировав этим войну между цыганами и факирами. Так что все будет в порядке. Нао придет сюда, как только они все обсудят. — Что за самый крайний случай? Вероника вздыхает грустно и объясняет. — Если кто-то все-таки выпустит пулю. Выстрелит один — погибнет и второй. У нас тут самосуд, сам понимаешь. Убийцу казнят на месте. Мне нужно быть неподалеку, чтобы остановить моих людей. Со стороны цыган тоже пришли их Бунэху. — Бунэху? Он тоже здесь? — Не конкретно здесь, но да, поблизости. Не один, а три Бунэху. От общины Нао и еще двух, с которыми они дружны и которые тоже страдают от притеснения Себастьяна. Выходит, Бунэху — это должность в общине, что-то вроде главы клана. Юнги был уверен, что это имя. — А о чем?.. — начинает он, но тут оглушительный выстрел разносится на всю округу.

🎶 Gaby Moreno — La Malagueña

Юнги кажется, что это его подстрелили. Тело становится каменным, он замирает, не в силах шевельнуться, вдохнуть и даже моргнуть. Краем глаза он замечает, что Вероника меняется в лице. Люди мечутся. Сону падает на колени и начинает шептать молитвы. А потом все замирает. Словно кто-то остановил время, все замирает, потому что Юнги вспоминает их разговор с Тэхеном. «Ты убивал?» «Нет еще». Это было утром. Тогда еще Тэхен никого не убил. А теперь? Все еще нет? Или?.. «…Этот щенок и так пожил больше отведенного… Ты же не будешь сильно против, если мы его убьем?» Это мог быть Себастьян. Он горел злобой и ненавистью, пока беседовал с Юнги. Он уже убивал раньше. Это мог быть он. Кто. Кто выстрелил? Кто отнял жизнь? Чью? «Выстрелит один — погибнет и второй». И, словно в подтверждение, Юнги выдергивает из мыслей еще один оглушительный выстрел. И на этом все. Лес погружается в тишину, которой раньше тут не было. В мертвую тишину. Его запихивают в машину. Там так тесно, что он почти сидит на коленях у какого-то мужчины. Юнги берет себя в руки, понимая, что своими переживаниями и выпадениями из реальности лучше не сделает никому. Сейчас нужно быть собранным. И верить. Тэхен просил его верить, и он будет делать это, хотя верить Тэхену — самое бесполезное занятие в мире. Не потому, что Тэхен всегда врет, а потому, что он всегда говорит лишь то, что хочет. Он как-то смог просчитать наперед столько ходов, предусмотреть столько событий и реакций, неужели он не сможет обыграть смерть? Финальная партия. Давай, Тэхен. Ты ведь непревзойденный игрок. Все будет так, как ты хочешь, помнишь? Ты целуешь кого хочешь. Любишь кого хочешь. Ненавидишь кого хочешь. Убиваешь кого хочешь. Давай ты и умрешь только тогда, когда захочешь сам, не считаясь ни с кем и ни с чем? Давай, Тэхен. Перед тем, как завернуть на пляж, они чуть не сталкиваются лбами с черным внедорожником. За ним следуют еще два, и они пролетают на такой скорости, что вскоре их становится не различить. Когда их машина останавливается, Юнги практически вываливается из нее и бежит в сторону скопления людей. За ним несется Вероника, и, когда она начинает выть, у Юнги перед лицом вдруг возникает еще одна картина: цыганская свадьба в Пальмилье. Толпа цыган, круг, заунывные песни — «похоронные», как он тогда их окрестил про себя. Юнги холодеет. Тэхена нигде не видно. Вероника воет громче, распихивая людей в толпе и устремляясь в центр. Юнги останавливается. А мир продолжает вращаться. И вращается так быстро, что остается только зажмурить глаза, иначе вывернет наизнанку. Юнги опускается на колени, незамеченный, оставшийся за пределами круга, и пытается не забывать дышать, хоть и видит в этом еще меньше смысла, чем обычно. И вдруг он слышит смех. Уставший, но легкий, низкий, но такой приятный, словно шепот ветра или щекотка солнечных зайчиков. Вероника громко ругается, цыгане шумно что-то обсуждают, но Юнги это совершенно не мешает слушать волшебный смех — смех Тэхена. Он поднимается на ноги и аккуратно пробирается сквозь толпу, и там, в самом центре, он видит сидящих прямо на песке Тэхена, обезоруживающе улыбающегося, и Бунэху, приобнимающего его за плечи. На Тэхене много крови — его, судя по всему: он зажимает правой рукой левое плечо, туго обмотанное чьей-то рубашкой, его белая футболка сплошь покрылась красными пятнами, и обе его руки в крови. Но Юнги все еще хочется их держать. Все еще хочется доверить им свое только-только пробудившееся сердце. — Юнги! — кричит Тэхен и широко ему улыбается. — Ты молодец, Юнги! Ты выжил! За это, так и быть, я разрешу тебе угостить меня кофе. И снова смеется.

***

Юнги довозят до отеля, и он падает на кровать замертво, уверенный, что заснет сейчас долгим десятичасовым сном. Но сон уходит, едва только голова касается подушки. По дороге до отеля он по крупицам собрал информацию о том, что произошло, во многом благодаря Сону, который ехал с ним в одной машине и переводил ответы. Тэхена забрали на другой машине и повезли домой залечивать рану, а Уго назначили ответственным за доставку его потрепанного «кавасаки». Вероника уехала разбираться с факирами и выяснять, что стало с ее братом, который чуть не развязал войну с цыганами. Как Юнги удалось выяснить, Тэхен действительно пришел к Себастьяну поговорить. Он был безоружен, но, зная Чавеса, устроил засаду из своих людей на случай внеплановой перестрелки. Бунэху скрывался за камнями на берегу и был ближе всех, и, стоило лишь Себастьяну выйти из машины и выстрелить, наплевав на все договоры и принципы, как он тут же всадил в него ответную пулю. Тэхену порезало плечо, а вот Себастьяну пришлось куда хуже. Его увозили уже в бессознательном состоянии и, судя по всему, он не выживет. Во всяком случае, тот цыган, который все это Юнги рассказал, очень на это надеялся. Цыгане задавили людей Чавеса числом, выйдя из своих укрытий, и те поспешно смотались, поэтому, к счастью, обошлось без других жертв. Теперь же дело факиров переходит к Веронике, и, даже если Себастьян выживет, она успеет до его возвращения с большего навести порядок. И начнет она с того, что вернет цыганам их дома. В дверь тихо стучат, и Юнги нехотя поднимается, открывая ее и пропуская в номер Хосока. Он пугающе серьезен, и Юнги думает, что он уже узнал обо всем от Элисы, но тот говорит совершенно неожиданную вещь: — Я хочу забрать ее в Сеул. Юнги приподнимает брови, и Хосок продолжает: — Я люблю ее, Юнги. Да, она хитана, и ей будет трудно в Корее, особенно первое время, но я люблю ее, а она, — он улыбается смущенно, — вроде как любит меня. Да, у нее есть жених, и это ее троюродный брат, и он меня ненавидит, да, ее Бунэху очень строгих нравов, да, ее могут изгнать из общины за любовь к пайо, но я хочу быть с ней. Мы хотим быть вместе, и мы готовы ко всему, что нам придется пережить во имя нашей любви. Он заканчивает свою пылкую речь и смотрит на Юнги выжидающе. — И что ты от меня хочешь? — Ничего. Просто хочу, чтобы ты знал. Я все равно ее увезу, что бы ты ни сказал. — Хорошо. Тогда я не буду ничего говорить, — пожимает плечами Юнги и собирается вернуться в кровать, но Хосок его останавливает. — Нет, так не пойдет. Ты должен сказать хоть что-нибудь, чтобы я знал, что ты об этом думаешь. Юнги усмехается и внимательно смотрит на потерянного Хосока, который глядит настороженно, но вызывающе, готовый защищать свое любой ценой. — Я думаю, что у вас все получится и вы будете счастливы вместе. Береги свою хитану, Хосок. Секретарь изумленно хлопает на него глазами, а потом растягивает губы в благодарной улыбке и бросается Юнги на шею. — Спасибо, Юнги! Хосок убегает в соседнюю комнату, и Юнги подозревает, что его там кто-то ждет. Он устраивается поудобнее в кровати и принимается считать сладкие, сочные персики сеньора Касо, чтобы поскорее заснуть.

🎶 Kenichi Tamura - Twilight of Melancholy

Юнги спускается в патио ближе к десяти утра, когда ласковое утреннее солнце только начинает еще раскаляться до обжигающего полуденного. Юнги разбит из-за пересыпа и стресса, со вчерашнего обеда у него во рту не было ни крошки, а воспоминания о вечере в свете дня становятся блеклыми и нереалистичными, поэтому он еще и невольно сомневается в собственном благоразумии. Он пьет второй стакан воды, сидя в плетеном кресле под навесом, и думает о том, что же делать. Скоро Хосок будет звонить директору с ежедневным отчетом, и Юнги впервые интересно, что он тому говорит каждый раз и что скажет конкретно сегодня. Наверное, им пора заканчивать их недолгий, но насыщенный отпуск. Хотя Хосок, вероятно, задержится, пока они будут открывать визу для Элисы, раз уж он твердо решил возвращаться вместе с ней. Юнги искренне надеется, что их любовь проживет долго. Самого же его тут больше ничто не держит — Тэхен дома, а вернуть то, что уже на месте, невозможно, как ни пытайся. Он гуглит авиабилеты на телефоне, вбивая заветное «Сеул», но отчего-то не спешит просматривать ближайшие рейсы. Он поднимает глаза, щурясь от солнца, и впервые замечает, что у них отличное патио. Тут выложенные камнем и плиткой дорожки, декоративные кусты и деревья, маленький фонтан, беседка в заднем конце двора и большой просторный навес со стороны отеля с диванами, столами и креслами, в одном из которых он сидит. Юнги поднимается в комнату, спешно одевается и вызывает такси. У него по расписанию завтрак в Марбелье. Он петляет по улочкам, тщательно осматривая фасады зданий, чудные деревья — совсем не такие, как у него на родине, — вывески и витрины. Вспоминает рассказы Тэхена о том или ином месте. Доходит до маленькой рыночной площади, на которой, как он только теперь замечает, больше местных, чем туристов, и находит лавку сеньора Касо. Он покупает пять персиков за пять евро, и сеньор Касо кладет ему шестой просто так, заговорщицки подмигнув. Юнги благодарит его, улыбнувшись, и уходит за угол, припоминая, что как-то так его вел Тэхен к тихому двору с питьевым фонтанчиком. Он находит и фонтанчик, и ту же лавку, и, ополоснув фрукт под струями воды, садится на скамейку и принимается есть. Сок течет по пальцам и подбородку, но Юнги лишь усмехается, шумно сербает и ест активнее. Мимо проносится девочка, щебечущая на испанском, где-то вдалеке идут ее родители. Девочка вдруг тормозит, возвращается к скамейке, где сидит Юнги, и смотрит, как он ест. Это неловко, и в любой другой ситуации Юнги бы почувствовал раздражение, но девочка такая очаровательная, что он улыбается ей, берет персик из пакета и, сполоснув его в фонтанчике, протягивает ей. — Грасиас*, — тихо говорит она, принимая, и мчится к родителям хвастать угощением. Они благодарят Юнги, когда равняются с ним, улыбаются, и он улыбается им в ответ.

*(исп. gracias) - спасибо

Он ест еще один персик, оставшиеся берет с собой и, смыв с себя сок, идет за кофе. Юнги ориентируется на запах и, подойдя к случайной кофейне, усмехается, глядя на цены и понимая, что Тэхен повел бы его в другую. Он просит американо, а потом быстро машет руками и покупает лунго. С сахаром. Ему пишет Хосок, спрашивая, что говорить директору, и Юнги присаживается за столик и набирает ответ. — Юнги? — слышит он вдруг и, подняв глаза, видит Чонгука. Мальчишка подходит к нему и падает на противоположный стул. Чонгук выглядит уставшим, и Юнги, поприветствовав его, тут же спрашивает, все ли в порядке. — Я просто узнал кое-что о Тэ, — отвечает тот и поджимает губы. — О Тэхене? Что с ним? — напрягается Юнги. — В него вчера стреляли. У него рана на левом плече. Юнги тихо выдыхает, расслабляясь. И пододвигает к себе кофе, дуя на него. Чонгук внимательно наблюдает за ним. — Ты знал? Юнги кивает и делает шумный глоток. — Ты же все еще хочешь забрать его в Сеул, правда? — спрашивает Чонгук, и голос его звучит так отчаянно, а глаза смотрят с такой мольбой, что у Юнги в груди что-то надрывается. Ему тяжело даются следующие слова: — Нет, Чонгук. Прости. — Юнги, — мальчишка, словно готов был к такому ответу, подается вперед и говорит быстро, — это не конец. Теперь, когда нет Себастьяна, обязательно появится кто-то еще. Факиры ли поднимут внутреннее восстание и сместят Веронику, кланы хитанос ли передерутся между собой… Не знаю. Но Тэ в самом центре этого всего, понимаешь? Не между двух огней, а между всех огней Андалусии! Ведь есть еще и мафия, и другие наркоторговцы… Тут очень неспокойно, Юнги! Тэ везучий и живучий, но сколько можно испытывать удачу? — Чонгук, ты не сможешь его изменить. Если тебе кто-то дорог, ты должен принимать его выбор, потому что это часть него. Разве не так? — Я принимаю его выбор! — вскидывается Чонгук. — Я во всем его поддерживаю, кроме одного: смерти. Я не могу позволить ему умереть. Именно потому, что он дорог мне — потому, что я люблю его! — я не могу сидеть сложа руки и гадать, чью пулю он поймает и когда! — И поэтому ты хочешь посадить его в клетку и задушить своей любовью? Чонгук открывает рот, чтобы возмутиться, но тут же сводит брови и спрашивает подозрительно: — Я не могу понять, он тебя подговорил, что ли? Ты два дня назад совсем другие вещи говорил. — У меня был джетлаг и тепловой удар. Забудь, что я говорил тогда. На, съешь персик, — Юнги подталкивает к нему пакет. Чонгук смотрит на персики, и в глазах его собираются слезы, когда он снова их поднимает на Юнги и говорит отчаянно: — Я люблю его! Моя жизнь — ничто, но я ее всю готов сложить к его ногам. Умереть готов за него, если потребуется. Но его жизнь — это сокровище. Если он умрет, то все. Все, понимаешь? Юнги, дорогой, пожалуйста, увези его отсюда, пожалуйста, прошу тебя! У тебя есть кто-то, кого ты любишь? Ты можешь понять, что я чувствую? Юнги смотрит с жалостью на этого заплаканного ребенка с большим и чутким сердцем и истощенными нервами, и сочувственно вздыхает. К сожалению, как бы он ни пытался объяснить, Чонгук пока не сможет понять. Не сможет понять, что просит от Тэхена слишком многого; что просит человека, которого он полюбил, перестать быть тем, кого он полюбил. Чонгук хочет только одного: чтобы Тэхен дал ему все. Потому что то, что для Чонгука лишь одно из многого, для Тэхена — все, что у него есть: его свобода. — У меня есть тот, кого я люблю, — отвечает Юнги. — И знаешь, что я делаю ради него? Оставляю здесь, в Испании, между всех огней Андалусии. А знаешь, почему? Потому что это его выбор. А мой выбор — любить его. Как и твой. Это был наш выбор, понимаешь, Чонгук? И нам его никто не навязывал. Чонгук смотрит на него большими ошарашенными глазами, судорожно шмыгает носом и бросает запальчиво: — Я тебя ненавижу, Юнги! Юнги усмехается и делает глоток остывшего кофе.

***

Тэхен приезжает вечером. Юнги, возвращаясь из магазина, видит подъезжающий к отелю «кавасаки» и останавливается неподалеку, незамеченный, чтобы немного понаблюдать за тем, как Тэхен глушит мотор, поправляет волосы в зеркало и ловко спрыгивает с мотоцикла, ставя его на подножку. Юнги подходит ближе и окликает его. — Неуловимый Мин Юнги, — приветствует его Тэхен, когда они останавливаются в неловком метре друг от друга. — Я приезжал утром. А ты, значит, был в Марбелье? — Откуда ты?.. — начинает Юнги, а потом понимает: — А, Чонгук. — Вообще-то сеньор Касо, но теперь мне еще любопытнее, — Тэхен выгибает бровь. — Просто случайно встретились в городе, — отмахивается Юнги. Тэхен смотрит подозрительно, а потом, заметив пакет в его руках, кивает на него. — Давай занесем это, а потом прокатимся. Они поднимаются к Юнги в номер, и, пока тот разбирает пакет, что-то скидывая на стол, а что-то в холодильник, Тэхен молча наблюдает за ним, прислонившись к двери. — Накинь что-нибудь сверху. Юнги послушно надевает рубашку поверх футболки, и они выходят. Тэхен садится на мотоцикл, заводит его, и Юнги устраивается сзади, тут же тесно прижимаясь и сцепляя ладони в замок у Тэхена на животе. Он прислоняется щекой к теплой спине и с пугающей его самого жаждой вдыхает аромат соли, моря, кожи и каких-то сушеных трав. Тэхен, кажется, что-то бормочет, но его не слышно за ревом двигателя. Они едут, Юнги не имеет ни малейшего понятия о том, куда они направляются, и просто закрывает глаза и прислушивается к размеренному стуку в чужой груди. — Мы на месте, — слишком скоро оповещает его Тэхен, и Юнги озирается.

🎶 ROSALÍA — Nos Quedamos Solitos

Многоэтажные серые и бежевые дома, подсвеченные оранжевым вечерним солнцем. Надписи на стенах, мусор под ногами, чумазые дети, играющие на пыльных детских площадках. Застиранное белье на балконах. Открытые настежь окна, из которых доносятся разговоры, шум телевизора и запах масла и специй. — Мы в Пальмилье? Тэхен кивает и берет его за руку, утягивая за собой. — Вот эти четыре этажа, — он указывает пальцем на этажи с первого по четвертый, — там наши квартиры, куда мы вернемся через неделю. Вероника позаботится о том, чтобы факирам, которые здесь живут сейчас, было куда переехать. Юнги по-новому смотрит на грязные окна и дом в целом. Внезапно среди таких же серых невзрачных домов этот кажется не таким уж блеклым. — Тут очень грязно, — говорит он. Тэхен усмехается и тянет его дальше. Они проходят еще несколько дворов, спускаются по лестнице и доходят до четырехэтажного дома из рыжего кирпича за уродливым зеленым забором. — А тут, на третьем этаже, я родился и жил до восьми лет, пока меня не забрал Бунэху. Юнги молчит, хотя очень хочется кое-что спросить, но страшно бередить старые раны. — Моя мама была очень сильной. А еще своенравной. Она всегда делала по-своему. Юнги замирает, вслушиваясь в каждый вдох, и мысленно отмечает, зная еще и упрямого, особенно по молодости, Усока, что Тэхен никак не мог быть другим. — Она была такой жизнерадостной, знаешь? Мы очень плохо жили. Я даже маленьким понимал, что так жить плохо. Это была квартира старой абуэлиты*, которая умерла, когда мне было два. Так что я даже не помню, как ее звали. Помню лишь, что она была очень старой, больной и все время курила и ругалась. Маме было очень тяжело. Но она никогда не унывала. По крайней мере, не показывала этого.

*(исп. abuelita) - бабушка

Тэхен поднимает глаза к четвертому этажу, а потом и еще выше, к самому небу, и часто моргает, стряхивая пощипывающую пелену с глаз. — Я постоянно болел, и маме приходилось сидеть со мной. Ей не с кем было оставить меня. Ее увольняли с одной работы, а она устраивалась на другую. А я снова болел. И мы снова оставались ни с чем. Вдвоем, в промозглой однушке без света, потому что нечем было за него платить. У нас не было ничего, но, знаешь, она так любила меня, что я просто не мог на что-то жаловаться. Я мечтал вырасти сильным. Ложился спать, утыкался ей в плечо и молил небеса, чтобы я скорее подрос, стал сильным и мог ее защищать. Я так хотел ее защитить от всего, Юнги. Так хотел дать ей жизнь, которой она достойна… Он отворачивается, быстро вытирает лицо и прокашливается. — В пять лет я заработал первые деньги. Я нашел дома красивую заколку и продал ее на улице соседке за евро. Потом я узнал, что заколка — это единственное, что осталось у мамы от Усока. Но она не разозлилась, когда узнала, что я сделал это. Она даже похвалила меня. А когда я спросил, почему она не ругает меня, ведь я продал такую важную для нее вещь без ее спроса, она сказала: «Если что-то можно продать, значит не такая уж это и ценность». Тэхен улыбается своим воспоминаниям и подходит ближе к зеленому забору. Он касается его пальцами, трогает, гладит. А потом поворачивается к Юнги и продолжает, прислоняясь к забору спиной: — В детстве во мне не было ненависти. Только любовь. Но однажды мама не пришла домой. Мне было восемь, я снова заболел, и она вышла в соседний дом к знакомой хитане за лекарствами. Она не вернулась в тот вечер. И что было потом, я до сих пор не помню, вероятно, из-за сильного жара, который поднялся у меня той ночью. Но когда я открыл глаза в следующий раз, мамы уже не было, а я был у хитанос. А когда я узнал, что это были за люди, я впервые почувствовал ненависть. Он снова молчит, прикрывает глаза и говорит, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Это была ее семья, Юнги. Ее отец, братья и сестры. Их было много, я никак не мог всех запомнить. Потому что вокруг меня никогда не было столько людей. Нас всегда было двое. У нас не было никого, а тут вдруг сразу столько людей… Я ничего не понимал. А ты? Ты понимаешь, Юнги? Юнги вдыхает, кажется, впервые за все время. Руки становятся неприятно влажными, в груди холодеет. Он медленно кивает и смотрит Тэхену в глаза. — Бунэху изгнал свою родную дочь, — говорит Тэхен, четко проговаривая слова. — Изгнал за любовь к пайо. У Бунэху и Чавеса-старшего было соглашение. Их дети должны были жениться. Ей только исполнилось шестнадцать, когда Себастьян сел, поэтому ее еще не успели выдать замуж. А в семнадцать она встретила Усока. Любовь, Юнги. Величайший грех, который она совершила в своей жизни, — это любовь. Она не воровала, сколько бы дней мы ни голодали, не продавала свое тело, не проклинала тех, кто бросил ее, она даже ни одного плохого слова в их сторону не сказала. Только любовь к пайо, из-за которой от нее отвернулась семья, из-за которой она осталась одна и из-за которой же она потом лишилась жизни. Юнги чувствует жжение в глазах и в груди и, непривычный к эмоциям в принципе, совершенно не знает, что делать конкретно с теми, что испытывает сейчас. — Она учила меня любви все детство, а я, только попавший к хитанос, тут же все забыл и принялся ненавидеть. Я ненавидел всех, потому что все они были виновны в ее смерти: Бунэху, Усок и, конечно же, Чавес. Но я рос, знакомился с обычаями хитанос, учился заботиться о других, учился пониманию. Однажды я даже понял, почему Бунэху так поступил. Ненависть утихла, хоть до конца простить я так и не смог. Но я благодарен ему, ведь он меня растил, воспитывал и относился, как к сыну. Он стал мне отцом. Тэхен снова замолкает, раздумывая о чем-то, и говорит дальше: — Конечно, он раскаивался. Ему было неважно, что я не могу его простить, ведь он и сам не мог простить себя. До сих пор не может. Знаешь, вчера, когда он выстрелил в Чавеса, я видел его глаза. Они были дикими. Они были дикими, полными ненависти и пугающего удовлетворения. Наверное, так все и должно было случиться. Ему это было нужно так же, как и мне. Если не больше, — он снова задумывается и добавляет равнодушно: — Чавес, кстати, умер ночью, если ты не знаешь еще. — Понятно, — тихо отвечает Юнги. Тэхен смотрит на него внимательно, словно только сейчас увидел, а потом спрашивает внезапно: — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой в Корею? — Нет. Тэхен кивает и продолжает рассказ: — Мама с детства учила меня корейскому. Она сама его не знала, поэтому училась вместе со мной. Мы читали книжку про каких-то двух мышей. У нас была только эта книжка. Мне не нравился язык, не нравилось его учить и даже книжка эта, хоть она была единственной с картинками, не нравилась мне совершенно, — Тэхен усмехается. — Но мама настаивала, приговаривая: «Вот приедет папа, и ты его удивишь». И я учился, хотя понимал, что никакой папа не приедет. Но я не хотел расстраивать маму, поэтому читал дурацкую книжку снова и снова. А потом появился Чонгук, и я стал бывать у него в гостях, а там были и книги, и комиксы, и даже фильмы. Так и выучился. Для мамы, а не для какого-то там папы. Но лучше тебе не видеть, как я пишу, — он смеется, и Юнги делает пометку в голове непременно увидеть, как Тэхен пишет на хангыле. Тэхен отталкивается от забора, разминая спину, и предлагает: — Может, кофе? Он берет Юнги за руку и, пока они идут в неизвестном тому направлении, говорит кое-что еще: — Юнги, я знаю, что вы с Хосоком неплохие люди, хоть и работаете на Усока. Но таков тот мир, где, кроме денег, нет ничего, поэтому не мне вас судить. Однако я не дам Хосоку увезти мою сестру в тот мир, так и знай. Элиса действительно любит его, я знаю, об этом все знают, даже Анджело, и Бунэху раздумывает над тем, чтобы отпустить ее, потому что боится потерять племянницу так же, как однажды потерял дочь. Но я не позволю ей уехать. Я ничего не имею против ее любви к пайо, но уехать ей не дам. — Почему? — Там нет места для таких, как мы. — Таких, как вы? Это каких? — Для хитанос, Юнги, — Тэхен поджимает губы и смотрит вдаль, пока они неспешно идут мимо обшарпанной детской площадки. — У нее нет образования, она ходила в школу всего три дня. Она не знает языка. Кем она там будет? Она будет полностью зависеть от мужа, а Хосок не хитано, у него нет тех понятий об ответственности, что присущи нам. А если она ему наскучит, куда она пойдет? Если он ее обидит, кому она скажет? Она еще очень юна и влюблена, и просто не понимает, как сложно выживать в одиночестве, когда рядом нет никого из близких, кто просто может сказать тебе, что ты молодец, ни в чем не виноват и все делаешь правильно. — Она будет тебя ненавидеть, — вздыхает Юнги. Тэхен поворачивается к нему и удивленно спрашивает: — И ты не станешь меня переубеждать? — Нет, — отвечает Юнги. — Вряд ли у меня получится. — А ты попробуй. — Хорошо. Но сначала ответь на вопрос, — Тэхен поднимает брови заинтересованно, и Юнги спрашивает: — Ты правда собирался ехать с Чонгуком в Сеул через год? — Из всех вопросов ты выбрал самый сложный, — хмыкает Тэхен. — Я не знаю, что будет через год. — Это не ответ. — В детстве мы планировали это, да, и мне хотелось посмотреть на Сеул и попробовать местную еду. Чонгук запомнил этот разговор и с тех пор только и живет мыслью о своем восемнадцатилетии. А я… Скажем так, я не исключаю такую возможность, но кто знает, что будет через год, верно? — Ты ведь не поехал бы, да? Тэхен усмехается устало. — Не поехал бы. — Почему? — Ты же понимаешь, Юнги, раз задаешь такие вопросы. Мое сердце здесь. Я подарил его Андалусии давным-давно. — А Элиса подарила свое Хосоку. Тэхен смотрит на него внимательно, и Юнги продолжает: — А твоя мама подарила свое сердце Усоку, как бы ты ни противился этой мысли. Тэхен вмиг каменеет и говорит: — Пока что все аргументы в пользу того, чтобы я не дал сестре уехать. — Тэхен, это был выбор твоей мамы. Она разве жалела о нем? У нее была тяжелая жизнь, и умерла она слишком рано, и мне жаль, что так произошло. Но это был ее выбор. Разве он был неверным? — Неверным? — Тэхен вскипает, и злость искажает его лицо. — Юнги, это был не просто неверный выбор! Это была самая большая ошибка, от которой ее никто вовремя не отговорил. Фатальная ошибка! Ошибка, которая стоила ей жизни! — Тогда неужели ты — ошибка? Тэхен замолкает и теряется с ответом. — Выбор может быть верным или неверным, пока ты колеблешься между двумя вариантами и сопоставляешь их. Но как только выбор сделан, уже нет верного и неверного. Есть только сделанный выбор. Элиса уже сделала выбор, и ей с ним жить. Если ты запретишь ей ехать, это не отменит сделанного выбора. Ты никак не сможешь повлиять на ее решение, Тэхен. Как Чонгук не сможет повлиять на твое нежелание ехать в Корею. Как я не смог бы убедить тебя не убивать Чавеса. — Ты бы смог. — Что? Тэхен не повторяет, лишь трет шею и говорит, глядя куда-то вдаль: — Что-то мне уже не хочется кофе. Может, напьемся?

***

Они заходят в комнату Юнги, Тэхен забирает у него из рук бутылку сладкого вина, которое они купили еще в Пальмилье, ставит его на тумбочку, а Юнги ведет к кровати и легонько толкает на нее. Юнги не успевает даже выгнуть бровь, как Тэхен садится ему на колени, обнимая за шею. — Вино подождет. Прямо сейчас я буду тебя целовать, — выдыхает он ему в лицо, — так долго и так жарко, что все последующие поцелуи в твоей жизни покажутся насмешкой в сравнении с этими. И он действительно целует. Целует еще до того, как Юнги успевает поймать себя на мысли, что не будет никаких «последующих». Как и не было никаких предыдущих. Не было никого, кого хотелось бы целовать и от кого хотелось бы получать поцелуи. А сейчас хочется. Еще и еще хочется. Его разрывает изнутри от ощущений, у него горят губы, а чужая ловкая рука с шеи спускается к груди, останавливаясь прямо над сердцем, которое так и норовит выпрыгнуть прямо в эту раскрытую ладонь. Юнги чувствует себя так, словно его тысячу раз пронзают клинком в грудь и тысячу раз исцеляют в живой воде. Будет ли на тысяча первый вода или клинок, он не знает. Он зарывается дрожащими пальцами в жесткие волосы, пахнущие солью, и целуется со всей отдачей, так, словно это его последний раз. Может быть, это действительно последний, как знать? Но его целуют снова и снова, прерываясь лишь на вдох и на то, чтобы ненадолго сместиться от губ в сторону, но потом все равно к ним возвращаясь, и Юнги думает, что если этот поцелуй будет бесконечным, то можно и последний. Тэхен отстраняется от него на мгновение, чтобы снять его футболку, а затем снова прижимается к не успевшим остыть губам. Он опускает Юнги на постель, холодное покрывало посылает миллион ледяных мурашек по телу, но горячие, нежные руки тут же отгоняют их прочь. Тэхен целует его везде, а где не дотягивается губами, достает руками и гладит. Юнги горит, его ломает на части, у него в глазах слезы, губы и язык высыхают в то же мгновение, как о них забывают, а тело его мелко дрожит в такт задушенным выдохам. Они не занимаются сексом. Тэхен спрашивает Юнги, готов ли он, и тот честно отвечает, что нет. Поэтому они целуются еще и еще, пока у Тэхена не начинают болеть губы. Но даже когда Юнги закрывает ему рот ладонью, оберегая раскрасневшиеся губы, он чувствует еще ряд коротких поцелуев прямо в ладонь. — Ты меня зацеловал на всю жизнь вперед, — смеется Юнги и убирает ладонь, чтобы Тэхен мог ответить, если захочет. Но тот не отвечает, лишь смотрит на него своими большими темными глазами и читает, изучает, вглядывается, запоминает. Когда съешь слишком много меда, он начинает горчить. У Юнги так с поцелуями Тэхена: уж слишком сладкие они, чтобы не горчить в конце.

***

До отлета остается два дня. Хосок носится с Элисой и ее визой, поэтому они почти не пересекаются. Усоку отправили информацию о том, что задание провалено и преемника они привезти не смогут, и он велел им возвращаться ближайшим рейсом. Но Хосок по понятным причинам пока лететь не может, а Юнги слегка ошибается — разумеется, ненароком, — когда выбирает дату отлета. Поэтому у него есть еще целых два дня. Каких-то два дня. Все два дня Тэхен проводит с ним, уезжая только на работу в Марбелью на несколько часов по утрам. Они пьют много кофе, пробуют разные вина, едят уличную еду и ездят на рычащем мотоцикле по всему Коста-дель-Соль. Юнги пытается собрать все валяющиеся на земле апельсины, которые им встречаются, чтобы спасти их, но Тэхен смеется и говорит, что это невозможно: — У нас апельсины, у вас сакура. Вы же не собираете лепестки с земли, когда они опадают? — Сакура — это у японцев, гений. Тэхен пытается показать Юнги все самое красивое, что есть на южном побережье, словно хочет влюбить его в это место еще сильнее. Только не понимает, что сильнее просто некуда. И дело вовсе не в красотах, которые он видит. Что сложного в том, чтобы проникнуться роскошным видом на море, если Юнги смог полюбить даже тот обшарпанный кирпичный дом за зеленым забором? — Как будет «я люблю тебя» на языке Кало? — Тэ камело, — отвечает Тэхен, глядя ему в глаза.

*(Кало яз. te camelo) - я люблю тебя

— «Тебя» — это «тэ»? А как тогда сказать «я люблю Тэ»? — Тэ камело. Юнги смеется и говорит: — То есть, получается, кому бы я ни признавался в любви, все равно это всегда будет Тэ? Тэхен целует его смеющиеся губы, и они снова выпадают из реальности. А в реальности их время вдвоем на исходе, у Юнги вечером самолет, в отеле — несобранный еще багаж, а в груди — железный обруч, мешающий вдоволь надышаться целебным морским воздухом. Тэхен сидит на кровати, скрестив ноги и наблюдая, как Юнги носится по номеру, складывая вещи в чемодан. — Паспорт, — бормочет Юнги, оглядываясь. — Я только что держал его в руках. Куда я его положил? — Я его спрятал, — говорит Тэхен. — Не ври, ты даже с места не вставал. — Я спрятал его силой мысли, чтобы ты никуда не улетал. Юнги замирает на месте, пока Тэхен встает и подходит к столу, чтобы помочь с поиском. — Ты бы... — начинает Юнги, но тут же осекается, не зная, как спросить. — Я бы что? — спрашивает Тэхен, поднимая ноутбук в чехле и обнаруживая под ним пропажу. — Паспорт. — Спасибо, — кивает Юнги и прячет его в поясную сумку. — Так что ты хотел сказать? — Ты бы хотел, чтобы я... чтобы я не улетал? Они действительно никогда не говорили об этом. То, что Юнги должен вернуться в Корею, такая же аксиома, как и то, что Тэхен должен остаться в Испании. Но, если Юнги решил оставить здесь свое сердце, почему даже ни на миг не подумал, чтобы остаться самому? — С ума сойти, Юнги! — Тэхен всплескивает руками. — А ты как думал? Конечно, я бы хотел, чтобы ты не улетал! — Почему же тогда ты ничего не говорил? — А что бы я сказал? Что-то вроде: Юнги, не улетай домой, где у тебя работа и вся твоя жизнь, останься здесь, со мной, и живи на мою скудную зарплату, которой едва хватает на бензин для мотоцикла и паршивый кофе, но мы могли бы больше ходить пешком, и тогда ее хватило бы на два паршивых кофе, — это я должен был сказать? — Да! — Юнги не просто негодует, он разгневан, и ему кажется, что его тело сейчас воспламенится — настолько он зол. — Именно это ты и должен был сказать! Тэхен хлопает глазами и смотрит с внезапно вспыхнувшей в них надеждой: — И что, ты бы остался?.. — Нет, — не задумываясь, отвечает Юнги, но прежде, чем изломятся брови Тэхена, спешит добавить: — Потому что у меня истекает виза. Но я бы знал, что меня здесь ждут, и мог бы без страха заняться в Корее подготовкой к переезду, увольнением и поиском новой работы. Вот поэтому такие вещи нужно проговаривать, Тэхен. — Но ты и сам ни разу не говорил об этом! — Потому что я даже не рассматривал такой вариант! Я и подумать не мог, что… — Что что? — Что нужен тебе, — заканчивает Юнги и смотрит на Тэхена с упрямым вызовом в глазах, несмотря на то, что стоит перед ним совершенно открытый, доверившийся, уязвимый, обнаживший свою первую и единственную, если не считать кофе, слабость. — А что, по-твоему, значат все те слова о любви? — Я не знаю, что они значат в вашем мире. — Любовь есть любовь. В любом мире! Любовь — это когда хочешь быть с человеком. Все. Это суть, а все остальное — метафоры. — И ты — ты хочешь быть со мной? — Да! — кричит Тэхен. — Да! Все еще хочу! Даже после этого дурацкого разговора! Юнги собирает руки в кулаки и размеренно дышит. Вдох-выдох. И еще раз. Вдох и выдох. И еще. — Я сейчас улечу, — говорит он, стараясь не повышать голос, хотя все в нем кипит и взрывается из-за того, что, если бы не потерявшийся паспорт, этого разговора могло бы не состояться. — А потом прилечу. И найду тебя. Потому что ты сказал, что будешь меня ждать. Я все правильно понял? — Да. Но давай закрепим, чтобы у тебя точно не осталось сомнений. Я буду тебя ждать. Ты нужен мне. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. У Юнги, конечно, еще остаются сомнения, но решимости в нем теперь куда больше. Он молчит с целую минуту и выдыхает устало: — Жаль, что мы с Элисой не можем просто обменяться паспортами. Все было бы намного проще. — Не говори об этом. Все еще думаю, что совершаю ошибку. — Неправда, ты так не думаешь. Просто переживаешь, — бурчит Юнги себе под нос и возвращается к сборам. В аэропорт они едут на такси, потому что закрепить чемодан Юнги на мотоцикле Тэхена не представляется возможным. Тэхен ждет, пока Юнги пройдет регистрацию на рейс и сдаст багаж, потом они болтаются в зоне ожидания и пьют кофе. Юнги посматривает в сторону паспортного контроля, куда ему предстоит идти уже в одиночестве, и оттягивает этот момент, как может. — Что ты собираешься делать с Чонгуком? — спрашивает он, чтобы не крутить в голове мысль о том, что им уже пора прощаться. — А я должен с ним что-то делать? — Он влюблен в тебя. — Ему шестнадцать, Юнги. Ему нужно быть в кого-то влюбленным. Он это перерастет. Верь в него. Юнги думает о том, что Тэхен старше Чонгука на два года, а как будто бы на целую жизнь. — Мне нужно идти, — говорит он. — Иди. — Я вернусь. — Я знаю. Юнги смотрит на Тэхена, оставляя его таким в своей голове: ярким, сияющим, с теплой улыбкой на зацелованных губах, с запахом моря в жестких волосах, в белой застиранной футболке, с золотыми колечками в ушах и кучей фенечек и браслетов на обоих запястьях. Юнги кивает ему как будто бы небрежно, и это выходит, наверное, очень неловко, но он не думает об этом, а поспешно отворачивается, давая себе слово не оглядываться, потому что это как-то слишком несерьезно. — Эй, Юнги! Конечно, он тут же оглядывается. Тэхен смотрит на него, и в его глазах огни всей Андалусии танцуют фламенко, когда он говорит: — Я же говорил, что у меня всегда получается!