До космоса и орбиты

      В коридорах почти нет людей, даже охранник какой-то напуганный. Я поднимаюсь к себе в комнату, морально готовясь к очередному акту насилия. Но нет, дверь цела. Вот только закрыта. Точно, Дор же делал замок, видимо, закрыл её от греха подальше.       Пишу ему. Вижу, что сообщение прочитано, но ответа нет. Видимо, надо подождать. Только собираюсь присесть на диван, как дверь блока открывается и заходит Дориан. — Привет, — он немного улыбается. — Привет.       Дор подходит к двери и ловкими движениями открывает её. Я прохожу внутрь и сразу чувствую себя неуютно. Здесь не осталось моих вещей, всё так, как было в мой первый день: пугающая чистота. Смотрю на Дориана. Он выглядит не очень свежо. Синяки под глазами, покрасневшие белки, впалые щёки. Он измотан. — Ты в порядке? — Просто не спал сегодня. Нервничал. Боялся, что с тобой что-то случилось. Я бы не простил себе этого, особенно после того, как пообещал быть рядом. — Дор, всё хорошо. Извини, что не сообщила о планах. Я так…хотела сбежать. — Думал, будешь у парня своего, — Дориан впервые называет Тиму «моим парнем», надо признать, звучит это странно. — Я тоже так сначала думала, но в больнице нельзя оставаться ночевать, так что я поехала к его брату. — Дориан, наверное, не знает про всю эту ситуацию. По крайней мере, не знает о моей связи со Славой. — Что, Коротковы все так хороши? — Дор говорит это в шутку, но потом немного смущается. — Нет, просто этого я знала задолго до знакомства со всеми вами. Мы учились в одной школе, потом он был вынужден бросить учёбу из-за финансовой ситуации в семье, мы медленно теряли связь, почти перестали общаться. А несколько недель назад Тима позвал меня на прогулку и знакомство со своим сводным братом. Вот и нашлись. Слава…был очень важным для меня человеком. Он хороший, заботливый и юморной. Так что я ему доверяю, да. — Дориан только кивает. — На пары пойдёшь? — видимо, слушать про родственников Тимы он не хочет. — Да, только мне нужно привести себя в порядок. Я ужасно выгляжу. — Ты хорошо выглядишь. Всегда красавица.       Теперь смущена я. Выпроваживаю этого льстеца из комнаты. Из сумки достаю походную косметичку и делаю лёгкий макияж. Глаза почти не крашу, зато губы делаю ярко-вишнёвыми. Надену бордовые штаны, а пиджак оставлю.       Аккуратно, но очень быстро, иду в комнату к моему парню и там уже одеваюсь. Сперва меня ждёт контрольная по Языкознанию, потом зачёт по Литературоведению, после обеда придётся отвечать Теорию и историю поэзии, а последней парой будет Психология литературы. Там вроде без работ. Пока есть время, сажусь повторить материал. Меня отвлекает сигнал телефона. На почту пришло письмо от завуча моей школы. С каждым напечатанным словом я становлюсь всё злее и злее. Во-первых, мне, пусть и завуалированно, но напоминают о тех злосчастных ответах на олимпиаду. Во-вторых, «выражают свою надежду на академические успехи», ведь именно от них зависит моя оценка за модуль, который, кстати, вот-вот закончится. Добивает меня новость о том, что сегодня после пар я пишу две школьные работы МЦКО, которые мои одноклассники уже «успешно сдали». Чёрт, значит, к Тимофею я не попаду, а проторчу весь день в этом треклятом аду. Тянусь к сумке с вещами и достаю успокоительное. Купила вчера, полагая, что ещё пригодится. Вот, пожалуйста, я на грани сумасшествия из-за всего происходящего, а возвращение домой не сулит избавления от проблем. Выхожу на пары, а у двери сталкиваюсь с Дорианом. — Извини. Думал, проводить тебя. Побуду с тобой на парах. — Проводить — это круто, но у меня контрольная. — Готова? — Нет, вообще нет. Я…ни к чему уже не готова. — Голос начинает подрагивать. — Эй, — Дор поглаживает меня по плечу. — Всё будет хорошо. Я могу что-то для тебя сделать? — Убьёшь ради меня? — Конечно, называй цель, — я посмеиваюсь, Дориан тоже. Мы идём, по коридору, и прямо перед нами открывается дверь комнаты Риты. Она видит нас вместе и захлопывает её. Я пытаюсь что-то сделать, но потом вспоминаю о своих подозрениях. Тима говорил, что Рита не такая белая и пушистая, какой кажется. Это ли он имел ввиду? — Что с ней? — Не обращай внимание, просто у неё такое бывает. Не в настроении.       Мы продолжаем наш путь. На удивление, наш союз двух изгоев школы действительно обеспечивает безопасность. Дориан подходит к преподавателю, которая явно рада его видеть. Он что-то говорит, препод кивает и улыбается. Дор садится ко мне. — Что ты сказал? — Немного лести, немного правды и просьбу побыть на паре. — Круто, — я рада, что он будет рядом. Моего запала бороться за себя хватило ровно до момента захода в школу. Здесь всё такое опасное и яркое, как в тропических джунглях. Нам раздают работы, и с первого же вопроса я понимаю, что ничего не понимаю. Ну и смысл был в подготовке? Первые три задания делаю со скрипом, а потом Дориан меняет наши работы. Я непонимающе на него смотрю. — Я эту работу писал в том году, смотри ответы, — я начинаю глупо улыбаться. Чёрт побери, обожаю умных парней! Внимательно читаю бланк Дориана, отмечая, что у него достаточно ровный почерк. Потом пишу всё к себе и радуюсь, что успела до окончания пары. Когда мы выходим, я обнимаю Дориана и чмокаю в щёку. Я так счастлива, кто бы только знал. — Какие у тебя сегодня ещё работы? Я рассказываю ему своё расписания, а Дор отмечает, что всё уже писал. — На МЦКО могу попроситься дежурить. У тебя его ученики будут проводить, старшекурсники других корпусов. Я просто попрошу поставить меня. Учителя меня любят. — Я уже исчерпала словарный запас фраз благодарностей. Всё не так плохо, как я могла предположить.       На последней паре оказывается, что препод заболела, потому нас отпускают.       Дориан велит мне идти в комнату Тимы, а он пока сходит к себе. Потом мы вместе пойдём на МЦКО. У Тимофея я плюхаюсь на кровать, закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Пусть мне и помогает мой «Не Грей», но всё равно контрольные и зачёты — сложная штука.       Видимо, моя усталость так велика, что глазам не хочется открываться. Я дремлю, а просыпаюсь от осознания, что уснула. Чёрт, не пропустить бы работы! Осталось три минуты. Где Дориан, чёрт бы его побрал. Выходу из комнаты, даже не проверив макияж. В коридоре вижу Дориана, который разговаривает с Эриком. Они стоят в углу, будто шифруются. Почему-то мне кажется это подозрительным. Дориан замечает меня, но совсем не пугается. Он идёт ко мне, а Эрик уходит в другую сторону. — О чём вы говорили? — Спрашивал, что там парни затевают. Вообще, что говорят. Эрик не с ними, он мудак, но верен вожаку. — Не ожидала, что именно он будет на стороне Тимы. Нам надо идти, скоро работа. — Да, я решил тебя не будить. Пойдём.       На самом деле, этот МЦКО меня так напугал, а по сути, я и Дориан в огромной аудитории коллективно решали задания. Тут бы я и без него справилась, но с ним веселее. После всех моих сданных и, полагаю, успешно, работ, мы возвращаемся в комнату к Тимофею. — Кофе или чай будешь? Я принесу. — Да, миндальный латте, — Дориан уходит и велит мне закрыть дверь. Я повинуюсь, а потом сажусь на стул. Проверяю телефон: Тимофей не писал, и моё сообщение о том, что я не приеду, осталось без ответа. Да, что-то между нами не клеится. Захожу в заметки и смотрю своё стихотворение, которое написала вчера. Ещё раз его перечитываю и вспоминаю всю ту боль и обиду, которую вложила в эти строфы. Дориан вернулся. Стучит в дверь. Я открываю и сразу хватаю свой стаканчик с бодрящим напитком. — Чем занималась? — Читала стихи. — Чьи же? Мало поэзии на парах? — Свои. — Дориан улыбается. — Почитаешь? — Тебе? Мои стихи? Я…никому не читала стихи. Свои не читала. — Я сразу смущаюсь. Я люблю писать, но читать это не давала даже сестре, потому что…не знаю, боюсь критики, непонимания или ещё чего-то. — Да. Требую стихи! — Дориан усаживается на пол у кровати. — Ладно. Только не критикуй! — Ладно. Выключи свет, хватит и лампы.       Я зажигаю лампу на столе и сажусь на пол рядом с Дорианом. Открываю свой последний стих и читаю его, стараясь не запинаться от волнения. — Сильно. Я проникся. Недавнее? — Да. Вчера написала. Как ты понял? — Метафора с комнатой очевидна. Но теперь-то замок есть. — Это да. Кстати, спасибо. — Пожалуйста. Хочешь мои стихи послушать? — Конечно! — Дориан отставляет стаканчик и встаёт. — Блокнот принесу. — Я жду, когда он вернётся. Уже через минуту он на месте и открывает серый кожаный блокнот на середине. Стоит сказать, там почерк не так изящен. — Я готова, — я улыбаюсь и предвкушаю то удовольствие, которое получу. Дориан прочищает горло и пару секунд смотрит на строки. А потом начинает читать.

— Лобная кость трещит по шву

От энергии разрушительной моих

мыслей.

Я притихнуть семнадцатый век их прошу…

Но они разрушают мой череп

быстро.

Мои плечи хрустят от свалившихся гор.

Трещины больно заполняются кровью

и плазмой.

К ним прижаты булыжники горя

в упор.

Их не сбросить ни делом, ни нитью, ни фразой.

Грудную клетку сдавила наступившая паника.

Горло сжалось комком выходящей тоски.

Не поможет настой травянистый,

хоть арники…

В мои легкие кости печали

вросли…

— Это…я так это хорошо понимаю. Это замечательный стих, Дориан. Когда ты его написал? — В начале года написал, когда узнал, что в расписание добавляются дополнительные лекции, ведь я «талант». Так раздражает всё это, все чего-то ждут, дают задания, мол, я ж умный, мне это ничего не стоит выполнить. Если бы всё было так. — Меня тоже так раздражает школа, все эти взгляды… Мне ответы на олимпиаду пытались предложить, и никто не понимает, почему я не взяла. — Привыкла справляться своей головой. — Да! Именно! — Понимаю. У меня из-за этого были конфликты с преподами. Слишком честный. — Да, да… Я так расстроилась, когда узнала, что Тима ответы взял. И что, видимо, все победы только так и достаются. — Не совсем… — Дориан заговорщицки улыбается. — Может, у нас в школе и есть победители из-за ответов, но первые места же все мои. — Справедливость торжествует благодаря тебе? — Именно. Я нагнул систему. — Дориан пожимает плечами и обаятельно улыбается. Приятно осознавать, что кто-то меня понимает. — Так, ладно, мои стихи понятно, хочу ещё что-то из твоего. — Ладно… — заглядываю в телефон и смотрю на общее количество заметок. — Назови число от 1 до 318. — 17. Открываю 17 заметку в стихах и уже понимаю, что не хочу её читать. Но надо. — Мысли в голове о тебе одном, а на улице капли, чужие лица. Ветер воет за моим окном, Мне пора перестать и остановиться. Хватит тебя ждать. Верить в чудо глупо. Ты не мой, не увидишь глаз горящих, а я продолжаю делать себе худо. Не хватает мне чувств настоящих. Сижу в темноте третий год подряд. А ты свет всё не зажигаешь. Всё должно было пойти на лад, Только ты всё по кругу начинаешь. Радость от «Привет, можно позвоню?» Разрывает душу юную дико в клочья. Я тебя, дурак, который год люблю. И правда вышибает воздух вместе с почвой. Я Ассоль, а ты — корабль затонувший, а паруса окрашены моей кровью. Оказалось, ты умеешь души рушить, и присыпать все раны чёрной солью. Ты в другой стране, и ждёт тебя другая, только я не могу в это верить. Эта мысль меня ни разу не спасает. Нет звёзд, только много, много терний. Сквозь колючий прут ползу по-пластунски. Я с тобою даже не простилась. Этот мир уже не тесный, а узкий. Ну зачем, зачем в тебя влюбилась? Уходи, прошу, из каждой моей мысли. Надоело. Больно невыносимо. И по комнате гуляют крысы. Ну откуда, откуда брать мне силы? Громко в тишине, мне темно на солнце, оглушают страданий мои возгласы. Меня спасать уже наверно, поздно — моей крыше пора бы уже тронуться. Жизнь идёт вперёд, а я топчусь на месте. Почему меня не тянет прыгнуть в небо? Потому что ты жить повод очень веский, и мне не важно ничего, ведь я смелая. Вот и всё, пора, сказать: «Двадцать, здравствуй», и начинать жить в корне совсем иначе. Впереди ждёт много Любви и странствий. А я, как и прежде, В руках — мячик… — О ком это? Безымянно такое не пишут. — Это утрированный стих, всё не так сильно, но…это о Славе, о брате Тимофея. Мы не просто учились в одной школе, я была в него влюблена. — Вау, у тебя особенная история с Коротковыми, значит. Тимофей знает? — Да, но, кажется, не понимает глубины моих чувств к его брату. Прошедших чувств. Тиму я и правда люблю, а там просто хотела…чего-то, чего сама не понимала. — Стихотворение напомнило песню «Вороны» Нервы. — Вдохновилась ей, да. Ритмика их. Так, моё стихотворение есть, твой ход. Есть что-то о любви? — Дориан начинает листать блокнот и находит заметку, написанную гелевой голубой ручкой.

— Я просто недооценил любовь.

Она была когда-то просто словом.

Заблудшим.

Непонятным.

Скомканным и стёртым.

Но как пришла, то заявила о себе с порога.

Недооценивал тоску. А ведь она так разрушает.

Ломает.

Бьёт.

И давит горло.

Хотя «прощай» для нас с тобой не стало краем.

Я просто переоценил себя.

Да. Я слабак. И ты теперь всё знаешь.

Я лгал.

Я поступал не так.

Я предавал.

Но ты меня в который раз прощаешь.

Я недооценил тебя. Я думал, ты моя навеки.

Но ты сильнее. Ты сама…

Сама живёшь.

Сама готовишь.

Любишь. Веришь.

А мои слёзы превратились в реки.

Я переоценил тогда…да всё. Я был всегда не прав.

Но я любил. Тебя. Одну тебя.

Сквозь кровь.

Сквозь раны.

Тексты.

Песни.

А ты смеялась, локон теребя.

Я думал раньше, что сильнее многих.

Я знал других…но я не знал тебя.

Ты сильная.

Красивая.

И бесконечно честная.

Но ты же говорила. Не отрекаются любя.

      Какое-то время раздумываю, что сказать. О ком это? Такое тоже безымянно не пишут, но, кажется, что я знаю о Дориане так мало, что сюда лезть не стоит. — Единственное стихотворение о любви? — Моё, стоит признаться, да. Я больше пишу о себе, а любовь мне, как таковая, не знакома. Но я люблю собирать чужие стихи. В этом блокноте много не моих. — Как раз в этот момент между страниц выскальзывает листочек и падает прямо передо мной. Это вырванное стихотворение, полагаю, из какой-то книги. Я поднимаю его и смотрю на Дора вопрошающе. Кажется, будто ему неловко, что я это увидела. Или даже он смутился… — Я вырвал это из учебника расширенного курса зарубежной литературы девятнадцатого века. Его всё равно никто, кроме меня, не читал, кажется. Ты была в нашей библиотеке? — Нет, вообще-то. — Чёрт, уже поздно, это единственное место, в которое у нас нет свободного доступа. Но там шикарно, может, завтра успеем там побывать. Я там часто прятался от…твоего парня. Ну, до тебя, разумеется. Несколько месяцев Тимофей меня кошмарил, травил, бил по углам. В библиотеке было спокойно. Там и нашёл стихотворение. Это из «Цветов зла» Бодлера. — Я смотрю на строки и немного напрягаюсь. Весьма натуралистично. — Дай, — Дориан забирает листок и начинает читать. Честно говоря, с его голосом любая муть будет звучать неплохо.

— Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,

Подобно девке площадной,

Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,

Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,

Чтобы останки сжечь дотла,

Чтоб слитое в одном великая Природа

Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,

Большим подобные цветам.

От смрада на лугу, в душистом зное лета,

Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи

Над мерзкой грудою вились,

И черви ползали и копошились в брюхе,

Как чёрная густая слизь.

Всё это двигалось, вздымалось и блестело,

Как будто, вдруг оживлено,

Росло и множилось чудовищное тело,

Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,

Как ветер, как бегущий вал,

Как будто сеятель, подъемля плавно руки,

Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,

Как первый очерк, как пятно,

Где взор художника провидит стан богини,

Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,

Косила сука злой зрачок,

И выжидала миг, чтоб отхватить от кости

И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,

Вы трупом ляжете гнилым,

Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,

Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,

И вы сгниете до костей,

Одетая в цветы под скорбные моленья,

Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,

Вас пожирать во тьме сырой,

Что тленной красоты — навеки сберегу я

И форму, и бессмертный строй.

— Даже не знаю, как прокомментировать. — Да, обороты своеобразные, но суть же в том, что красота превращается в гной, но без него новым цветам не родиться. Во всём ужасном есть прекрасное, как и каждое прекрасное может стать ужасным. Под таким углом всё смотрится иначе. Вообще, я фанат литераторов того века, мне нравится английская литература, французская. Нравится идея типизации. — В каком смысле? — Романтическая исключительность превращается в реалистическую типизацию. Авторы снимают розовые очки. Крутое время. — Я задумываюсь над словами Дориана. Кажется, после этого выезда я всё же больше полюблю литературу. — Но, они крутые, а мы круче. Мы хотя бы живы. Так что мы чертовски хороши! — Дориан поднимает стаканчик в воздух, и я поднимаю свой. Мы чокаемся, а после ещё полночи говорим о литературе, жизни и много о чём ещё. Неужели это моя последняя ночь в этой школе?