Ты не узнаешь

Он знал. Знал, что всё обернётся против него, словно закономерный круг подлости, в котором тебя мотает в разные стороны, а очерствелые черти шепчут на ухо слова о том, что это великий проигрыш маленького человечка, в игре под название жизнь. Черти эти садятся на плечи, руки, голову, заглядывают в глаза, шепчут, залезают в внутрь, — и все их действия связаны с его личным проигрышем. Провалом, который объедками старых воспоминаний и фраз впечатываются в грудную клетку, да и вообще — в само его существование. Черти стирают из памяти собственные слова о нерушимой дружбе, о просьбах и мольбах, о личных границах, переворачивают уставшую душу вверх дном, тормошат старые, зализанные собственными действиями травмы. Вычеркивают разговоры, другие взгляды на жизнь, вместо этого пихая что-то новое, такое, что кажется просто нереальным и запретным. Запретным. Они выдалбливают из грудой клетки воздух, но всё равно стараются уберечь его от гибели, хотя сами толкают в безнадёжную яму, которая готова принять его с распростёртыми объятьями. и это мой собственный круг ада Дамиано не может справиться со своими чертями, каждый раз крепко сжимая уставшие глаза и выпуская изо рта клубки едкого серого дыма. Он — подобие человеческих грехов, которые собрались в одном человеке. Он — плохой друг. Дамиано уверен в этом на все проценты мира. Он не умеет сдерживать обещания. Он не умеет сдерживать внутри себя своих демонов. Он не умеет оставаться для неё другом. Все эти мысли отдаются в его груди постукивающей болью, словно по незажившей ране долбят ножом и выковыривают запёкшуюся кровь, предоставляя возможность свежей крови хлыстнуть по коже. Он чувствует себя ужасным, до боли в висках отвратительным человеком. Прекрасно давящее на глотку чувство любви больше не приносят в его жизнь яркую палитру красок. Оно убивает и выбивает из реальности. убей меня потом, но только не сейчас В отражении большого круглого зеркала он видит некую оболочку того, что должны видеть и другие. Что должна видеть она. Его подрагивающие ресницы подрагивают только тогда, когда он один, губы бледнеют и дергаются тогда, когда никого нет рядом, а невыносимый тремор в руках удаётся унимать на людях, словно он профессионал в этом деле. Для всех он подобие божества, уверенного, амбициозного, сумевшего навести мировую шумиху, убедить людей избавиться от старых взглядов на жизнь. Все видят в нём невозможную красоту, которую в древнем Риме обусловили бы как дьявольскую красоту. Словно двадцать два года назад сам Люцифер наградил его прекрасным лицом и умением внушать людям доверие. Он держит эту маску уверенно, неся собственный крест. Маску, сотканную из величества, уверенности, желаний делать мир куда лучше. И эта маска кажется ему до невозможности противной, пробирающий своими дохлыми щупальцами до глубины его души — он думает, что никто и никогда не увидит настоящее лицо человека, черти которого подставляют его с каждым днём. Настоящий Дамиано сейчас тут, смотрит на своё отражение, вглядывается в усталые коричневатые крапинки в глазах, устало обводит заметные синяки под ними и сжимает побелевшие губы. больно не будет А они всё шепчут: обманщик, предатель, обещал не влюбляться, обещал ей, обещал быть хорошим другом и родным человеком, обещал не любить. Его кулаки почти белеют до невозможности, и лоб Дамиано с силой вжимается в стекло напротив. До невозможности идиот. До одури кретин, раз так наивно полагал, что сможет пропустить мимо себя то, что ещё было предрешено давно. Эти тонкие нити влюблённости вшивались в него на протяжении двух лет. Все два года он чувствовал себя нашкодившим мальчуганом на улице, случайно разбившим чьи-то окна. Прятал настоящий взгляд, пытался избегать долгих зрительных контактов, стал обдумывать каждое своё действие, потому что, не дай Господь, кто-то бы заметил как покрываются его руки мурашками, когда он дотрагивается до её кожи. Дамиано не думал о том, что это всё скрылось от наблюдательных тёмных глаз Итана, но молчание друга было уверенностью в том, что он никому ничего не станет говорить. Он всё также шутил, веселился, предлагал что-то новое, делал комплименты своим друзьями, искренне надеялся на то, что их музыка станет светом в конце тоннеля для процветания музыкальной индустрии. В творческом и рабочем плане Дамиано Давид оставался неизменным, отдающим каждую частичку собственной души зрителям, людям, которые верят в них, надеются на них и продвигают вперёд. Таких людей считают профессионалами в своём деле: они действуют так, как должен, чтобы никто и не подумал, что за счастливыми и горящими глазами скрывается убитая и расколота на множество осколков душа. Руки Дамиано, сжимающиеся в кулаки, вздрагивают, когда он понимает, что задерживает дыхание больше, чем положено. Он не решается оторвать лоб от зеркала и заглянуть в безжизненную бездну собственных глаз. Не решается, потому что боится вновь доказать себе то, что он — трус. Ужасный, беспощадный в своих чувствах трус. Трус, который боится своих настоящих эмоций. Под яркими красками своего существования для других — Дамиано скрывает блёклость внутреннего я. Блёклость такую, что хочется вывернуть наизнанку свои органы, сжать их, разорвать, вырезать усталое сердце и заменить всё новыми, свежими, не умеющими испытывать то, что так дико душит его два года. Он готов запретить себе чувствовать то, что не должен, готов согласиться на что угодно, лишь бы эти охуеть-какие-нереальные глаза не прожигали внутри него чёрные дыры. Ему не хочется испытывать это. Потому что больно. Потому что боль сочится через слова чертей: она — твой друг, она никогда не будет с тобой, она — то, что тебе хочется видеть в себе, вы не созданы друг для друга, у каждого из вас разная судьба, ей будет больно узнать о твоих чувствах, а ты же не хочешь делать ей больно? И эта идиотская мировая фраза о том, что сердцу не прикажешь — обрывается внутри него канатной дорогой, падая с грохотом и щемящей болью. я всё отдам, лишь только б меня отпустила По ту сторону двери слышится спокойный, убаюкивающий голос Джорджии. Он вздрагивает, отчаянно пытается проглотить больной ком, сотканный из собственных размышлений, и поднимает голову. Ему больно. И боль эта, кажется, никогда не пройдёт. Джорджия — человек, с которым ему уютно. Она стала для него родной и уютной, той, которой безусловно можно рассказать любое чувство. Она так умело поддерживала его во всех их начинаниях, что у Дамиано неосознанно возникали вопросы по поводу любви к ней. Любовь к Джорджии — теплая, домашняя, такая, что в груди рассыпаются маленькие кометы. Но эта любовь казалась ему… естественной. Естественной между братом и сестрой, между близкими людьми. И эта любовь сильно отличалась от той, которую он чувствовал к ней. Любовь к Джорджии не заставляла его чувствовать боль, не причиняла морального уничтожения и не хотела, чтобы он закрывался от всех остальных чувств. Любовь Джорджии… грела? Он бы выразился так, потому что она своим внутренним чутьем чувствовала, что что-то происходит внутри у Дамиано. Джорджия не давила на него, не выплёскивала едкие слова по поводу его хмурых и усталых взглядов, не душила своим отчаянным желанием помочь. Она просто была рядом. Была рядом и понимала, что между ними теперь обыденность, не утратившая своей легкости и теплоты. Безусловно, она понимала, что он влюблён, и влюблён не в неё, но не решалась разорвать между ними хрупкий баланс доверия и молчаливой поддержки. Она была рада тому, что он просто есть. Что он рядом, и что он может заменить ей весь мир. Джорджия понимала, что когда-то это стоит прекратить. Прервать, разорвать и попытаться оставить в прошлом. Но каждый раз, когда в мыслях появлялись слова о том, что им нужно расстаться, в груди её замирало сердце и становилось тяжело от осознания, что его когда-то не будет рядом. Он всегда был рядом, когда её болезнь прогрессировала, он обращался с ней как с хрупкой фарфоровой куклой и давал надежду на то, что никто и никогда не причинит ей боль. Он ненавидел себя за собственное молчание перед Джорджией. Каждый раз Дамиано понимал, что она имеет право знать о том, что его любовь к ней уже истратила свою силу. Она осталось, но теперь эта любовь обыденная, словно такая, какая и должна быть между ними. удивительная штука, любовь: болеешь одним человеком, выздоравливаешь другим Когда Дамиано выходит из душа, завернутый в белое махровое полотенце — Джорджия откладывает недочитанную книгу и двумя пальцами снимает очки. Она рассматривает его подстриженные чёрные волосы, с которых медленно стекают прохладные капли, быстро пробегается по знакомым татуировкам и напряженным рукам, делает акцент на том, что парень заметно похудел, и, тяжело и обречённо выдохнув, осознаёт, что больше бабочки не порхают у неё внутри. Больше его тело не вызывает дикого восторга внутри у Джорджии, но она прекрасно понимает, что он всегда останется для неё близким. Как же это странно и паршиво — понимать, что страстная и желанная любовь угасает с каждым разом больше и сильнее. Это осознание разгорается внутри у Джорджии диким пламенем, непослушным и возрастающим. Она не готова отпустить его сейчас. Она не готова, но внутренние голоса твердят ей о том, что так будет лучше. — Дамиано, ты влюблён? — слишком прямо спрашивает она, наблюдая за тем, как он небрежно закуривает, стоя у полуоткрытого окна. Надоедливые капли стекают по спине, покрывают его кожу мурашками, но Джорджии уже не хочется убирать эти капли, уже не хочется нарушать его личное пространство. — Я всю жизнь влюблён во что-то или в кого-то. Такие ответы были в его манере. Озорные, с двойными смыслами, с веселым прищуром в потемневших глазах, с бархатистым голосом и ощутимым желанием ввести человека в тупик. Но сейчас Джорджия чётко видит перед собой загнанного усталого мальчишку, и она несомненно обнимает его, прижмёт к груди и успокоит. Заверит в том, что всё будет хорошо. И в эту секунду ей важно знать, что она права. Что он влюблён. Что он любит. И не её. — Не паясничай, я прошу тебя, — она трёт переносицу, подмечая, что выдохи Дамиано стали резче. — Я… я вижу, что с тобой что-то происходит. Давай не будем отрицать того, что наши отношения… — её голос подрагивает сквозь пелену собственной нерешимости, а острый профиль Дамиано, с плотно сжатой сигаретой в губах, режет по сердцу. — Что наши отношения уже не те. Мы взрослые люди и должны признаться друг другу в том, что просто перегорели. Это естественно в отношениях, — она продолжает, смутно видя перед собой его неподвижный силуэт. — Но я не готова терять тебя… сейчас. Я хочу, чтобы ты знал — наши отношения были прекрасными, и я любила и люблю каждую секунду, проведённую с тобой, но видеть то, как перестают гореть твои глаза — больно. И понимать, что ты безнадёжно влюблён в кого-то другого — больно вдвойне. Она замирает, на несколько секунд задерживает дыхание и осматривает их совместные фотографии, расставленные на отдельной полочке. Вереница воспоминаний, словно назло, встаёт перед её глазами. Надоедливыми снимками впечатывается перед ней, показывая все счастливые и грустные моменты их отношений. Джорджия сильная. Сильная, потому что не каждая девушка сможет принять то, что некогда горячо любимый человек болен другим человеком, но не ней. Впрочем, это принятие ей далось не просто. Выплаканные слёзы в подушку, тысяча нервных догадок и раздумий не заменят ей счастливого конца. — Поэтому, не важно, что будет дальше между нами — я всегда смогу поддержат тебя и всегда смогу помочь. И не выдерживает. Вскакивает, пока несколько слезинок беспощадно стекают по щекам, прижимает кулак ко рту и закрывается в ванной, осторожно скатываясь по белоснежной стенке. Очистилась. Смогла. Смогла сейчас — иначе потом было бы больнее в миллиард раз. Она благодарна самой себе, что сказала ему это. Она не винит Дамиано. Она понимает, что это — жизнь. Коварная, беспощадная, реальная. Здесь нет гарантий на то, что с этим человеком ты проживёшь до конца дней. Никто не даёт уверенности в завтрашнем дней, и уж тем более никто не вправе управлять чувствами других людей. Джорджии больно, но Джорджия сильная. А Дамиано выкидывает окурок в окно и сжимает глаза до болезненных мушек. Чувствует себя трусом. Потому что это он должен был начать с ней этот разговор. Потому что он не должен был быть причиной её слёз. Не должен был вот так просто отпускать её реветь дальше. Не должен был… он запрокидывает голову назад, и со всей силы впечатывает кулак в кирпичную стену. Джорджия всегда была для него подобием человеческой выдержки и стойкости. Она всегда пропускала мимо себя едкие комментарии, держала спину ровно и улыбалась всем негодующим назло. Всегда держала голову прямо, смотрела открыто и любезно, и Дамиано пытался брать с неё пример. Вот только всё заканчивалось крахом. Мы всегда пытаемся узнать: то, что мы чувствуем сегодня к нашим избранникам — это настоящая любовь или еще нет. Так вот, если со временем душа болит все так же, а изменить что-то уже слишком поздно, значит, она была настоящей Он думает, что она заслуживает лучшего. А он заслуживает места в аду. Через несколько дней, на общем интервью одной местной газеты, их в тысячный раз будут спрашивать про первые чувства после оглашения результатов, про их дальнейшие планы, ещё про какую-то чушь, — Дамиано отвечает нехотя, исподтишка, нервно кусает потрескавшиеся сухие губы и пытается не смотреть на неё. А она светится. Так ярко, что, сука, ослепляет даже тогда, когда он не смотрит на неё. Светится, как утреннее солнце, раскидывает свои теплые лучи на других, затягивает своим умением завладеть вниманием человека. Ему до дрожи в коленях хочется взглянуть в эти голубые-голубые глаза, которые взрываются лавой внутри него, но Дамиано понимает — будет хуже. Потому что каждый чёртов раз, он, делая это, погружается в её мир. В мир, где Дамиано для неё — близкий друг, с которым они невесть что прошли вместе, который всегда будет для неё опорой и поддержкой, который давал клятву, что не влюбиться. Воздух из его лёгких вышибают. Опустошают. Уничтожают. почему же, сука, так больно смотреть на тебя Это начиналось непринуждённо: когда она обнимала его, Дамиано чувствовал внутри себя лёгкость и трепет, потом ощущал желание прикасаться к ней, и все те невинные прикосновения были вовсе не невинными. Он ощущал внутри себя пылающие похотью ураганы, и ненавидел себя после этого сильнее обычно. Он смотрел на её лицо и проникался мыслями о том, как человечество смогло породить такого человека. Их сближали общие мысли, общие взгляды на жизнь, понимание музыки, чувства, связанные с ней же — всё это дало некую точку отсчёта в его чувствах. Когда она плакала — ему хотелось расшибиться в лепёшку, лишь бы слёзы её прекратились. Когда он слышал заливистый смех и шутки — подсознание наталкивало на мысль, что руки дрожат не от холода и волнения. А когда Дамиано видел её в работе, то просто переставал отдавать себе отчёт в чём либо. Он был похож на долбанного наркомана, который ищет дозу в любых веществах. Она завораживала. Играла так, что ему хотелось стереть себе память и слушать каждый раз — как в первый. То, как инструмент сидел в её руках, позавидовал бы любой музыкант мирового уровня. А эти глаза — черт бы их побрал! — глаза, которые отливала оттенком небесного, приводили его в чувство некой эйфории. Собственной. Той, которая была известная лишь ему одному. я опять хочу увидеть тебя для того, чтобы понять, приятно мне это будет снова или уже нет И имя её впечатывается в него острыми иглами. Царапает кожу изнутри. Ножами толкается в израненную спину. Скрепит на кончике языка. Проникает в сердце и вычерчивает там аккуратными буквами Виктория. Оно выбивает в нём воздух, делает кульбиты с сердцем и скручивает артерии. Виктория. Виктория. Виктория. ничто не обжигает так, как ты И хочется выкрикнуть во весь голос, что больно-больно-больно. Дамиано решает, что она не должна знать. Что он будет казаться в её глазах примерным другом, который поклялся в том, что не влюбиться. Понимает, что будет невыносимее. Она ведь когда-то найдёт себя кого-то, и будет счастлива, будет целовать и обнимать кого-то… но не его. Будет открывать другую грань себя человеку, который в действительности будет достоин её внимания. А Дамиано она будет сниться, вовлекая в свой мир, чарую своими глазами и лёгкими движениями рук, а он будет зачарованно водить пальцем по её румяным щекам и утыкаться носом в тонкую шею, чувствуя дурманящий аромат желанного тела. Но всё это будет сном, которого не выдержит реальность. любовь начинается там, где ничего не ждут взамен С самого детства нас учат любить. Любить спокойно, принимать любовь такую, какой она является. Впускать её в своё сердце и радоваться, что мы — не роботы. Что мы чувствуем, и что мы имеем право любить и быть любимыми. Нас учат бережно относиться к любящим нас людям, нас учат доверию и воспитывают в нас нежность, заботу. Твердят о том, что любовь подобна новому чудо свету: она выращивает в нас достойных людей, окрыляет, воодушевляет и направляют на правильный путь. Они берут примеры из сказок, из фильмов и книг, где герои, прежде чем счастливо прожить жизнь вместе — проходят все круги ада. С экранов телевизоров кажется, что любовь — крылья, вырастающие при виде избранника. Но никто и никогда не упоминает о том, что любовь может быть больным лезвие, приставленным к горлу. Тупиком, из которого невозможно выбраться, и который перекрывает доступы в другие чувства. Нам не рассказывают о том, что любовь бывает запретна, что любить кого-то — значит храбро отдаваться этому чувству и понимать, что это безнадёжно. Мы сталкиваемся с такой любовью будучи старше, совершенно не знающие, что делать. Нас не готовят к тому, что любить бывает больно. Любовь — это сладкая западня, с которой никто не расстается без слез.