И я

***

      А у Птицы глаза не Сережины, самые что ни на есть птичьи — янтарно-желтые, с прыгающим круглым зрачком. Красивые, — думает Сережа отчаянно, сжимаясь в пульсирующий комок ужаса. Птица стискивает его каменеющие плечи стальными когтями, встряхивает, плотнее прижимает к стене. Точно думает, что от давления на острые Сережины лопатки у Разумовского выскочат крылья. Такие же, как у него — роскошные, черные, вороньи. Только его собственные. И тогда-то они с Птицей полетают. Вдвоем. Это ему надо?       Птица ловит его малейшие эмоции, читает по глазам, — голубым, не то что у него. Мысли ведь и его тоже, совместные. Птица тянет тонкие губы в стороны механическим усилием, ни грамма веселости в этой злой и безумной улыбке, только ярость и какая-то жуткая, нелепая безысходность. Наверное, просто отражение глаз Сережи. — О, — голос у него всегда спокойно-меланхоличный, вкрадчивый, быстрый и обволакивающий сознание шелест. Птица любит тактильный контакт, жмет Сергея, притирает плечом, на ухо шепчет, едва не касаясь челюсти носом: — Именно, Сережа. Мы всегда были вместе, всегда были одним целым. Ты — это я. Я — это ты. Почему тебя так это пугает?       Птица всегда, в любом Сережином возрасте казался старше года на два. Массивнее, выше, увереннее, мудрее. Но вот защищенным себя Сергей не чувствовал. Вот и сейчас — зачем это Птице? — жмет его к стене с силой, не боится задавить? Боится… и не только потому что у них одно тело на двоих. «Я — это ты?..» — Не пытаешься меня… вытеснить? — с трудом выговаривает Сергей. Перед глазами плывет. Возможно, Птица его душит. Слегка.       Птица смеется омерзительно звонко, хихикает, запрокидывая голову назад, обнажая эфемерно беззащитную шею. В веснушках. «Я — это ты». — Сереженька, мы всегда будем вдвоем. Я тебя ненавижу, спутник моего разума, но раз уж такая безысходность, почему бы не примириться с этим? — Нет, — в ответ хихикает-всхлипывает Сережа — смех Птицы на удивление заразителен, хоть и не весело ни черта, — ты меня не ненавидишь. Потому что я — все равно тут главный.       У Птицы глаза бешеные. Воздух густой-густой, ядовитым плющом обвил горло и душит вместе с Птицей. — Хочешь войну? Я — нет, — шипит он на ухо Сереже, и тот вдруг вздрагивает, понимая, насколько это… интимно. Птица понимает, что он понял, лыбится широко, невесело. — Предложи вариант получше, — Сергей вырывает руку из когтей Птицы и сбрасывает со лба отросшую за зиму рыжую челку. Желтые глаза Птицы вспыхивают странным огнем и гаснут под опущенными ресницами. — Прими меня, Сережа. Скажи, что я тебе нужен, признай это. Иногда в словах заложено куда больше смысла, чем в делах. — Мечтаешь услышать ложь? — кривит рот в ухмылке Разумовский. Не тряпка он. — Тебе я нужен. Именно я. Не место в моем сознании. Потому что ты — тупой и сентиментальный ублюдок, который хочет не сраться со своим альтер-эго, а полетать с ним. Да-а? — Заткни свой рот, мразь, — рычит Птица, сжимая когти на горле. Не сильно. — Сам заткни, — обессиленно выдыхает Сергей и закрывает глаза.       Поцелуй с металлическим привкусом, болезненный и грубый. Сергей отчаянно стонет Птице в губы, и тот тут же разрывает контакт. Смотрит с неясной усмешкой. — Ты — это я. Я — это ты. Просто полюби меня, Сереженька. И тогда мы никогда не расстанемся.       У Птицы глаза красивые. Желтые, светятся. Нет в них ненависти и пугающей, жгучей злобы, да по сути и не было их никогда. Есть усталость, неопределенное сожаление и желание… защитить. Слиться. Успокоиться.       Когти давят на ладонь, не царапая кожу, просто легонько тянут за собой. — Полюби меня. И я тебе помогу.