Тот, кто спит в моем сознании

***

      Спать Сережа не любил. Никогда.       С детства засело нелепое убеждение, что вся боль за день скапливается где-то в районе колен, а когда ложишься, растекается до головы, и ты в ней точно тонешь. Вязнешь по уши, хотя боли всего-то ничего — процентов 20. Нормальное количество боли. А кажется, целый океан.       Птица приходит каждую ночь, наваливается сверху, душит темными пыльными крыльями, давит на грудь — я тут главный! Путаются длинные рыжие пряди, и не поймешь, где чьи. Сереже больно и душно. И — хочется. Чего вот, неясно пока. Птица зато опять все лучше всех знает, в янтарных глазах — жуткое веселье и убийственная пустота. — Хочешь? — острые черные когти Птицы царапают тонкую бледную кожу, и Сергей вглядывается, нет ли на руках у Птицы таких отметин. Нету. Одни перья. — Зачем? — выдыхает Сергей, и Птица опять губы тянет в безумной ухмылке: — Это мой способ быть с тобой рядом, Сереженька. — Получше не нашел? — страх и боль придают дикую, звериную смелость. И нет злобы к Птице. Нет, как бы он не пытался ее в себе разыскать. — Так предложи сам. Ну же, смелее, — Птица сверлит его взглядом и точно ждет. Сергей обнимает худые плечи, поглаживает аккуратно черные перья, а Птица там притих, будто бы задумался даже.       Птица жестокий, но не тупой и не мудак. И Сергея он любит особой любовью. Как можно любить свое отражение. Нет, не отражение. Зеркало с двойным дном, которое приросло рамой к ладоням. Да так крепко, что ни за что не отодрать, не отбросить прочь, как мусор, да и не особо хочется. Потому что уже не ясно, кто — чей. Сергей — Птицын. Это точно. А дальше… дальше неинтересно.       Птица крылья свои аккуратно разворачивает, так чтобы их Сергею было перебирать удобнее. А тот и увлекся уже, даже почти улыбается под нос тихонько. Птица решается и осторожно обнимает Сережу крыльями, точно в кокон упаковывает, чтобы тепло было и уютно. В глазах Разумовского страх мелькает, всего секунда, но Птице все равно больно от чего-то. Сергей краснеет и неуверенно тянется ближе. Птица легким толчком в грудь, небольно совсем, пихает его обратно на подушку. Разумовский изумленно охает, но Птица качает головой, каким-то торопливым движением подается вперед, почти целомудренно целует в влажный лоб холодными губами, убирает челку с лица. За окном уже дрожит восход, небо розовато-серое, очень Питерское. Такая погода для полетов хороша, но не сейчас. Ночь уходит, забирая с собой и клочок тени Птицы. Он исчезнет сейчас, но вернется потом. Обязательно. У них теперь много времени. Целая вечность. — Спи, Сереженька.