Love note

Этот. Дамблдор! Все тело горело после очередной магической дуэли, потому что Альбусу вздумалось внезапно применить не только заклинания, но и физическую силу. Он дурачился, конечно, и это было совершено против правил, но по неизвестным магической науке причинам Геллерт до сих пор не мог успокоиться. "Успокоиться" означало "взять себя в руки и выкинуть этот момент из головы". Ладони Альбуса в какой-то момент легли Гелу на грудь, выбивая предательский удар сердца, который, как он надеялся, Дамблдор не заметил. Он легко толкнул Гриндевальда игривым движением, а так как тот совершенно не ожидал, что соперник пойдет на столь коварный шаг (вот тебе и "только светлая магия"), трансгрессировав и оказавшись позади, то кубарем полетел вперёд, открывая перед Альбусом незащищенную спину и другие части тела. Нахлебавшись сена и даже не успев как-то переместиться или поставить блок (блок против пинка под зад? простите, но такого пока не изобрели), Геллерт готов был выть от обиды. - Дамблдор! Это не по правилам!! - О, как легко вынудить тебя перейти на официальный тон, - смеялся Альбус, наблюдая за тем, как Гел отряхивается и то ли рычит, то ли фыркает. - Ты вспомнил, что есть какие-то правила? Помнится, каждый раз, когда я взываю к соблюдению правил, ты притворяешься, что не расслышал. - Это другое!! - задохнулся от возмущения Гриндевальд. - Одно дело правила дуэли, но то, что ты сделал, вообще не похоже на дуэль! - Все средства хороши, твои ведь слова? - Ал лукаво подмигнул, протягивая Геллерту руку. Тот лишь молча поднялся, игнорируя примирительный жест. - Я уничтожу тебя, - тьма во взгляде блондина не сулила ничего хорошего, но Дамблдор ответил зловещей усмешкой. - Попробуй. Вспоминая сейчас все это, лёгкое и одновременно грубое касание Альбуса, Геллерт был готов просто выть от избытка чувств. Описать это было невозможно, он уже перебрал в своей голове все возможные эпитеты и сравнения. Дамблдор воспламенил его. Это было пожалуй самое подходящее слово. Как будто наложил заклятие и теперь Гел был весь объят невидимыми языками пламени. И было ещё кое-что другое. Оставалось это проклятое "что было бы, если". Что было бы, если бы Геллерт не отказался от протянутой руки? Альбус впервые проявил такой беззастенчивый тактильный контакт. Обхватил его сзади, отвлекающим маневром скрепив объятие на груди, конечно, лишь чтобы обмануть и обыграть, и тем не менее он сделал именно это. Он касался его и явно по собственной воле. Протянув руку, он как бы говорил "прикоснись ко мне тоже". И... если бы Геллерт прикоснулся, что сделал бы Альбус дальше? Потянул бы на себя, увлекая вперёд и что? Запрещая себе продолжать мысли, Геллерт отчаянно зарылся лицом в подушку. Стояла глухая ночь и отвлечься было решительно не на что. Гел и так весь вечер перед отходом ко сну пытался сосредоточиться то на одной идее, то на другой, облазил до единой все книги, которые собрал у тётушки в библиотеке как потенциально полезные в поиске Даров, но думать о чем-либо, кроме Альбуса, решительно не получалось. Это одновременно страшно бесило и... что-то другое. Какое-то другое чувство, которому пока не находилось названия. Ладони Дамблдора, которые держат его в объятиях, на доли секунды, но это было. И от этого было очень жарко. Геллерт раздражённо распахнул окно. Июль был жарким сам по себе, но из-за воспоминаний ему становилось особенно душно. Трудно дышать. Уронив себя на подоконник, словно страдающая русалка на берег, Гриндевальд попытался собрать мысли в кучу. Ему хотелось увидеть Альбуса. Прямо сейчас, увидеть его лицо, его всегда глубокий взгляд, который становился весёлым и похожим на огонек, когда они были вместе. Ему хотелось слушать его мелодичный голос, вызывать его смех. Ему хотелось... прикоснуться к Альбусу в ответ. Возможно, в точно таком же жесте - подкрасться сзади и заключить его в короткие объятия. Представив это, Гриндевальд почувствовал, что за воображаемыми объятиями идёт что-то куда более горячее. В воображении он не просто обнимал Альбуса, он позволял Альбусу развернуться к себе лицом и прижать себя вплотную. Он смеялся и дурачился, как будто пытался отстраниться, но Дамблдор не пускал. Он улыбался, прижимая его ближе, и Геллерт, не выдержав, потянулся целовать своего рыжего противника по дуэлям. Это было... как пожар. Он не мог остановить эти мысли и не мог запретить себе эти желания. Что подумал бы об этом Альбус? Посмеялся бы над такими фантазиями? Посчитал бы это чем-то неприятным? Просто проигнорировал бы, как будто это ничего не значит? И тем не менее в фантазиях он был настойчивым и очень, очень желанным... Вдруг звук каких-то хлопков отвлёк Гриндевальда от запретных и возмутительно приятных образов, заставив встрепенуться и поднять голову с широко распахнутыми глазами. Через темноту летней ночи к нему направлялся филин. Он летел от Альбуса, само собой. С ним было письмо. Развернув пергамент, Геллерт прочёл всего несколько строчек. "Я назову эту атаку "Любовная записка". Что-то, чего ты никак не ожидаешь, но при этом простое, как три сикля". Гриндевальд невольно смял пергамент, лицо его потемнело, но в следующую секунду он уже беззвучно смеялся. - Ох уж этот Дамблдор, - выдавил он сквозь хохот. Как заведённый, Гел бросился к своему письменному столу, не потушив Люмос, выхватил первый попавшийся кусок бумаги и размашисто начеркал на нем ответ. Вручив послание филину, Гриндевальд ещё долго смотрел, как тот улетает обратно к хозяину. Довольный собой, Геллерт наконец-то смог лечь спать, незадолго до рассвета. В ответном письме значилось: "Спасибо за любовную записку, Ал".