Проклятие

      В комнате стоит тишина. Невыносимая и неловкая, она пронизывает всё: целомудренно-бежевые стены, повидавший своё время кожаный диван, аккуратно сложенное в стопку постельное белье, даже старый телевизор, покрытый махровым слоем пыли. Здесь настолько тихо, что Утахиме готова поклясться: Итадори Юджи, сидящий напротив, слышит её мысли, путанные и обрывочные.       Чёртов Сатору. Это всё он виноват.       Привёз своего ученика в Киото и… слинял.       Этот самодовольный балбес завалился к ней ни свет ни заря, в единственный выходной, между прочим. Протараторил что-то невнятное — то ли о проклятии специального уровня поблизости, то ли о новой лавке с дорайяки — махнул рукой на прощание и слинял, оставляя Итадори на попечительство Утахиме.       Без спасибо, без пожалуйста. И без привет-пока — все как всегда, её личное проклятие! Хотя, чего уж мелочиться, Годжо — проклятие всего шаманского сообщества.       И ладно бы этот балбес забыл у неё обычного ученика. Всё-таки, будучи учителем в техникуме, общение со студентами было для Утахиме не в новинку. Так нет, лёгких путей Годжо не преподносит — он оставил Иори с сосудом Двуликого, да ещё и в уязвимом состоянии. Юджи недавно поглотил очередной палец Рёмена Сукуны, поэтому ближайшие несколько дней его лучше было не оставлять одного. На всякий случай.       Но не вешать же такую ответственность на Утахиме! Сукуна — проклятие особого уровня, она против него, как бы это ни было горько признавать, практически беспомощна. Он невероятно силён даже в таком, подпитанном всего несколькими артефактами, состоянии.       Утахиме качает головой и несильно сжимает кулак, отчего острые ноготки впиваются в мякоть ладони. Мимолетная боль отрезвляет: Юджи не виноват, что его учитель — идиот.       — Столовая скоро закроется, — Утахиме запинается из-за пересохшего горла. — Ты точно не голоден?       — Э-э, нет, спасибо!       — Хм-м, — Иори разочарованно вздыхает: у неё на счету практически не осталось идей, как развлечь гостя. За полдня, проведённых вместе, она успела показать местный техникум и провести Юджи по узким улочкам Киото. На этом её мысли иссякли. Как назло, еще и местные студенты сегодня на заданиях, поэтому делегировать свою ответственность не получится. — Этот идиот… Точнее, Сатору попросил не оставлять тебя одного на ночь. Ты не против переночевать здесь, на диване?       — Да, конечно, — Юджи улыбается. Так, что в уголках глаз проступают еле заметные морщинки.       Хочется улыбнуться в ответ. И как такого славного, на вид явно не опасного парня угораздило оказаться сосудом Двуликого?       — А вы где будете спать?       — Эм, я расстелю футон, — она присматривается, пытается разглядеть великое зло, затаившееся в глубине карих глаз, но тщетно. Утахиме расслабляет мышцы. — Как раз этим и займусь.       — О, хорошо! — кивает Итадори. — Я включу телевизор?       — Да, чувствуй себя как дома.       Маленькая комната, которую ей с трудом удалось выпросить у руководства техникума на ночь, оставляет желать лучшего. Нос брезгливо дёргается от затхлого воздуха, а деревянный пол скрипит даже от самого лёгкого шага. Неуютно, но всё же лучше, чем тащить студента к себе домой.       Двери шкафа со скрипом разъезжаются, поднимая белёсые клубы пыли. В горле першит, но кашель Иори растворяется в гомоне, что доносится из телевизора. Юджи не слышит, как на полу раскатывается футон, как выбивается перина ветхой подушки, как недовольно фыркает Утахиме: очередное ток-шоу и чересчур возбужденные возгласы, доносящиеся из ящика, раздражают.       Расправив простынь, Иори с тоской смотрит на сумку с вещами, наспех собранную ещё утром. Где-то там, во внутреннем кармане, лежит кошелёк, а в нём — два подаренных билета на стендап-шоу. Утахиме поджимает губы: хоть изначально она не очень хотела идти на свидание, тот факт, что Сатору не оставил ей выбора, невероятно бесит.       — Всё в порядке? — из-за спинки дивана показывается макушка Юджи. Из-за приглушенного освещения его волосы переливаются бордовыми оттенками. Итадори смотрит взволнованно и, кажется, с неприкрытым интересом.       — Э-э, нет, — она опять запинается на полуслове. На этот раз от неожиданности. — Я пойду переоденусь, если что — зови.       Она напоследок окидывает взглядом комнату и задвигает за собой шоджи. Только оказавшись одна в узком коридоре, Утахиме вздыхает с облегчением. Осталось чуть-чуть.       Но откуда столько замешательства?       Вода стекает по оголенному телу. Тонкие струйки очерчивают плавный изгиб шеи, замедляются на груди и растворяются на просторах талии. Душ в планы Утахиме не входил, но сейчас он как нельзя кстати: прохладная вода освежает. Отрезвляет, но ненадолго. Её бросает в жар от залётной, вполне невинной мысли: каков на самом деле Рёмен Сукуна, что заточен в теле Юджи?       — «Чудовищный, бесчеловечный, проклятый», — Утахиме сама отвечает на этот вопрос. Она пугливо дёргает плечами, но нездоровое наваждение никуда не исчезает.       Она никогда ещё не встречалась с Двуликим.       Меняется ли Юджи, когда им овладевает Сукуна? Неужели эта беззаботная улыбка покидает его лицо? Начинает ли Сукуна крушить всё подряд, или действует хитро, подобно тёмному лису?       Каково это, иметь четыре руки, два рта, два..?       Грохот воды затихает. Несколько капель звонко ударяются о кафель, пока Иори выжимает волосы. Заворачивает влажное тело в домашнюю юкату. Смотрит на время и досадно цокает: десять вечера, стендап-шоу как раз подходит к концу. Самое время, чтобы завалиться в бар и, осмелев после кружки пива, спросить: к ней или к нему?       Иори вздыхает, туго затягивает пояс и смахивает испарину с губ — что-то её мысли совсем не о том.       В комнате всё также орут телеведущие. Утахиме вжимает голову в плечи, будто бы это поможет ей игнорировать происходящее в телевизоре, и падает на старенький футон, отчего тонкий матрас проседает. Она дотягивается до выключателя на стене, и комната окунается в мрак. Лишь телевизор пестрит красками, но за спинкой дивана это больше походит на световое шоу.       Вполне сносно, на одну ночь сойдёт.       Свет выключен, но непотребные мысли не исчезают. Они навязчивы, тревожат своей двусмысленностью, пугают своей смелостью. Даже будучи подчинённым человеком, Король Проклятий не оставляет Утахиме равнодушной.       — Не спится?       Иори резко поднимается на локти и как слепой котёнок всматривается в темноту. Она ведь не спала? Ворочалась, всё никак не могла найти удобное положение на старом футоне. Нет, она точно не спала, но куда делись гомон телевизора и голубой свет экрана?       Глаза привыкают к темноте и Утахиме различает ёжик волос, торчащий из-за спинки дивана. Испуганное сердце потихоньку успокаивается — помимо Итадори здесь некому задавать вопросы — но гадкая тревога не исчезает.       — Э-э, нет, — бормочет она. — Не сплю.       — Это хорошо, — голос вроде бы знакомый, но не до конца. Грубый, замогильный, он заставляет волну мурашек пробежаться по телу Иори. — Мне тоже не спится.       Сквозь темноту доносится щелчок, загорается напольная лампа. Когда радужные огоньки в глазах бледнеют, Утахиме подскакивает на месте и больно ударяется лопатками о холодную стену.       — Итадори?! — с дрожью в голосе произносит она, вглядываясь в знакомое лицо напротив. Глаза цепляются за чёрные татуировки, за хищный оскал, за блестящие на свету клыки. Грудь сковывает острыми силками:       — Нет, милая, не угадала.       На холодные губы опускается палец. Заострённый ноготь царапает нежную кожу, отчего парализующие ниточки переплетаются в сеть, и девичье тело деревенеет. Утахиме не может ни пошелохнуться, ни закричать. Лишь немо смотреть остекленевшими от ужаса глазами на Короля Проклятий.       — Правильно, шумиху лучше не поднимать.       — Т-тебя почувствуют, — говорит Иори полушепотом.       — Не сегодня, — Рёмен скалится ещё шире, отчего блики приглушенной лампы перекатываются по острым скулам. — Этот мальчишка не против, чтобы я на время тут похозяйничал.       — Что с ним?.. — она делает попытку подняться, но Сукуна блокирует её тело своим.       — Не волнуйся, всё на добровольной основе, мальчишка ничего не вспомнит, — он приподнимает ногтем её подбородок. — Не мог же я оставить тебя скучать? — хмыкает он. — У тебя ведь столько вопросов накопилось, не так ли?       — «Нет, нет, нет, нет…» — Утахиме громко сглатывает, никак не может привыкнуть к липкому страху, что пробирает до костей. Уверяет сама себя: — «Он не может читать мысли, это всё блажь!»       — Ох, милая, я много чего могу, — её мысли легко угадать, чем Рёмен и пользуется. Этим, и покорным оцепенением, в котором пребывает тело Утахиме. Рукав юкаты послушно соскальзывает вниз, оголяя предплечье и левую грудь, отчего белоснежную кожу захватывают тысячи мелких мурашек. — Не бойся.       — Что тебе надо, Двуликий?       — Мне скучно, — он пожимает плечами и заправляет выпавшую прядь её волос за ухо. — Как и тебе.       — Мне не…       — Можешь не стесняться.       Рёмен замирает в нескольких сантиметрах от её лица. Кожу Утахиме опаляет теплом, и горячие волны разливается по телу. Так неправильно и одновременно приятно. В его взгляде ни намёка на прежнее задорство, которое источал Итадори. В движениях Сукуны нет ни робости, ни наивности — он знает, чего хочет от Иори.       У неё предательски сводит живот от одной мысли.       — Мне не скучно, — врёт и краснеет, надеясь, что в полумраке не будет заметен румянец.       Сукуна лишь ухмыляется и нависает над ней, прижимаясь практически вплотную к груди. Не касаясь кожи, он шумно дышит в её шею. Иори слышит, как Рёмен проводит языком по своим губам, облизывается; ждёт его прикосновения, готовая вздрогнуть в любой момент, но, подразнившись всласть, он отрывается от девичьей шеи и заглядывает в чёрные глаза:       — Ты можешь сказать «нет», — он улыбается. — Я же не зверь какой-нибудь… Ну, почти.       «Нет» теряется на кончике языка. Простое слово из трех букв растворяется в тёплых бликах лампы, в чарующем запахе мускуса. Где-то на уровне подсознания здравый смысл истошно вопит, беснуется, но мимолётное влечение сильнее.       И Утахиме поддаётся ему.       Она тянется к его лицу, замирает, едва касаясь смуглой кожи, и дышит невпопад, словно напоследок насладиться кислородом.       — Так-то лучше.       Рёмен резко вдавливает Иори в тонкий матрас, заставляя её резко выдохнуть ему в рот, и накрывает девичьи губы своими. Обжигающими, влажными. Он прикусывает нижнюю губу Утахиме и, ухмыляясь короткому стону, проскальзывает внутрь языком. Медленно, но настойчиво, он играется, водит кончиком по горячей мякоти, изучает каждый уголок.       Утахиме прикрывает глаза. На каждое движения языка она отвечает бёдрами — то поднимает их выше, прижимаясь к его паху, то опускает на пол, тая под тяжестью Двуликого. От давления во рту сладко сводит низ живота, растворяется в ощущениях.       Она вновь тихо стонет, когда Рёмен зажимает ворот юкаты. Ткань жалобно трещит по швам. Сукуна сжимает нагую грудь, очерчивает пальцем набухший сосок и, громко причмокивая, отрывается от губ Утахиме. Тонкая нить из слюны поблескивает при свете ночника, как и его глаза, голодные, страстные — словно перед ней дьявол во плоти.       Рёмен хитро скалится и опускается ниже. Мажет губами по нежной коже, заставляя Утахиме дёрнуться. Она застенчиво прижимает подбородок к себе, на что Сукуна недовольно ведёт бровью и напористо упирается носом в изгиб шеи. Ощущая полную дозволенность, он впивается зубами, покусывает бархатную кожу и опускается ниже. Ключичная впадина, мягкие груди, твёрдый сосок — ничто не остаётся без его внимания, и вслед за поцелуями на полупрозрачной коже проступают зияющие кровяные подтёки.       С губ Утахиме слетает протяжный стон, когда Рёмен захватывает губами правый сосок и начинает посасывать его, изредка отпуская и чмокая. Тишину пронзает ещё один рваный стон: второй сосок оказывается зажатым острыми ногтями — не больно, но обжигающие разряды разносятся по всему телу. Постепенно тихие стоны переходят в довольное мычание — Иори прикрывает глаза и шумно выдыхает.       Её блаженство длится недолго — Рёмен выпускает чувствительные соски и выпрямляет спину. Медленно гладит ладонями живот, осматривая подчинённую женщину: помутневшие от похоти зрачки, раскрасневшиеся щёки, сверкающая в ночи слюна на губах, прерывисто вздымающаяся грудь. Слишком красиво.       Но затянувшаяся пауза ей не по нраву, и Иори нетерпеливо ведёт бёдрами.       — Нам некуда спешить, милая, — Сукуна ухмыляется, смахивает влагу с её губ и облизывает палец.       Он медленно расправляет подол юкаты, оставляя затянутый пояс нетронутым. С хрустом он разрывает шелковое белье и откидывает ненужную ткань в темноту комнаты.       Иори вздрагивает, но не от прохладного ветерка, что обволакивает тело, а от осознания полной наготы, полной беззащитности перед Двуликим. Нахлынувшее влечение болезненно сковывает низ живота, до слёз щекочет поясницу, отчего взгляд мутнеет ещё пуще, и Утахиме не замечает, как Сукуна опускается перед ней на колени, целуя правое бедро. Иори ёрзает на сбившейся простыни, следует за влажными губами до тех пор, пока Рёмен не впивается ногтями в её ягодицы, приказывает остановиться. Она покорно замирает, чувствует горячее дыхание на половых губах и жмурится в предвкушении. Ещё чуть-чуть.       Рёмен раздвигает половые губы, любуется, а затем неспешно облизывает клитор. Первое прикосновение в мгновение пьянит разум Утахиме: она невольно запрокидывает голову и сильнее сжимает веки. Он сильнее надавливает на сгусток нервов, целует влажные донельзя губы и вновь до проступивших на глазах слёз сжимает нежную кожу на бёдрах.       От мимолётной боли Иори пересекается взглядом с Рёменом: он хочет, чтобы она смотрела, наблюдала за каждым его движением.       И она молча повинуется, смотрит на Короля Проклятий не моргая.       Получив желаемое, он вновь обращает внимание на её клитор: выводит языком замысловатые узоры, то надавливая, то едва касаясь, то ускоряясь, а то, наоборот, замедляясь. Утахиме яростно сжимает в ладонях тонкую простынь, кусает губу чуть ли не до крови. Ночную тишину прерывают тихие стоны — терпеть удовольствие молча выше её сил.       Сукуна поднимает взгляд, смотрит в затуманенные глаза Иори — от такой откровенной вульгарности она готова кончить прямо сейчас. Мелкие электрические разряды формируются в пояснице, но мгновенно исчезают, стоит Сукуне сменить ритм. Утахиме зарывается ладонью в его волосы и, царапая ноготками кожу, прижимает его к себе:       — Не останавливайся, — приказывает она Двуликому.       От осознания сказанного её тело сковывают судороги. Утахиме выгибает спину и блаженно стонет: щекотка, что зарождается в пояснице, стремительно захватывает девичье тело, разливается тёплой волной вплоть до кончиков пальцев.       Но Рёмен не останавливается. Он продолжает массировать, то языком, то двумя пальцами для разнообразия.       — Хва-тит, — сбивчиво вырывается у Иори, но он будто бы не слышит её слов.       В глазах сверкают искры — Утахиме готова закричать от болезненной пульсации, готова оттолкнуть его, не в силах больше терпеть пытку. Но вскоре агония сменяется второй волной удовольствия, которая у этот раз зарождается где-то снизу. Утахиме громко стонет, отчаянно выгибает спину и ослабляет хватку, выпуская из тонких пальцев розоватые волосы. В висках оглушительно бьётся кровь, отчего происходящее ощущается как в тумане. Она требовательно притягивает Сукуну к себе, мажет благодарными поцелуями по татуировкам, сбивчиво дышит.       — Это будет нашим секретом? — полурыча спрашивает Рёмен.       — М-м, Король Проклятий хранит секреты? — Утахиме томно вскидывает бровь.       Она влипла, на этот раз по полной.       Но об этом Утахиме подумает завтра, а сейчас же она продолжает ластиться к мужскому телу, медленно двигая бёдрами и разгоняя фантомные мурашки по телу. Сейчас ей слишком хорошо, чтобы думать о последствиях.