Птичка

— Алиса, то чувство, которое ты только что испытала, называется ревность! — Что это? Оно вкусное?

Странно. Где он? Ханин рекомендовал не вставать, пока все не нормализуется. Видимо, новоиспеченный заведующий не оставляет жалкие попытки доказать всем, что способен управлять такой громадной машиной, как наше отделение. Моё отделение. Организмом, в котором каждый человек по-своему важен, где все закономерно. Каждый документ, поставка, подпись, старшая медсестра Фаина — требует ежедневного, почти ежечасного внимания. Заведующий хирургическим отделением — это сложная должность, предназначенная не каждому. И теперь место «главаря» занято моим, дай бог памяти, дважды бывшим любовником, продвинутым моим нынешним любовником. И этот факт искренне вызывает у меня нервные смешки, когда я каждый раз прохожу мимо кабинета с оранжевой табличкой «Кривицкий Геннадий Ильич». И даже сейчас, стучась в белую дверь, за которой слышны тихие голоса, я будто стесняюсь самой себя. Да и вообще! По деловому этикету не… — Геннадий Ильич! Ты сидишь на моем диванчике с включенной лампой на тумбочке. Рядом с тобой какая-то женщина с темными волосами до плеч, заплаканным лицом и пухлыми без помады губами. Она даже не пытается отстраниться, чтобы сбросить твою руку с плеча, а, наоборот, прижимается к груди, вытирая слезы. Да и ты не очень удивлен моему приходу, как будто ждал, что я сейчас заявлюсь выяснять отсутствие человека в предынфарктном состоянии в лежачем положении. Хотя, зайди я немного позже, кто знает? — Почему вы не в палате? — Я пытаюсь смотреть на вас двоих одновременно. — Мне уже значительно лучше, я решил вернуться к работе, — ты как кот, которому кара небесная послала слишком много сметаны — столько женского внимания на тебя одного. А я уже начинаю закипать. Мы смотрим друг на друга, пока эта особа, служащая подставкой для твоей руки, молча хлопает глазами и дышит тебе почти в шею. — Это моя одноклассница, познакомьтесь, — твой подбородок задрался выше, — случайно встретились. Дама с платочком, наконец, набирается смелости посмотреть на меня. Я постаралась без видимого сарказма улыбнуться. Чувствую по взгляду руководителя — слабо получилось. — Потрясающе, — мне хочется уйти прямо сейчас, потому что стало казаться, что я оторвала вас от чего-то важного, и теперь ты оправдываешься. Почему меня это так раздражает? — Ир, погоди, — начальство совершило попытку встать. — У меня срочная операция, — захлопнув дверь, я сунула руки в карманы халата и мысленно выругалась. Много раз. «Готовьтесь, Геннадий Ильич, икота будет долгой». Буквально натолкнувшись на Ханина с Куликовым, я решила идти в наступление: — Где вас носит? Все давно готово, нас ждут в операционной.

***

— Спасибо за операцию, надеюсь, что выкарабкается. Совсем молодой еще, — я помяла рукой шею и подумала, как же я хочу кофе. — Кстати, зачем он вообще туда полез? — Из-за девушки, — сказал Ханин и бегло посмотрел на коллегу Куликова, — как всегда. — До завтра, ребят. И не вздумайте пожелать мне спокойного дежурства, — я первая поставила подпись в журнале на стойке Нины и показала ей рукой, что если понадоблюсь — ищите в ординаторской рядом с банкой кофе. — И в мыслях не было, Ирина Алексеевна, мы ж не самоубийцы. Я с усталостью шумно выдохнула, когда осталась одна в четырех стенах. Кофе! Моя белая кружка с надписью «Я руковожу этим цирком!», которую мне подарил на 8 марта мужской коллектив отделения, стояла на полке. Щелкнув по кнопке чайника, бросила две ложки черного молотого порошка с изумительным запахом какао-бобов и один кусок сахара на дно кружки. Тяжесть с плеч перекатывалась по всему телу. Я оперлась на обеденную стойку и размяла спину. Год назад, занимаясь йогой в своей квартире, удавалось на какое-то время сбежать от ломоты в костях после длительных, изнуряющих операций. Сейчас все по-другому. «Прилягу на пару минут, пока чайник не вскипит. Главное — не заснуть». Свернувшись калачиком на кровати, накрытой мягким пледом, я поджала ноги под себя и закрыла глаза. И сразу отключилась. Пар, улетучивавшийся из носика, говорил, что кипяток готов, но меня это уже не волновало. Я предпочла отдаться в сладкое царство Морфея. Казалось, что время летит очень быстро. Вот сейчас зайдет Нина и скажет: «Ирина Алексеевна, везут ножевое», я надену халат и пойду встречать пострадавшего, так и не ощутив на языке горький вкус кофе. Или Иван Николаевич вернется с операции по возвращении на этот свет лыжника второго разряда и тоже захочет прилечь. Не мальчик всё-таки уже. И я, разумеется, уступлю ему почетное место у стеночки. Но было тихо. Никто не потревожил мой сон, наоборот, как будто оберегал. Я облизала сухие губы ото сна и потерла переносицу. Ну вот, десять минут сна и совсем другой человек. Вспомнив про печенье, которое я захватила с собой сегодня на работу, улыбка сама появилась на лице. Я потянулась на кровати и открыла глаза. — Чёрт! Кривицкий, что ты тут забыл? — выкрикнула я, дернувшись от неожиданного взгляда Гены. — Ты меня напугал. — Извини, засмотрелся. Ты так сладко спала, не хотел будить, — заведующий подпер рукой подбородок и не отводил глаза. — И давно ты тут подглядывал за мной? Почему ты вообще до сих пор на работе? — Я расчесала волосы и села напротив начальника за стойку. В моей кружке дымилась черная жидкость, и руки сами потянулись к ее ручке. — Не подглядывал, а любовался. Лазарев попросил поменяться с ним дежурствами, какие-то срочные дела. Дело молодое. Пошел тебя искать, а ты отдыхаешь. Вот и остался, кофе тебе заварил. Судьба будто издевается надо мной, когда подсовывает Кривицкому удачные стечения обстоятельств. Хоть мне было и радостно где-то очень глубоко в душе, что мы сейчас сидим здесь одни, в полумраке, но показывать этого ему я, конечно, не собиралась. У меня были другие планы. — Как там твоя одноклассница? Уже ушла? — Я не смотрела на него. Геннадий Ильич по-хозяйски отпил из моей кружки и посмотрел на стекло между ординаторской и приемной. Жалюзи были открыты. — Давно. У неё тут сын с отравлением. А почему ты спрашиваешь? — Под столом Гена случайно дотронулся своей ногой моей. Или мне показалось, что случайно. — Просто интересно. Странно, что у неё сын в больнице, а она ищет утешения на груди своего одноклассника, которого не видела больше 30 лет. Или может я чего-то не знаю о вас, Геннадий? Слова сами лились из моих уст. Я чувствую, что изнутри что-то царапает меня, но стараюсь отогнать все эмоции. Мы теперь просто коллеги. Кривицкий посмотрел на меня, сложил на столе руки в замок и улыбнулся. Его медленно начало что-то душить, кажется, это был смех. Точно, он даже прикрыл рукой глаза, а щёки уже начинали заливаться румянцем. Я поставила кружку на поверхность и замерла. У него буквально появлялись слезы в уголках глаз. — А что смешного, Геннадий Ильич? Нет, скажите, пожалуйста, что такого смешного вам пришло в голову, что вы сейчас тут хохочете? Заведующий отделением промокнул ладонями глаза и встал. Медленно подошел к стеклу, где была видна Нина, разговаривающая с кем-то по телефону, и одним движением закрыл жалюзи. Возможно, в другой ситуации меня бы это смутило, но сейчас больше мне был интересен приступ необоснованного смеха у ночного собеседника. — Да приятно как-то, что вы ревнуете, Ирина Алексеевна. — Он развернулся ко мне и сунул руки в карманы халата, продолжая улыбаться мне. Нет, нет, нет! Старый дурак, что он несет? Какая ревность? Все отрицать. — Уважаемый, а вы не могли бы пропускать слова не только через рот, но и через мозг? — Я вылила остатки кофе в раковину, помыла кружку и поставила на место. Решив, что нужно ретироваться средством исчезновения из ординаторской, я вытерла руки от воды и резко развернулась в сторону двери. Выглаженная голубая рубашка чуть не столкнулась с моим лицом, на которой тут же бы остались следы макияжа. Я не смотрела в глаза Гене, а только чувствовала, что мы стоим очень близко друг к другу, запрещено близко. — Ты очень красивая, — сказал Кривицкий. Почему я должна бегать от своих желаний? Я стою в опасной близости с мужчиной, к которому до сих пор чувствую влечение. И мое единственное желание — лишь бы этот момент не заканчивался. — Не говорите очевидных вещей, — я подняла голову и, наконец, увидела его блестящие карие глаза. Гена осторожно обхватывает мое лицо двумя руками как тогда на скамейке, притягивает к себе и целует в губы. Я не сопротивляюсь, наоборот, таю в его объятиях. Он ждет одобрения с моей стороны, я знаю, поэтому отвечаю на долгожданный поцелуй со вкусом кофе. После этого мужчина действует уже более смело, и я не хочу возражать. Но здравый смысл дает понять, что его нужно останавливать, потому что сам он останавливаться не собирается. Я слегка бью Гену по спине рукой, и он размыкает наши губы. Зацелованная своим Кривицким я поправляю ему ворот халата и говорю: — Я зайду к тебе утром. Надеюсь, в этот раз ты будешь один. — Я буду ждать. — Он сжимает мою ладонь в своей. Чмокнув его в щеку, выхожу из ординаторской и хочу, чтобы утро наступило как можно скорее.