Любовь.

На город напало утро. Напало, притом самым жестоким образом, вытаскивая людей из мягких постелей и заставляя идти на работу. Солнечные лучи зимой приходили позднее, чем стрелки часов пересекали нужную отметку на циферблате. Так уж вышло, что в городе была зима, и все происходило именно так, как сказано выше, более того каждодневно. Новый год уже побывал в серых домах - многоэтажках, и даже два раза. Люди уныло пытались восстать из сна и вникнуть в так надоевший им темп жизни. Трамваи и троллейбусы уже гремели и трещали по улицам города, наполняясь жителями, циркулировали по дорогам, словно кровь по венам человека, питаясь от линии электропередач - нервной системы. В общем, несмотря на постоянное нападение утра без солнечных лучей, город жил, словно организм, и, можно сказать, действовал. Но были люди, которые этого упорно не замечали, те, кто был приобщен к целому культу алкогольного забвения, те, для кого день начинался и планировал закончиться бутылкой. Среди этих людей находился и Павел Васильевич, именуемый таким образом больше не из-за возраста, а из-за глубокого уважения собутыльников, хотя человеком, по всем первым впечатлениям, был не самый приятным. Вечно помятый, пахнущий сладковатым потом и жгучим спиртом, он бродил по улицам города и грезил о прекрасном. В его понимании, конечно, прекрасное было чем- то не тем, что оно есть в понимании нормального, лучше сказать, обычного человека. В Иркутск этот человек приехал, когда ему было “слегка за тридцать”. Говорят, его просто перестали понимать в родном Тайшете, хотя он сам толковал о поисках высшего смысла. Быть может, Павел Васильевич и вправду хотел начать новую жизнь в большом городе и вернуться к своей молодости, где он был студентом театрального колледжа, с замахом на писательский титул, но все скатилось туда, где находится значительная часть его ровесников в этом городе. Алкогольная зависимость - большая проблема, которая позволяет лишь на время забыть о трудностях, вставших на твоем пути, а потом утягивает на дно, гася всякое желание выбраться, порождая тысячи отговорок от попыток что-то изменить. Никто не мог сказать точно, сколько лет Павлу Васильевичу, но выглядел он так, будто жил на этой земле не первый век. Он был словно старый мудрый лев, восседающий на троне, вожак прайда потерянных. Павел Васильевич притягивал людей умных и образованных, но глубоко разочарованных и почти всегда падших. Ярким примером был Николай Никитич, бывший военный, поевший хлеб в Афганистане, выпивший там много водки, видевший, как его другу оторвало ногу, контуженный, вернувшийся оттуда домой и сошедший с ума старик. Сдружились они с Павлом после одного из запоев, в припадке которого тот самозабвенно ходил по улицам города и устраивал сценки горожанам и туристам. И была эта парочка неразлучна с того самого момента, когда Павел прочитал «Фауста» Гёте, не всего, но по памяти, вставляя свои ремарки, стоя на лавочке возле памятника Александру III. Они после всего этого даже стали жить в одном доме, на одном этаже, в одной коммуналке, но в разных комнатах. И вся эта близость стоила пять ящиков водки и три тысячи с рыла, которые для съема комнат доставались тяжелым попрошайническим трудом каждый месяц. Но Павел больше уважал Женьку, которого называли Женькой только собутыльники. Сам же Васильич, видимо, чувствуя духовное родство, называл его Евгений и, в целом, уважал этого представителя “молодняка”. Евгений был студентом ИГУ, учился на факультете сервиса и рекламы, но так же, как и Павел Васильевич в молодости, мечтал о писательской жизни, в которую никак не мог ворваться. Парень считал представителей молодежи, которая крутится в писательских кругах города, не более чем крикунами, способными лишь ставить в своем тексте одно заумное слово за другим, тем самым городя несусветную чушь, больше похожую на помпезно украшенную гороховую кашу. Женька отрицал возможность признания всего этого частью искусства, его воротило от странно построенных фраз, которые воспринимались как дурновкусица. Но все же он понимал, что и сам промышляет подобным, совершенно страшным и безвкусным делом, отчего и связался с Павлом. Женька не любил много пить, но последний год пил регулярно из-за постоянной нехватки вдохновения и сильного, но никак не осуществимого желания изменить себя. За что новоявленный писатель не брался, все падало из рук, валилось смятыми строками и оставалось на кончике языка занозой. Он был несчастен и пытался обрести себя в бутылке. И вот таким унылым, по- прежнему темным и зимним утром, он проснулся без будильника, который обычно поднимал его на учебу, и нашел себя на полу, в куче окурков. Рядом, на диване, храпел Павел Васильевич. Парень по привычке нащупал пачку сигарет и посмотрел на нее. Глаза смутно видели в темноте, и оттого отчетливее Женька испытал отвращение к сигаретам. Он приподнялся на локтях и ощутил головную боль такой силы, что показалось, будто вчера с кем-то дрался и его били по голове. В мыслях у него, конечно, промелькнуло сухое: “Похмелье”,- но опохмела он сегодня точно не хотел. Подождав пару минут, пока не уймется голова, парень медленно встал и начал поиски штанов. В его воображении воссоздалась сценка экспедиции, отправленной на поиски утерянного артефакта, “подштанников”. На пути у ученых встало море мусора, скопившегося на ковре и под ним. Они продвигались сквозь леса слипшихся от дешевого вина ворсинок, достигая гор из бутылок и алюминиевых банок, группа стремилась к своей цели. Женька даже успел себя поймать на мысли, что из этого вышел бы неплохой и концептуальный рассказ, от этих мыслей он испытал отвращение уже к себе. Спустя пару минут Женька откопал в куче мусора свои вещи, посмотрел на Павла, усы которого поднимались и опускались в зависимости от того, вдыхает тот или выдыхает воздух. Евгений хотел разбудить друга, но, посмотрев на настенные часы, напялил куртку и, не закрывая дверь, вышел из квартиры. В тамбуре пахло сыростью и гнилым деревом. В этом доме собрались все “соки” современного общества, решившие, похоже, здесь умирать и охотно справляющиеся с этой задачей. Парень ускорил шаг и, задержав дыхание, нырнул за поворот, ближе на шаг к свободе. Ему хотелось ощутить дуновение ветра, вдохнуть полной грудью ангарского воздуха, который даже зимой наполнял улицы вблизи набережной. Когда Женька оказался снаружи, первое, что он увидел, - это было небо, которое в это утро выглядело настолько чистым, что казалось, еще можно разглядеть звезды. Женя начал дышать и не мог понять, отчего теперь так хочется свежего воздуха. Ноги Евгения, зная дорогу, повели его в сторону университета, который от его дома находился в трех остановках. Пока шел, заметил один из первых трамваев, который выезжал на улицу Ленина с Центрального рынка. И парень решил изменить маршрут и пойти прямо по рельсам. Насколько он помнил, трамвай под номером один едет до ЖД вокзала, и у него появилась мысль сесть на электричку и уехать. Он проверил свои карманы и понял, что нет денег на билет, более того, у него вообще с собой нет денег. Город просыпался и наполнялся жизнью, и Женька понял это только после того, как услышал за спиной громкий и душераздирающий звон. Все, что успел сделать, - это отпрыгнуть. Следом ехал другой трамвай, водитель которого встревоженно посмотрел на парня. Трамвай притормозил, и кондуктор, для которого открыли дверь, осведомился, не нужна ли парню помощь. Женя предпочел отказаться. Он продолжил свой путь, сойдя на бордюр. Через дорогу от парня находился памятник дедушке Ульянову, величественно и уверенно смотревшему на продолжение улицы. Женя перешел дорогу и всмотрелся в силуэт вождя. Казалось, что прямо сейчас тот думает о светлом будущем страны, о социализме и о величии их общей родины. От всех этих мыслей стало как-то тоскливо, ведь все то, что происходило, казалось бы, из благих побуждений, привело к многочисленным смертям, репрессиям и цензуре. Парень сел на лавочку и задумался. Ему захотелось с кем- то поговорить, обсудить все, что он чувствует, прийти куда-нибудь, где он давно не был, испытать то, чего давно не испытывал. И его вдруг потянуло туда, где он часто бывал в детстве. Женя жил в Иркутске с рождения. Его большую часть времени воспитывала бабушка, у которой была привычка ходить в церковь. Бабушка Тамара была набожным человеком, но свою веру обрела ближе к последним годам жизни. Она ценила каждый миг и считала, что все жизненные преграды ей послал бог, для большего одухотворения. В Женьке она души не чаяла, любила его настолько сильно, что, когда тот спал и не хотел идти на утреннюю службу, брала его на руки и несла в церковь сама. Но умерла она, когда Жене было всего шесть лет. Все, что он помнил о бабушке,- это запах мяты, ощущение добра и любви и походы в церковь; все остальное его сознание вычеркнуло из памяти, как то, что причиняет боль. После её смерти мальчик неделю плакал и звал бабушку по имени. Когда Женька вырос и ему исполнилось двенадцать, он узнал, что у бабушки был рак, вызванный курением и алкоголем. После рождения Жени она бросила и то и другое, но было уже поздно, четвертая стадия рака не позволила ей отправить внука в школу, более того, помочь ему определиться в жизни. Роясь в памяти и пытаясь заставить себя вспомнить ту самую церковь, в которую водила его бабушка, он не заметил, как оказался на улице Горького. Женя поднял глаза и справа, чуть вдали, увидел золотые купола церкви, которые на фоне неба выглядели словно лучи света, спустившиеся из космоса. Женька замер, его сердце начало биться быстрее. Он вспомнил эту церковь. Первые шаги в сторону храма дались парню очень тяжело, начал вспоминать каждый день, проведенный в объятиях бабушки, каждую секунду, когда был счастлив. Вспоминая, казалось бы, все, Женька оказался у входа в божий дом. Он долго не мог пошевелиться, стоя и смотря на белеющий массив здания. Руки отдавали мелкой дрожью, а глаза наполнялись слезами. Он ощутил себя маленьким мальчиком, впервые пришедшим на службу. Но службы почему-то не было, как и не было кого-то еще кроме него. Тишина наполняла это место, защищая себя от посторонних звуков города. Женя нашел глазами лавочку и присел на нее, почувствовав холод, пробежавший по телу. Он так сидел очень долго, пока не почувствовал, что окончательно замерз. Парень уже захотел встать и уйти, но заметил, как мерцают огоньки рассвета, прорываясь сквозь дома и деревья, наполняя площадь возле церкви светом. Огоньки танцевали и шутливо касались рук Женьки, пытаясь его согреть, но у них это не особо выходило. Дул легкий ветерок. Пахло Ангарой. А Женя стоял как в землю вкопанный и пытался понять, отчего у него на душе так хорошо и просто. Отчего он, промерзший до костей, так рад видеть этот город, этот рассвет, эту Ангару. Он еще не знал, что сегодня ощутил на себе влияние высшей силы, способной сокрушить даже самые крепкие льды в душе человека, и эта сила называется "любовь". А пока Женька этого не осознал, он просто побежал по улицам города улыбаясь. Он ощущал себя птицей и поэтому отдавался ветру. До дома Женька добрался быстро. Появившаяся вдруг жажда созидать победила все другие чувства, в том числе и чувство холода. Спустя несколько секунд, после того как увидел подъездную дверь, он уже несся по коридору пятиэтажки, забыв про смрад и свою печальную жизнь в этих стенах. Он судорожно вставлял ключ в дверь и проворачивал его в ожидании листка бумаги и карандаша. Но первое, что он увидел перед собой, это было опухшее лицо Николая Никитича. Старик сидел в прихожей и плакал. Слезы стекали по щекам, собираясь на подбородке и застревая в щетине. Его огромный нос шмыгал ежесекундно, а руки, лежавшие на коленях, содрогались. Женька не на шутку перепугался и сел на корточки перед Николаем. От того несло перегаром, но плакал он явно не из-за отсутствия водки в руках. Женька всмотрелся в глаза Никитича и заметил, что те с сожалением смотрят то на парня, то на дверь комнаты. И Женя все понял. Он обнял старика в попытке ободрить его, а после, собрав волю в кулак, открыл дверь в свою комнату. Пахло табаком и пеплом, меньше спиртом. На диване все в том же положении лежал Павел. Глаза его были закрыты так, словно он спал. Усы его больше не двигались, а тело будто глубже провалилось в обшивку старого дивана. Женька подошел к другу и дрожащей от страха холодной рукой прощупал пульс. Пальцы его за время прогулки окоченели до такой степени, что не чувствовали ничего, тем более пульса. Но Женька проводил все эти манипуляции лишь в надежде на то, что Павел очнется от холода. Павел не очнулся. Женя испытал дрожь по всему телу и захотел заплакать, но вдруг отчетливо осознал, что слезы ничему тут не помогут. Он понял, что больше никогда этот человек не будет ходить, дышать и разговаривать с ним. А еще понял, что смерть друга резко что-то изменила и в его жизни. Женя откопал свой телефон в куче одежды, набрал скорую. Сообщил диспетчеру о страшной и безысходной ситуации и вышел из комнаты. Николай все еще сидел на стуле в прихожей, но теперь уже курил, а не плакал. Женька туго улыбнулся, прочувствовав колющую боль в районе сердца, и пошел навстречу свежему воздуху. Говорят, теперь Женю можно встретить сидящим на лавочках города. Он, поняв и осмыслив силу любви, общается с городом, людьми и природой, а его рука ведет карандаш по листку бумаги. Женя пишет и за себя, и за Павла, наполняя свою жизнь памятью о нем, о бабушке и о любви.