Венок из света

Маленькая серая комната без окон, стены которой похожи на сдвигающиеся от тяжёлого дыхания внутренности какого-то нелепого, страшного существа. Нелепо и страшно думать, за что такие муки пришли в жизнь обычного человека — кажется, он не способен их вынести… Кто эти люди, которые заставили его сидеть здесь столько лет? Он знает этих людей. Он наверняка знает, что за всю жизнь не совершил ни одного преступления. Ему необходима холоднокровная, беспощадная месть! Холод окутывает его виски и самые кончики пальцев, когда он вспоминает безоблачную жизнь вне этих стен. На улице светит солнце. В парке, скрытые тенями зелёных крон, гуляют люди с такими разными, живыми лицами. Высокие цветные дома улыбчиво смотрят сквозь окна. Всё это навивает множество мыслей… Ему всегда хотелось как бы разрезать город, уменьшить и рассмотреть. Теперь всё, что он мог — вспоминать. Неужели нет никакой возможности покинуть эти страшные серые стены? 1. Маленькая серая комната без окон, стены которой похожи на сдвигающиеся от тяжёлого дыхания внутренности какого-то нелепого, страшного существа. Единственное, что спасает его — старый, почти древний друг, живущий с ним. Это громоздкий компьютер оставшийся ещё от родителей и давно требовавший замены. Теперь, когда выйти из заключения было невозможно, он оказался незаменим. Благодаря железному мудрецу, бывший программист выучил два языка, прочёл несколько книг, пересмотрел сотни фильмов и даже завёл дневник, к которому едва ли прикоснулся более трёх или четырёх раз. Впрочем, всё это имело для него не самое большое значение. Главная ценность состояла в том, что сверкавший то в вечернем полумраке, то в полуденном свете монитор помогал убивать время от пробуждения до погружения в сон. Ночь была единственным временем, когда бессильная злость, разрывавшая его, отступала и давала волю безграничному воображению. Закрывая глаза, он снова вырывался наружу и был почти счастлив… Но вот, недавно, монитор сначала мелко заморгал, потом побелел и отключился. Отключился насовсем. Вместе с ним пропало ощущение чужого присутствия, пропал последний способ скрасить тянувшиеся без конца дни заключения в серой комнате. Это была трагедия! Он укрыл мертвеца мешковатым серым чехлом и отставил подальше в тёмный угол. Нелепо и страшно думать, за что такие муки пришли в жизнь обычного человека — кажется, он не способен их вынести… 2. Нелепо и страшно думать, за что такие муки пришли в жизнь обычного человека — кажется, он не способен их вынести… Теперь, когда единственный друг покинул его, оставалось, чтобы не сойти с ума, начать вести бумажный дневник. Он отрыл на пыльной полке толстую тетрадь на пружинах и стал писать… *** Я хорошо помню лица тех, благодаря кому попал под бессрочный домашний арест. Странное наказание, но ведь и судья знал, что осуждения ложны — пожалел меня, не отправил в тюрьму. И всё же, как я ненавижу своих врагов! Как я хочу, чтобы они страдали не меньше, чем я все эти пять лет… Даже больше меня! Кажется, если бы не мечта о мести, я бы давно нашёл способ покончить с собой, но она греет, он взрывает кровь, она ускоряет сердце! Мне так прекрасно засыпать с ней, сжимая над собой руки и представляя в них горло одной из тварей, засадивших меня сюда! Жаль, что мне заложили окно — через него я мог бы выбраться: здесь невысоко, всего лишь второй этаж. Ну ничего, сегодня же начну выбивать дыру в стене — делать мне теперь больше нечего, и, когда окажусь снаружи, найду всех троих и приволоку сюда, пусть посидят! Мне намного лучше, чем тому невиновному заключённому, который не знает своих врагов. Этого несчастного всю жизнь мучает только один вопрос. Кто эти люди, которые заставили его сидеть здесь столько лет? 3. «Кто эти люди, которые заставили его сидеть здесь столько лет?» Я слышал, как один из близких друзей в отчаянии выкрикивал эту фразу, выходя из зала суда. Он и сам знал. Неизвестно, зачем спрашивал об этом. Вероятно, его интересовали не имена: его интересовало, в кого они превратились, после того, как предали меня — но ведь людьми они не перестали быть, оказались только оступившимися людьми… Начал выскребать дыру в стене — своё новое окно. Хорошо, что кирпичи уже очень старые и должны легко поддаться, потому что из инструментов дома только тяжёлый молоток. Пока снимал обои, всё думал: ведь не от скуки они так поступили со мной. Я не знаю причин. Может быть, у них был близкий человек, который впервые в жизни ошибся, которого нужно было спасти от тюрьмы, может, я один стоял на пути к какой-нибудь их давней мечте? Мало кто устоял бы перед таким соблазном — надо уважать человеческую слабость, потому что именно она делает людей людьми; надо прощать эту слабость, и тогда как будто возвышаешься над самим собой — тем, кто был хуже, не мог простить. И потом, мы можем сколько угодно думать, что понимаем всех вокруг, но по-настоящему должен быть только кто-то один — я не говорю «Бог», это пошлость — но кто-то выше остальных, осознающий значение поступков каждого. Он знает и всего меня. Он знает этих людей. 4. Он знает этих людей. И я теперь, прощая их, немного лучше узнал — воздух перестал так вязко приклеиваться ко мне, как будто чуть свободнее входит в лёгкие… Продолжил подготавливать стену к прорыву, после слоя обоев наткнулся на несколько слоёв старых газет. Последняя показала, сколько всего повидал этот дом: там оказалась заметка о самоубийстве Маяковского и текст его предсмертного письма: « Всем В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте…» «…это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет…». В чём должен себя обвинить человек, чтобы посчитать, что достоин смерти от своих же рук? Я бы так не смог, даже если бы был виновен в чём-то ужасном и совсем отвратительном. Или всё-таки смог бы?.. Не зря же именно меня выбрали из десятков невиновных знакомых три доносчика. Значит, что-то я делал не так, в чём-то был плохим человеком, значит, заслужено нахожусь здесь! Вспомнил, как часто уходил с работы пораньше, хотя мог бы ещё много сделать. Как однажды увидел человека без сознания и побоялся подойти, побоялся позвонить в скорую. Как подставил коллегу, наградив его авторством кучи испорченных мной документов… Да и много чего вспомнил ещё похуже, осознал, что, в сущности, отвратителен, и, может, без меня многим живётся куда проще. Хорошо человеку (я теперь себя таким не могу назвать), который никогда не задумывался о самоубийстве. Он наверняка знает, что за всю жизнь не совершил ни одного преступления… 5. «Он наверняка знает, что за всю жизнь не совершил ни одного преступления…». Это надпись в ещё одной газете, впрочем, я их уже все смял, а эту — особенно. Сегодня отбивал штукатурку. Нет, самоубийства я точно не достоин: я недавно простил своих бывших врагов, просто потому, что они люди. А я разве не человек? Надо и себя прощать, хотя это даже сложнее, потому что собственная вина всегда с тобой, всегда тебя преследует, и нужно буквально научиться — поначалу насильно — думать о себе хорошо. И именно после того, как осознаешь, что ты творил большую часть своей жизни, потому что когда не думаешь о себе совсем, а потом начинаешь хвалить, у этого будто нет никакой ценности. Я — хороший. Это очень просто сказать, но осознать до конца — близко к невозможному. Зато дышать уже совсем легко: думаешь исключительно о собственном дыхании, а не о том, чтобы кого-нибудь казнить. И от этого невыразимо спокойнее. Даже немного смешно представлять человека, который не смог улыбнуться сначала другим, а потом себе. Его голова забита назойливыми мыслями, душа — угнетающими чувствами, которые поддерживают его жизнь как-то ядовито, болезненно… Ему необходима холоднокровная, беспощадная месть! 6. Ему необходима холоднокровная, беспощадная месть! Она заполняет его пустоту, краской красного цвета капает в комнату с потолка. Заливает её до краёв, плотно пристаёт к глазам! И, — подумать только — всего пару дней назад я сам, захлёбываясь этой красной тягучей жидкостью, был счастлив! Впрочем, это вполне понятно. Думать только о собственном дыхании и слушать монотонные удары молотка о стену — невыносимо. Самые разные, зачастую бестолковые мысли начинают наполнять голову. Это тоже своего рода краска, но уже какая-то белая, и заливает не всю комнату, а только мозг. От этого он болит каждой извилиной. Не знаю, чем заполнить себя. Страшно. Как будто я начинаю яснее понимать, насколько мало пространство, в котором я заключён, точнее определяю смысл фразы «могу просидеть тут всю жизнь» — это значит, я больше ничего не буду способен сделать! И почему я раньше так злился на сам факт ограничения моей свободы, хотя он ничто по сравнению с перспективой полностью ненужного существования и ничего не значащей для мира смерти? Теперь я понимаю поэтов, так неистово рвущихся оставить после себя наследие; может быть, кто-то из них написал бы обо мне — ну, например… «Холод окутывает его виски и самые кончики пальцев, когда он вспоминает безоблачную жизнь вне этих стен». 7. «Холод окутывает его виски и самые кончики пальцев, когда он вспоминает безоблачную жизнь вне этих стен». Перечитываю написанное вчера. Отвратительно и глупо звучит! Уж лучше буду по запылившимся на полках старого шкафа книгам изучать великих — чувствую, что в этом есть какая-то сила, что мозг гениев похож на вечно дрожащую, натянутую до предела струну. Сотни строк стирают сотни границ в пространстве и истории человечества, и ты уже летишь над словами! Уже нет слов, есть только яркие картины, невероятные миры и судьбы тысяч людей! Раньше мне казалось, что стихи особенно бессмысленны — теперь я могу вгрызаться в смысл каждого, потому что до конца осознаю, насколько они практически применимы, насколько в каждом из них есть часть меня! Никогда не чувствовал такого расширения мыслей, но, вместе с этим, такого страха, возникающего из-за осознания своего места во вселенной, своей незначительности. Кажется, что моя жизнь — какая-то строго ограниченная поэтическая форма вроде сонета. Или даже венка сонетов! Но теперь, чтобы справится с этим новым страхом, я обязан выбраться наружу. Кстати, первый кирпич поддался молотку! Он треснул, раскололся, открывая небольшую щель и позволяя мне видеть сквозь неё внешний мир. На улице светит солнце… 8. На улице светит солнце. Я всё отчётливее вижу его диск — отверстие в моей стене понемногу расширяется. Лучи так прекрасно ложатся на пол и стены: кто-то разбил мою неживую лампочку, разбил мой искусственный торшер, и содержавшиеся в них лучи чёткими геометрическими фигурами — но живыми! — разлетелись по комнате. Я почувствовал особый трепет перед светом: он преображал всё до неузнаваемости и мог в любую секунду исчезнуть. Мне захотелось нарисовать свою комнату, чтобы хотя бы так сохранить солнечный пазл. Ничего не вышло, свет не поддался мне и с десятой попытки! Поискал всё в том же шкафу, нашёл книгу с репродукциями картин и, сначала порывисто, с дрожью в руках, а потом медленно и вдумчиво перелистал её. Ценность картин, на которые я раньше и не посмотрел бы, теперь состояла в одном: художники какими-то немыслимыми средствами передавали ровно то, что я передать никак не мог. Я особенно долго всматривался в работы Куинджи и Моне, пронизанные тонкими зеркалистыми лучами… Этот поиск средств и приёмов развил во мне привычку к осмысленному созерцанию как таковому. В отличие от литературы, это был шаг не в длину, а вглубь, к чему-то вертящемуся в грудной клетке, как изворотливый скользкий угрь, и никак не дающий схватить себя за хвост. Я и на угря теперь просто смотрел (то есть, почти созерцал), но и это было немало: раньше он был мне недоступен, неподвижен, и только спал, создавая скользкую тошнотворную тяжесть внутри… В моей голове теперь новый, именно живописный образ внешнего мира: огромный летний парк, заполняющий весь город, всю страну, весь мир. В парке, скрытые тенями зелёных крон, гуляют люди с такими разными, живыми лицами. 9. В парке, скрытые тенями зелёных крон, гуляют люди с такими разными, живыми лицами… Я уже выбил достаточно кирпичей, чтобы видеть эту картину. Я и забыл, что эта стена моего дома выходит к городскому парку! Прямо перед его воротами точно выполненная копия Эйфелевой башни, только небольшая, метра в два. Я отложил молоток и засмотрелся на жестяное сооружение. В нём была скрыта тонкая красота мысли человека, придумавшего её конструкцию, которая целиком открывалась зрителю, в отличие от конструкций всех других домов и башен. Мне вспомнилась давняя поездка в Барселону — танцующие волны дома Гауди и сводчатые башни собора «Саграда Фамилия». Всё это заставляло испытывать тихий восторг перед сооружениями, усыпанными тончайшими деталями, каждая из которых была изобретена и воплощена человеческими руками, и всё это величие простояло на земле десятки лет… Теперь моё сознание после двух шагов — вперёд и вглубь — взмыло вверх, сливаясь с возникающими в воображениями громадами архитектурных творений. Невесомые стены многотонных зданий наполняли меня, парили в воздухе, пропуская его сквозь изгибы своих витиеватых силуэтов! В этих образах тоже чувствовалось напряжённое дрожание струны гениальности, так волновавшее меня и приносившее бесконечную радость познания. Подвижное существо в моей груди обратилось из скользкого угря в пантеру с лоснящейся чёрной шерстью. Мне больше не хотелось ловить, хотелось охранять эту странную новую жизнь внутри себя… Я пристраиваю голову под углом к отверстию, чтобы увидеть улицу справа от входа в парк. Высокие цветные дома улыбчиво смотрят сквозь окна… 10. Высокие цветные дома улыбчиво смотрят сквозь окна. Они сегодня приснились мне. Они, и ещё прекрасная мелодия, которую я раньше никогда не слышал. Странная вещь — музыка. Странная именно тем, что вещью не является. Она такая же трепетная, как и свет, как растекающаяся синяя акварель. Мне сложно понять звук так, как я понимал слово, образ, конструкцию. Она напрямую общается с неуловимым существом внутри меня, и я уже толком не знаю, как назвать это странное животное. Тело пантеры под действием гармоний, которые я слушал весь день, внезапно наткнувшись на запылённые пластинки и граммофон, стало львиным — золотистым, с мощными мускулами, голова обратилась в орлиную, но с человеческими глазами, на спине выросли нежные голубоватые крылья, переливающиеся сотнями оттенков. Музыка не вызывает во мне образов, это отдельно взятые чувства, которые тем больше пугают, что не похожи ни на какие, испытанные мной ранее. Во мне что-то кардинально изменилось за последние десять дней, и именно благодаря музыке я вдруг это понял! Я с такой ясностью осознаю, насколько громаден и интересен мир, насколько я ничтожен по сравнению с ним и как жгуче хочется это исправить, пусть даже титаническим трудом, пусть ценой своей жизни! Под звуки музыки вдруг прояснились смыслы всех казавшихся пошлыми и давно заученными выражений вроде «как прекрасен этот мир», «как коротка жизнь», «сладкая боль в груди», «ценность искусства» и сотни прочих. Теперь фразы кажутся совсем свежими и не избитыми, как будто я сам придумал их, исходя из собственных чувств и переживаний, и мысли точно сложились в готовые описания. Всё это, оживающее под звуки музыки вместе с мифическим существом в груди, одновременно пугает своей необъятной открытостью и вдохновляет поскорее вырваться из заточения, начать действовать. Всё это навивает множество мыслей… 11. Всё это навивает множество мыслей… Вчера я пропустил день своей работы, поэтому сегодня бью по кирпичам с особым усердием, почти неистово. По комнате разлетается монотонный стук: раз-два, раз-два, раз-два. Вспомнились единицы и нули, с которым я работал каждый день, когда был программистом, а затем кое-что из институтских книг по философии… Интересно, насколько Парменида раздражил бы двоичный код. «Не может что-то содержаться в нуле! Ноль — это небытие!» — истерично кричал бы он. А что сказал бы на это Гамлет? О, Гамлету бы двоичный код очень понравился! Человека ведь до смешного легко перетащить из единицы в ноль, из состояния Датского принца в состояние Ёрика. На каждого из нас невероятно давит жизнь, поэтому все от неё убегают, как могут — кто-то прячется от её многообразия, кто-то пытается как можно быстрее узнать её, чтобы не осталось страшного и неизведанного. Надо сказать, что оба способа не особенно помогают, защиты никакой от жизни не было и нет, и всё, что мы можем сделать — научиться с удовольствием принимать побои, вцепившись в невероятно близко стоящую к нулю единицу… Боль надо больше всего любить, тогда жить захочется как можно дольше. Да, пока вспомнил… ещё одна метаморфоза: у моего существа орлиная голова сменилась человеческой, неопределённого пола, но очень красивой. Этот новый — жутко любопытный, и кое-что рассказал мне. Ему всегда хотелось как бы разрезать город, уменьшить и рассмотреть. 12. Ему всегда хотелось как бы разрезать город, уменьшить и рассмотреть. Что ж, и мне этого в тайне всегда хотелось. Не только город разрезать — всё, что я когда-либо видел, разглядеть изнутри. Прежде всего — свой старый компьютер: я вдруг понял, что вполне могу его починить, пусть даже пропадёт ещё один день работы над окном. Я с удовольствием разобрал его на самые мелкие винтики и, обнаружив поломку (которая состояла всего-то в запылившихся деталях!), собрал заново. Мне вдруг показалось, что всё моё тело — точно такой же компьютер, что его можно разобрать, можно понять каждую его реакцию и благодаря этому контролировать хотя бы часть процессов внутри себя. Всю оставшуюся часть дня я провёл за видеозаписями лекций по анатомии. В течении пяти незаметно испарившихся часов я осознал, что происходит в мозге, когда мне хорошо или плохо, как напрягаются мышцы, когда я поднимаю руку, когда шагаю, какие травмы по-настоящему опасны, а какие — нет. Я понял, сколько всего делал против самого же себя! Это тонкое устройство, которым был наделён каждый человек, довело меня почти до слёз — настолько оно было точно и прекрасно продумано, настолько волшебно было, что всё это работает само собой, за счёт необъяснимой искры жизни, которая — я чувствовал — таилась в моём внутреннем существе, уже совсем преобразившемся в человека. К слову, очень похожего на меня, только как будто красивее и лучше. Было так прекрасно владеть этим хрупким организмом, каждую секунду отслеживая, что происходит в нём, не сомневаясь в этом. Для прошлого, старого меня существовала загадка в собственной организации, и это, как многое другое, сейчас казалось смешным: что может быть проще и естественнее, чем знать, как работает и из чего состоит твоё тело, ведь оно всегда с тобой, всегда тебе доступно, и для многих до сих пор остаётся загадкой! Стало даже немного жаль этого испарившегося «себя» с мёртвым угрём под лёгкими. Теперь всё, что он мог — вспоминать… 13. Теперь всё, что он мог — вспоминать. А я теперь могу по-настоящему оценить значение человека. Восхищаться им. От физической оболочки до созданных им творений — всем, всем, всем! Мои чувства и нервы обострились, потому что теперь многое из того, что я вижу перед собой, свободно открывается моему рентгеновскому зрению. То, что ещё не может открыться, вызывает жадную дрожь: я предвкушаю, как узнаю что-то новое, и мои представления расширятся ещё — вдаль, вглубь, вверх, по всем существующим измерениям! Теперь я хочу приближаться к неуловимому, тому, что можно объяснить пока только интуитивно, о чём можно размышлять только находясь в некотором трансе, как бы сразу учитывая абсолютно все свои знания. И необходимо, конечно, обращаться к существу внутри. Мы вместе с ним совершаем последние удары по кирпичной стене. Она уже совсем легко поддаётся. Страшнее всего теперь деградировать до прошлого состояния. Нет, нет, никогда в жизни! Теперь только вперёд! Никто не сможет отнять у меня свободу, которую я впервые обрёл. От неё приятно кружится голова, но она ни чуть не опьяняет, наоборот, действует всё более и более отрезвляюще. Подрастающий человек в груди тихо спрашивает меня. Неужели нет никакой возможности покинуть эти страшные серые стены? 14. Неужели нет никакой возможности покинуть эти страшные серые стены? Этот вопрос кажется теперь совсем глупым: теперь, когда огромная дыра, через которую я легко выберусь наружу, сияет передо мной. Я не тороплюсь выходить. Я чувствую, что мои возможности почти безграничны. Физически, конечно, все мы крайне мало можем, зато в глубине души есть целый мир, который я могу изучать, в котором я совершенно свободен. Человек внутри меня — тот, который красивее и лучше, встал теперь в полный рост и заменил всего меня, сбрасывая навсегда изношенную почти пятилетним заключением шкуру. Меня не угнетают мысли о том, что придётся вернутся к ежедневной рутине, по сути закрепощавшей меня не меньше этой комнаты. У меня есть секрет, есть великая тайна, которая способна молотком разносить любую неволю! Долой сонетную форму! Долой ту темноту, в которой я так долго жил! Никогда больше не будет этого! Долой ноль и да здравствует единица, пусть я больше ни на секунду не озадачу себя Гамлетовским вопросом! Я больше не узник столетнего замка. Я сажусь на край дыры в стене и вдыхаю поглубже, чтобы прыгнуть. Прощай! Маленькая серая комната без окон, стены которой похожи на сдвигающиеся от тяжёлого дыхания внутренности какого-то нелепого, страшного существа… 15. Я уехал в Рим. Потом поеду во Флоренцию. После Италии — обязательно Франция. Представляете, глупая сказка о наследстве тётки, которую вы никогда в жизни не видели, оказалась реальностью! Теперь у меня есть деньги на путешествия до того времени, пока не найду работу. Я сейчас точно знаю, что не поддамся стереотипу о том, что зарабатывать можно только каким-нибудь убийственно скучным занятием! Я чувствую, как растворяюсь в мире, сливаюсь с ним, ощущаю каждую его пульсацию. И это не Тютчевский первородный хаос, за единение с которым нужно отдать себя. Это сладкое чувство умиротворения, которое испытываешь, когда нашёл что-то очень важное на том самом месте, где уже десять раз проверял и — ну точно же! — не было. Я стою напротив Колизея, не испытывая никакого страха перед его величием. Он как синий кит, только совсем ручной, ласковый. На моём лице играет живой, трепетный, неуловимый солнечный свет, который я всё ещё так не хочу потерять. Не боясь перегреться, я снимаю шляпу. Солнце играет в моих волосах, а я с упоением вдыхаю терпкий воздух. Я чувствую тепло чуть выше лба, около ушей и на первых волосках шеи: на мне, будто притягиваясь к ясности моих мыслей, к кристальной чистоте сознания, лежит венок из света…