бабочка, которая (не) взлетит

      Блум выводит кривоватые линии дрожащей рукой — запястья ужасно ноют после тугих верёвок, от чего углы на рисунке получаются слишком резкими, а контуры неравномерными и шерстистыми, но ей всё равно, ей нужно выплеснуть чувства, избавиться от гадкого комка в груди, и потому она рисует, рисует, рисует, не думая и просто чувствуя, позволяя мутным образам в голове вести карандаш.       После она так или иначе вырвет эту страницу из скетчбука и сожжёт, как делает со всеми подобными набросками — ни к чему хранить дополнительное напоминание об очередном извращенце, любящем причинять боль.       Ведь скоро появится ещё один, за ним ещё, и ещё, и ещё, их бесконечная вереница, калейдоскоп фигур без лиц и имён, с однообразными мыслями и пальцами, покрытыми смолой — они пачкают кожу, заковывают её в засохшем чёрном коконе, из которого она стремится вырваться, но получается едва-едва, кипяток и мочалка не смывают мерзостное ощущение, слёзы и рисование справляются лучше, но она запрещает себе плакать. Она должна быть сильной, должна потерпеть ещё полтора года, пока не закончит учиться и не выплатит студенческий кредит, а после навсегда распрощается с этим местом и этим городом, забудет всё как кошмар, а дальше время само сотрёт остатки чужой грязи и возвратит её к той, кем она была — импульсивной доброй девушке, верящей в людей и светлое будущее, полной оптимизма и жадной до новых впечатлений.       Блум не позволяет себе зацикливаться на происходящем здесь, вместо этого мечтая о том сладостном моменте, когда она в последний раз перешагнёт порог борделя и выйдет на улицу свободной, и наступление вечера перестанет восприниматься дамокловым мечом.       Нужно лишь немного потерпеть.       Она горько усмехается, жмурясь и прогоняя слёзы, и тянется к маленькой сумочке-аптечке в форме пушистого розового сердца, подаренной Скаем в самом начале со словами «поверь, пригодится». И пригодилось — пластыри, бинты, обезболивающее в таблетках и мазью, антисептик, салфетки, экстренная контрацепция — всё, и с тех пор она регулярно пополняет её, искренне благодарная Скаю за внимание и уверенная, что у него есть нечто подобное. Это навевает грусть и почти злость — и почему хорошие люди должны заниматься такими отвратительными вещами? Почему Скай, милый неловкий Скай, никогда не осмелившийся бы и руки девушки коснуться без её разрешения, вынужден отдавать своё тело в пользование другим — он ведь мечтает открыть своё кафе и попал в бордель из-за карточных долгов отца. А Ривен, грубый дерзкий Ривен, на самом деле готовый за друзей встать горой и поддержать в любой ситуации — он здесь с малолетства, его заманили обманом и не позволили даже школу как следует окончить. Глава отделения парней Саладин жесток и хитёр вопреки кажущейся внешней безобидности и добродушности, и узнав от Ская методы его работы Блум рада, что девочками занимается мисс Гриффин, суровая и жёсткая, но, в отличие от Саладина, никогда не применяющая насилие и унижение.       Блум предпочла бы никогда не знакомиться с этой стороной мира и человеческой натуры, но время вспять не повернуть, остаётся только принять и пережить, сводя ущерб к минимуму — она выщёлкивает из блистера две таблетки обезболивающего и глотает, тут же возвращаясь к рисованию в надежде, что таблетки подействуют быстрее, чем проявится головная боль, вечное следствие удушения, а бонусом — исчезнет или хотя бы ослабнет дискомфорт внизу живота из-за грубого двойного проникновения. Надо будет не забыть перед уходом замазать след на шее, иначе вахтёр в подъезде точно подозрительно сощурится и презрительно скривится, растрепав всем о том, что она шлюха, и не дай бог эта информация дойдёт до хозяйки квартиры, тогда её точно выселят, а переезд в общежитие с её графиком не вариант совсем.       Гадко.       Телефон пиликает, извещая об смс, и она скашивает взгляд на экран с трещиной посередине и сеточкой в правом углу — Скай предлагает всей компанией через час завалиться во «Фрути Мьюзик», напиться и горланить песни до самого закрытия. После сегодняшнего дня Блум, обычно не особо любящая алкоголь высокой крепости в больших количествах, готова хлестать стопками водку, не закусывая, только бы мысли потеряли способность формироваться во что-то связное и логичное, а память осталась где-то позади, размытая и покрывающаяся рябью при каждой попытке что-то из неё достать.       Короткое «окей» и дышать легче, Скай отличный друг, чувствующий её интуитивно, и раз он предлагает, вероятно, и у них всех был неудачный день, который хочется стереть — как жаль, что та штука из «людей в чёрном» не существует в реальности, Блум бы продала почку ради неё и влезла в ещё один кредит. Как и практически все.       Кроме Флоры, у неё своя стиралка, которая работает слишком хорошо, стирая не только воспоминания о клиентах, нотациях мисс Гриффин и проверках мисс Фарагонды, но и её саму — детство, юношество, увлечения, имена знакомых, значимые даты, предпочтения и рецепты. На днях она забыла, как зовут её родителей, и долго пыталась вспомнить, перебирая скудные пришедшие на ум имена, не в силах сказать даже первую букву, пока Муза не подсказала зайти в инстаграм и найти их в друзьях. Блум боится, что однажды с ней произойдёт что-то настолько ужасное, что кто-то из клиентов покалечит её так, что она попросит у Флоры один из её пузырьков, за ним следующий, следующий и следующий и не остановится, утопив себя на самом дне.       Она хочет улететь отсюда, разорвав всякую связь, даже со Скаем, покинуть не только район, но и город, а ещё лучше вообще страну — переехать во Францию, завтракать в маленьких кафе на улицах, потягивая кофе с тостами и шоколадными круассанами, разглядывая причудливых мимов и пытаясь разгадать, что они показывают, а после гулять по старым кварталам, изучать музеи и галереи, делать зарисовки, знакомиться с людьми, учить французский и созваниваться по видеосвязи с родителями, иногда посылая им редкие семена для магазинчика. Красивая картинка идеальна в голове, раскрашена до мельчайшей деталей, не потеряв ни оттенка, так далека от реальности и окружающей грязи, что ощущается романтизированной иллюзией, навеянной сладким дурманом одного из препаратов Флоры, но Блум знает, что так жить можно, что нужно лишь приложить усилия, что нужно лишь достаточно денег и миграция возможна, что родители её поддержат и будут гордиться — они уже ей гордятся, думая, что она учится и подрабатывает официанткой.       Надо было идти в официантки, терпеть редкие сальности и получать щедрые чаевые. Но кого она обманывает, этого бы не хватило на оплату обучения, съёмной квартиры и помощи родителям в восстановлении магазина после пожара — когда она только вляпалась во всё это, дела шли плохо до катастрофы, зарплаты папы было слишком недостаточно и работа была нужна срочно. Тогда-то она и встретила Стеллу, красивую и чуточку стервозную, в дорогущей дизайнерской одежде и с айфоном последней марки — с её слов всё было не так страшно, почти невинно, и в начале так и было, пока однажды её не поставили перед фактом, что её ждут двое мужчин, в присутствии которых слово «нет» не должно мелькать даже в мыслях.       Тогда Блум и узнала, куда попала и что чувствуют жертвы изнасилования. Но уходить было нельзя, родители едва тянули самих себя, и сесть им на шею она не могла, а поиски приличной работы с приблизительно такой же суммой заработка, естественно, не увенчались успехом.       И вот она здесь, сидит на стареньком диване, вытянув ноги на стул, в махровом халате, отходя от очередных садистов, и карябает свою боль на бумаге, чтобы не делать этого на коже — порча товара шрамами чревата снижением цены.       Как же Блум хочет домой, чтобы мама ласково спрашивала, голодна ли она, накрывала на стол, наполняя воздух восхитительным ароматом домашней еды, папа отвешивал немного неуклюжие комплименты её готовке и целовал Блум в макушку, рассказывая, как они спасали всей бригадой кошку с дерева или тушили пожар — и все счастливы, и уют обнимает пуховым одеялом в мороз, даря ни с чем несравнимое тепло, но навряд ли скоро ей доведётся почувствовать это вновь, если вообще доведётся. Показываться перед родителями после всего, что она делала и что делали с ней неудобно и стыдно, словно они узнают всё, едва её увидев, прочитают по узору на радужке про каждую проведённую секунду и разочаруются, начнут винить себя, и отношения навсегда изменятся не в лучшую сторону, оставив осадок, который не вывести ничем.       От размышлений о маминой стряпне и воображаемой ссоре отвлекают распахнувшаяся дверь и Флора, нетвёрдой походкой заходящая в комнату — на ней полупрозрачное розовое платье, фальшивые лабутены в одной руке, а в другой зажата самокрутка, о содержимом которой Блум не хочет думать. Наверняка не обычная травка, Флора на такое заливисто хохочет и называет детскими сладостями. — Привет, — тихо здоровается Флора, получая в ответ кивок.       Блум опасается, что Флора грохнется, у неё дрожат колени и взгляд расфокусированный, но она доходит до своего кресла, бухается в него и швыряет туфли под стол с косметикой и украшениями, откидывая голову, смыкая веки и на ощупь выуживая из одного из мелких выдвижных ящичков стальную коробочку, в каких продаются леденцы. Блум знает, что там, небольшие капсулы с синеватым порошком, от которых Флора глупо улыбается, на всё кивает и абсолютно не воспринимает мир — она заглатывает сразу две и тушит косяк об коробку, выкидывая в урну и ожидаемо промахиваясь.       Тяжко вздохнув, Блум откладывает скетчбук с невнятными каракулями и поднимается, чтобы выбросить бычок как положено — выслушивать причитания уборщицы нет никакого желания, проблем и без того предостаточно.       Флора растекается по креслу бесформенной жижей, и с близкого расстояния Блум различает наливающиеся цветом синяки на рёбрах, неаккуратно вытертую потёкшую тушь и разодранные трещинки на нижней губе — они никогда не заживают, она раздирает их едва они покрываются корочкой, потому что востребованная и нарывается на клиентов с пунктиком на молчание. Сама-то она навряд ли много осознаёт в момент секса, навряд ли осознаёт саму себя, не то, что какую-то гордость — такого в ней уже не осталось, даже если будет чиста, наркотики и стаж в пять лет вывели из неё всё, чем она была.       Наверное, раньше она была хорошей — Блум почему-то уверена, что встреться они до «Алфеи», то стали бы близкими подругами.       Впрочем, появление Блум сильно облегчило ей жизнь, но она этого не понимает, практически не трезвея, находясь в вечном кайфе и каком-то своём мире — прежде она была местной звездой, номером один в топе, и большая часть девушек смотрели на неё с жалостью и ужасом, молясь не оказаться на её месте, где вызов может поступить в любое время, без права отказа, любой продолжительности и степени извращённости. Теперь лидирует Блум, но ей везёт и мисс Фарагонда питает к ней симпатию, не подкладывая под всех и каждого, кто тыкнет в её фото — Блум искренне благодарна, потому что не уверена, что продержалась бы и месяц в ритме, в котором Флора прожила не один год.       Стоит ей опуститься назад на диван и протянуть руки к альбому, как в комнату фурией залетает Стелла, с порога начиная возмущаться, какого чёрта они расселись, какого чёрта в таком неподобающем виде и какого чёрта Флора обдолбана в край. Блум сжимает зубы и представляет, как вгоняет карандаш ей в глаз — Стелла, как и обычно, в стильных шмотках за баснословные суммы, с наманикюренными длинными ногтями, идеальным макияжем и укладкой, из которой не выбивается и волоска, и Блум ненавидит её так сильно, что кровь вскипает и обращается в магму. Только бы не взорваться и не спалить к дьяволу — хотя в аду ей самое место. — Я ей не нянька, — прерывает её крики Блум и утыкается в лист, выводя бессмысленные линии. — Да ты издеваешься?! Ты вообще в курсе, кто приедет с минуты на минуту?! Всем надо быть в форме, а ты не пойми в чём, нечесаная, не накрашенная, а она вообще и шагу сделать не может!       Вопли раздражают, и если бы не предусмотрительно принятые обезболивающие, то голова наверняка уже была бы закована в стальной корсет, как и всегда при разговоре со Стеллой и в принципе звуке её голоса.       Стелла — их стилист, фитнес-тренер и в какой-то степени босс, к тому же, она частенько приводит новеньких, как привела и Блум, заманивая лживыми обещаниями и получая с каждой «бабочки» приличный гонорар. Блум как-то спросила, нормально ли ей спится после всего, что та сделала и делает, а Стелла ответила, что в собственной просторной квартире в престижном районе ей спится великолепно — Блум тогда ей врезала, оставив внушительный синяк на скуле, и ничего за это не получила, потому что мисс Фарагонда была на месте, проводила оценку их навыков и простила ей эту вспышку, просто взяв обещание, что больше подобного не повторится. — Ты меня слушаешь?! Блум! — Что? — раздражение драконом щурится, раздувая ноздри, и готовится изрыгнуть пламя.       Как же она её ненавидит. — У нас новый хозяин, ты что, реально не в курсе? Он должен приехать и посмотреть, что к чему, — терпеливо объясняет Стелла, поняв, что она действительно не знает ничего.       В голову залили стремительно застывающий янтарь, и мысли неповоротливые и медленные, тягучие и причиняющие дискомфорт — в смысле новый хозяин? Что случилось с мисс Фарагондой? Почему она не предупредила? Почему она ушла? Почему ими будет заправлять мужчина? Когда всё произошло? Что изменится? Зачем он здесь?       Но с губ срывается только первый вопрос из множества, и Стелла устало трёт переносицу, но только для вида, на самом деле она жуткая сплетница и обожает болтать обо всём, зная всё про всех. — В прямом, он давно хотел прибрать к рукам «Алфею», но мисс Фарагонда тогда обладала слишком большим влиянием, к тому же, её поддерживали Саладин и Гриффин, и Валтору — так его зовут — тогда пришлось отступить, но теперь он вроде чуть ли не мультимиллиардер, а она уже старая, и он выдворил её, выкупив бизнес и отправив её практически в другую страну. Если не на тот свет, потому что после того, как они уехали обсуждать сделку, её никто не видел.       Блум кажется, что её приложили по затылку.       По краю сознания мажет приказ Стеллы привести себя в порядок, её злобное пыхтение и волочение Флоры из комнаты, но Блум не воспринимает ничего из этого, у неё ужас разлился по телу и потушил весь огонь, перспективы работы под руководством мужчины, человека, которого она не знает, расстилаются любезным кошмаром, один другого хуже, и животная потребность убежать скребётся крысами в клетке — ей вот-вот разгрызут кишки, а она ничего не может сделать, только пялиться в пустое пространство перед собой и тонуть в липком холодном страхе, похожем на воду в озере, где она чуть не утонула в детстве, когда гуляла с одноклассниками и переоценила своё умение плавать.       Тогда её вытащил отец, но кто вытащит сейчас?       Только она сама, и Блум встряхивается, хмурясь, собирая в кулак воображаемые жилы и заставляя себя подняться и скинуть халат, деревянными руками нашаривать среди кучи вешалок ту, на которой висит её классический наряд, и натягивать голубые юбку и топ — бельё не предусмотрено, но она всё равно роется в комоде и достаёт в тон кружевные трусы, будто это имеет какое-то значение и как-то защищает её. Глупость, но иррационально становится легче, и панические объятия разжимаются, возобновляя поток мыслей — она вспоминает, куда засунула туфли с прошлого раза, пока наносит блеск на губы и тушь на ресницы, решая игнорировать тени, тоналку и подводку, судя по шуму в коридоре времени не особо много.       Одна из девчонок залетает и шипит, что он уже здесь и все собираются на первом этаже. Блум сглатывает вязкую слюну и обувает ненавистные лабутены под костюм, быстрым, но осторожным шагом спускаясь к остальным — как только всё окончательно закончится, каблуки она не наденет никогда.       В холле мисс Гриффин держится в стороне, напряжённая как струна, танцовщицы под тихую музыку извиваются в специальных клетках, девушки волнуются, шепчутся, разодетые, и запахи их духов неприятно мешаются во что-то гадкое и обволакивающее пищевой плёнкой — Блум вспоминает, что после душа не воспользовалась даже антиперспирантом и надеется, что не вспотеет слишком сильно, а слабый запах если что перебьёт шлейф от клубничного шампуня и лавандового геля.       Дыхательные упражнения не помогают, но отвлекают немного, и она нервным движением одёргивает короткую юбку, слыша щебетание Стеллы за главной дверью. Значит, Валтор приехал — она малодушно надеялась, что он попадёт в аварию. Хорошие люди не заслуживают разбиться на машине, но хорошие люди не владеют бизнесом по сдаче человеческих тел в аренду.       Разговоры стихают, девушки натягивают на лица заученные соблазнительные улыбки, вставая в позы, у кого на сколько хватает сил, а Блум сдерживает порыв поджать губы и скривиться — как же всё это мерзко. Парней ожидает то же самое, наверное, поэтому Скай и предложил напиться.       Она рада, что согласилась.       Валтором оказывает мужчина за тридцать, высокий, длинноволосый и красивый, в деловом костюме, с мягкой улыбкой и хищным взглядом — кто-то охает, впечатлённый, а Блум думает, что он мерзавец, и молится, чтобы не оказался убийцей. Валтор что-то говорит, представляется, а она думает, что надо бы подойти после к мисс Гриффин и уточнить про мисс Фарагонду, всё же, Блум не спилась и не стала наркоманкой во многом благодаря ей, а теперь кто знает, куда всё повернёт. — Здравствуй, милая, слышал, ты местная принцесса?       Голос звучит совсем рядом, Блум вздрагивает, понимая, что Валтор стоит в шаге и обращается к ней, разглядывая и оценивая, прикидывая, соответствуют ли тарифы качеству, и ей очень хочется расцарапать ему лицо только вчера сделанными ногтями. Но она стискивает пальцами запястье, кивая, а он усмехается, заметив её жест, и наконец смотрит ей в глаза, а не пялится на ноги или грудь.       Удивительно, но глаза у них почти одного цвета, у неё темнее всего на чуть-чуть — Блум твёрдо поддерживает зрительный контакт, моргая как можно реже, не показывая слабость и не ставя себя в позицию жертвы. Хоть где-то, хоть на минуту она не безвольная кукла.       Его это устраивает, он удовлетворённо хмыкает, ласково заправляя прядь за ухо и очерчивая контур лица, а Блум задерживает дыхание и мечтает провалиться под землю — она знает, что означает такой взгляд у мужчин, и дурнота старым другом устраивается на плечах. — Станцуй для меня.       Просьба, являющаяся приказом, и одна из танцовщиц торопливо выпрыгивает из клетки, поправляя лямку лифчика — кости сплавились в единый прут, каждый последующий шаг тяжелее предыдущего, а обида ворочается между рёбер в попытке разломать их к дьяволу.       Валтор скрещивает руки на груди, внимательно наблюдая, а мисс Гриффин прячет сочувствие за поджатыми губами.       Блум залезает в клетку.       Хорошо, что она надела трусы.

***

      Сегодняшний день определённо нужно отметить чёрным в календаре — она упала, разбив колени, поругалась со Стеллой, послав её на три весёлых буквы, пролила на рабочую одежду сладкий эспрессо и жутко устала.       Да, когда вернётся домой она точно перечеркнёт сегодняшнюю дату чёрным маркером. — Слышал, у тебя была дерьмовая неделя.       Скай улыбается, прикрывая дверь, и протягивает стаканчик кофе из какой-то неизвестной кофейни. У него круги под глазами и сухие губы, но Блум действительно рада, что он нашёл время навестить её. — Ну, по крайней мере завтра она кончится.       Кофе оказывается вовсе не кофе, и Блум едва не выплёвывает виски с колой назад — и как он, чёрт возьми, додумался притащить такой крепкий алкоголь сюда? До конца рабочего дня ещё несколько часов, а пить запрещается, только если сам клиент не потребует, разрешено лишь принимать наркотики, покупаемые у Гелии, никакой сторонней дряни, а Скай принёс чёртов виски.       Головы снесут им обоим.       Но часть неё весело хихикает на подобное нарушение правил и она чокается с его стаканчиком, отпивая и игнорируя резковатый привкус спирта. Тратиться на дорогой виски бессмысленно, они пытаются просто чуточку опьянеть, а не устраивают дегустацию или пародируют героев эстетичных фильмов — Скай устало откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза, и в свете ламп кажется трупом.       Плохая ассоциация, но на языке горчит. — Всё так плохо?       Он фыркает, прикладываясь к стаканчику, и смотрит на неё сквозь ресницы. — Тимми наглотался таблеток вчера.       Ужас липнет к коже, Блум с дрожью вспоминает неловкого угловатого парня, мечтающего устроиться в какую-нибудь крупную айти-компанию и писать программы на фрилансе — и он попытался покончить с собой?       Господи. — Саладин сломал его ноутбук, наорав, что он стал хуже работать, а Тимми тогда как раз работал над каким-то важным проектом, ничего не сохранилось. Так что он просто стащил у нас обезболивающее, закрылся в кладовке и… — Его откачали?       Секунда, что Скай молчит, кажется вечностью.       Но он кивает, крепче стискивая картонные стенки и вглядываясь в крышку, словно она способна дать ему ответ, но, разумеется, на крышке написано лишь «осторожно, горячо!», никаких откровений и тайных посланий.       Блум не представляет, что сказать — с Тимми она знакома довольно поверхностно, но всё равно он приятный парень, искренне увлечённый своим хобби, сидеть рядом с которым спокойно и уютно. И он сотворил такое, насколько же важным был тот проект, если его потеря довела до попытки самоубийства? Или поломка ноутбука стала лишь последней каплей, после которой нервы сдали?       Господи, ей определённо нужно навестить его и дать ему номер Текны — конечно, она далека от всего этого, но её страсть к компьютерам наверняка впечатлит Тимми и прольёт немного света. Или наоборот — ведь Текна учится на сложной программисткой специальности, подрабатывает тестировщицей игр и очень похожа на Тимми, и что, если это его добьёт? Если он увидит, как кто-то живёт жизнью его мечты, увидит, насколько далёк он сам от неё, то окончательно сломается, поняв, что упустил момент? Что застрял в этом мерзком болоте и бесполезно даже слабо барахтаться? Что, если он попытается снова, там, где его никто не найдёт? Что, если бросит своё увлечение и просто отдастся работе, начнёт принимать что-то? — Кажется, ты думаешь о чём-то не том.       Скай тычет в ссадину на колене, приводя в чувство, и Блум судорожно глотает коловый виски, понимая, что вправду думает слишком много — она даст Тимми номер Текны и попросит Ская с Ривеном приглядывать, только и всего, может, общения вообще не получится, в конце концов, у обоих не особо развиты коммуникативные навыки. — Знаешь, это ударило по всем, словно ноги переломало. Мы ведь тоже надеемся, что вылезем из этой ямы, строим планы, делимся друг с другом и подкалываем, но где-то в глубине души знаем — ничего этого не случится. Мы застряли, Блум, повязаны навсегда, и никуда мы отсюда не денемся.       Невесёлый смешок совсем не в духе Ская, старающегося подражать солнцу, и у Блум в глотке набухает ком. Они сдались, кажется, все они — реальность дала им затрещину и напомнила их место.       В самом деле, какие мечты у кучки шлюх?       Блум зло хмурится, опустошая стаканчик почти до дна и отставляя на столик. — Чёрта с два, Скай. Мы все, слышишь, все выберемся — рано или поздно, но мы забудем всё как кошмар, мы проснёмся и будем свободны, и никто больше не будем указывать, что нам носить и с кем спать. Главное не сдаваться, Скай, и идти вперёд. — После чёрной полосы всегда наступает белая, да?       Он усмехается, бессильно и печально, но его глаза блестят чуточку ярче, и Блум засчитывает это как победу — пусть и в битве, а не войне. Но если в таком состоянии Скай, то что происходит с остальными? Ривен наверняка пошёл разбираться с Саладином, и если его не удержали, то теперь он вероятно лежит на койке рядом с Тимми, а Брендон напивается где-то в низкопробном баре вместе с Набу.       Дела действительно дерьмовые. — И как будет выглядеть твоя белая полоса?       Делиться чем-то подобным не очень хочется, чем-то настоящим, а не абстрактным, но Скаю явно сейчас необходимо услышать что-то обнадёживающее, чьи-то чужие надежды, чтобы вспомнить свои. — Уеду во Францию. Буду пытаться рисовать картины из музеев, подрабатывать портретами на улице, может, устроюсь в цветочный или открою однажды свой, как у мамы. И точно найду соседку, умеющую готовить.       Скай смеётся, и у Блум отлегает от сердца. — Да, стоит только вспомнить, как ты отправила омлет крутиться на люстру, и становится понятно, что к кухне тебя лучше не подпускать.       Они смеются, и благодарность светится на его лице достаточно ярко, чтобы Блум почувствовала себя лучше — кажется, из неё получилась вполне достойная подруга. — Спасибо. — Как очаровательно.       Неожиданный голос, пропитанный ядовитой сладостью, вонзается молнией — Скай испуганно подпрыгивает, отодвигаясь и чуть не проливая на штаны виски, а Блум вскидывает голову, уставившись на Валтора, опирающегося на дверной косяк.       Как давно он там?       Как много он слышал?       Его ухмылка не предвещает ничего хорошего, и страх жуком бегает по нервам, напрягая всё тело — начать оправдываться, но зачем? Говорить не запрещено, главное не при клиентах, и личные беседы вообще никаким образом никого не касаются, тем более начальника начальников, но Валтор здесь, смотрит на неё сверху вниз и выглядит опасно довольным.       Потребность начать оправдываться зудит в черепе.       Нет, они не сделали ничего, что должны объяснять, и он может катиться к дьяволу со своей ухмылкой и прищуренными глазами. — Разве тебе не пора работать? Не помню, чтобы мужское отделение объединялось с женским.       Скай нервно бормочет что-то, торопливо поднимаясь, и виновато кривит брови, бросая короткое «увидимся».       Блум его не винит — Валтор действительно вызывает патологическое желание сбежать подальше.       Как только Скай уходит, оставляя их вдвоём, Валтор отлепляется от косяка, закрывая дверь, и подходит, цепляя её стаканчик и принюхиваясь, и насмешливый оскал заставляет кожу покрыться мурашками. Вот же чёрт, и надо было ему прийти именно сегодня, именно сейчас, не десятью минутами раньше или позже? — Нехорошо нарушать правила, милая.       Стаканчик летит в мусорку, а Блум замечает, что он без перчаток — и это дурной сигнал, потому что он всегда в перчатках, будто брезгует прикасаться здесь к чему-либо. Всех устраивает такой расклад, ведь многие девочки опасались, что он решит устроить им тест-драйв, но его холодность, скрытая за показательной слащавостью, позволила облегчённо выдохнуть — он из тех мужчин, которые предпочитают «чистых» женщин, не пользуются вещами общего пользования и относят проституток к таким вещам.       Но прямо сейчас его бледные кисти почти светятся в тусклом свете ламп и Блум почему-то жутко.       Но родители прочно вбили в её голову — никогда не показывай свой страх перед хищником, иначе он тебя сожрёт быстрее, чем ты успеешь сделать вдох. — Ты что-то хотел?       Валтор окидывает её оценивающим взглядом, и Блум демонстративно передёргивает плечами, поднимаясь и отходя к туалетному столику с кучей косметики — видеть его совсем не хочется, и она начинает краситься, не обращая внимания на цвет теней и сочетание с помадой. Неважно чем, главное просто отвлечься, показать, что занята не личным, а работой, и может он уйдёт, оставив её в покое.       Но он не уходит, честное слово, она правда рассчитывала, что всё будет так легко?       Ледышки, заменяющие ему глаза, пялятся на неё в отражении, и Блум старательно вглядывается в собственное лицо, не поднимая взгляда, хотя дурацкое иррациональное желание подначивает посмотреть повыше, встретиться с ним взглядом, уловить его эмоции и побороться за верховенство — будто у неё, двадцатидвухлетней девчонки, есть шанс против сорокалетнего мужчины, считающего людей имуществом.       Смешная шутка.       Красный аккуратно ложится на губы — она матерится в мыслях, слыша смешок за спиной, и проклинает свою нелюбовь к строгому порядку. Убрала бы всё по местам сразу и в руках был блеск или что-то матовое, а не чёртова красная помада, самое неуместное, что только может быть.       Но стирать и перекрашивать — равно дать слабину, и Блум щёлкает крышкой, откладывая помаду в сторону и пшикая духи на шею. — Так в чём       Слова удушающе застревают в горле — Валтор бесшумно вырастает прямо позади, укладывая аномально горячие ладони на голые плечи и зарываясь носом в волосы у виска.       Боже.       Кажется, у неё сейчас разорвётся сердце.       Он шумно вдыхает, ведя кончиком носа вниз, за ухом к шее, едва ощутимо и немного щекотно, слишком интимно, и жалкий писк дрожит, зажатый рёбрами вместе с возмущённым криком. Нет, неправильно, какого хрена он творит? Стоит врезать ему и убежать, но он её босс, она не может сказать ему «нет» так же, как не может клиенту, и ярость, замиксованная со страхом, раскаляет внутренности — пусть это прекратится, это омерзительно, но его руки мягко спускаются к локтям, обманчиво нежные, а от дыхания шея покрывается мурашками. — Эти духи тебе не подходят.       Замечание совершенно внезапное, и Валтор уже не касается её, просто возвышаясь монстром из фильмов, и Блум ловит его взгляд в зеркале, спокойный и почти равнодушный — может, в этом не было никакого подтекста, ей показалось? Обстановка ведь направляет мысли в определённое русло, не давая свернуть в направление почеловечнее, и, может, Валтор относится к ней как прибыльному товару, который можно улучшить?       Она правда надеется на это.       Но надежды в подобном месте — дурная и крайне опасная штука, и когда она оборачивается, чтобы снова спросить, почему он здесь, щёку обжигает удар. Неожиданный, мощный и болезненный, и Блум едва не падает со стула, шокировано касаясь пальцами ноющей щеки и поднимая глаза на Валтора — его рот искривлён в злобном оскале, а во взгляде нет ничего спокойного, сплошное битое стекло, жаждущее разрезать её на куски.       Она ошиблась. — У тебя прелестные мечты, милая, но нужно помнить, что мечты — всего лишь фантазии, и пусть ими и остаются. Не стоит забивать голову подобной чушью слишком сильно. — Я не собираюсь торчать тут вечно, как только проблемы с деньгами решатся — ноги моей тут не будет, и ты не можешь, не имеешь права держать меня.       Смех звучит страшно, но Валтор в самом деле смеётся, а затем смотрит на неё с противной жалостью. — Глупая маленькая девочка, неужели ты правда веришь, что сможешь уйти отсюда?       Что? Нет, он издевается и запугивает, ставит авторитет, это всё несерьёзно, ведь другие уходили, она точно знает, это же не рабство или страна третьего мира, она вольна бросить когда захочет, он её сутенёр, а не хозяин. — Что сможешь уйти от меня?       Вот оно.       Блум поднимается, поняв, что сбежать из этого кошмара возможно — просто конкретно её он почему-то не желает отпускать. Но если он думает, что запугает её, что сможет удержать, то просто идиот — кем бы он ни был, его власть заключена в ограниченный круг, и как только она покинет его, то всё. Валтор не достанет её, они никогда не встретятся.       Наверное, на её лице отражается что-то из этого, какое-то злорадство, и Валтор фыркает, грубо впиваясь в волосы и вынуждая запрокинуть голову — он так близко, что их тела практически соприкасаются, и ей страшно. Потому что перед ней взрослый сильный мужчина, у которого пунктик на власти, а она открыто противится, оспаривая его контроль над собой — обычно в такие моменты следует пара ударов, шипение угроз и, может, попытка изнасилования.       Блум в ужасе от самой мысли, что он прикоснётся к ней, и какой-то непонятый жалкий звук всё же вырывается изо рта, вызывая у него удовлетворённую усмешку.       Валтор прекрасно осознаёт, какое впечатление производит и о чём она думает, и наслаждается этим.       Больной ублюдок. — Отпусти. — Разве так просят? Родители не научили тебя вежливо разговаривать со старшими?       Хочется плюнуть в лицо и заехать коленом в пах, но какой смысл, даже если сейчас она сбежит, потом всё равно придётся расплачиваться, и вряд ли цена будет ей по карману. Нужно перетерпеть, если Валтор не получит яркой реакции, то отстанет, переключившись на кого-то поэмоциональнее — кому понравится издеваться над куском воска?       Но она снова ошиблась.       Валтор мягко улыбается, разжимая кулак и аккуратно массируя кожу, и на секунду мелькает кощунственная мысль, что он красивый — но злу естественно носить маску добродетели, не так ли? — Меня ждут. — Мы оба знаем, что это ложь.       Чёрт, он что, изучил её расписание?       Его поцелуй отдаёт гадким ментолом, Блум жмурится, замирая и боясь вдохнуть, пока его губы прижимаются к её, около целомудренно, никой пошлости, никакого языка и никаких слюней, но это самый грязный поцелуй из всех, что у неё были, и по возвращению домой она использует весь флакон ополаскивателя, который, слава богу, фруктовый.       И больше никогда не возьмёт в рот ничего ментолового или мятного.       Наконец он отстраняется, а она понимает, что пальцы, сжимающие край стола, вот-вот поломаются — боль стреляет в суставах, когда она их разжимает с тихим хрустом, упираясь ему в плечи.       Хватит, это уже за гранью.       Часть её помады осталась на его губах, придавая им лёгкий красноватый оттенок, и ему удивительно идёт.       И почему такая внешность досталась такому подонку?       Или он подонок, потому что ему досталась такая внешность?       Неважно, Блум не хочет думать о нём, она хочет, чтобы он убрался подальше, а она нашла Стеллу и забрала у неё несколько новых нарядов, вот и всё. И, может, зашла к Гелии и попросила чего-нибудь успокаивающего.       Но когда к её планам прислушивались — Валтор отступает на шаг, наклоняясь и трепетно касаясь губами ключицы, настолько нежно, что в тишине комнаты звучит недоумённо-испуганный писк. Его глаза скрыты длинными ресницами и накрашенными фиолетовым веками, и когда он опускается перед ней на колени, уложив руки на талию, она думает, что хотела бы нарисовать этот момент.       Валтор целует живот через тонкую футболку — клеймо от раскалённого железа, оно пылает и наполняет внутренности жаром, и Блум судорожно впивается в его плечи, представляя горло с костредробящим пульсом, которое она будет сжимать до тех пор, пока под кожей не настанет тишина. Думать об убийстве и так жаждать явно звоночек, сигнализирующий о необходимости посетить психолога, но Блум ни за что не откроется постороннему человеку, способному раскрыть все секреты за энную сумму — Валтор нужды в деньгах точно не испытывает и с удовольствием получит карту её уязвимостей.       Он снова возвышается над ней, оставив едва ощутимый поцелуй в ложбинке между грудей, и это бьёт по нервам сильнее, чем грубые тисканья и облизывания — он так ласков, совсем как желанный любовник, приятно пахнет, аккуратно одет, красив и не бывает хамом, напоминающий принцов из детских сказок, ему пошёл бы плащ и старомодный наряд, вообще атмосфера прошлого, с балами, обязательными манерами, невербальным языком, женщинами в длинных пышных платьях, мужчинами в накрахмаленных рубашках с кружевами и возвышающейся над простолюдинами аристократией.       Но Валтор — не прекрасный принц, он злодей, дракон, укравший принцессу и разоривший деревню, колдун, наславший проклятье и живущий в замке на отшибе, маньяк, преследующий главную героиню и убивающий без мук совести.       Какая жалость, что она встретила его.       Почему-то становится так муторно, что слёзы застилают зрение, и безумно хочется прижаться к маме и попросить рассказать сказку со счастливым финалом, чтобы где-то на середине заглянул папа и сел рядом, перебирая ей волосы.       Но родителей здесь нет — только Валтор, с ухмылкой, жестокими глазами и горячими руками на талии.       Блум очень хочет домой. — Тебе не нужно бояться, Блум. Я не сделаю тебе ничего плохого, тебе нужно лишь слушаться меня — и всё будет в порядке.       Всё будет абсолютно не в порядке даже если она просто останется в зоне его досягаемости, ей срочно нужно придумать план побега, пока он не привязал её ещё крепче — к «Алфее» и себе.       При мысли о том, чтобы переспать с ним, перекручивается желудок.       Что он вообще планирует с ней делать, просто заниматься сексом? Или ломать и накачивать, пока она не сломается, пока к костям не будут привязаны ниточки, пока покорность не станет первой в списке качеств — пока не станет такой, какой он хочет её видеть?       Тело дёргается в сторону быстрее, чем сознание успевает затормозить, и Валтор со смешком ловит её, возвращая на место и крепко прижимая, вынуждая привстать на носочки — Блум ощущает его бедра своими, ощущает жар его кожи сквозь одежду, ощущает движение его грудной клетки, ощущает твёрдый член, упирающийся между ног, и паника стучит в висках, требуя немедленно, сию секунду убраться отсюда прочь.       Но ей некуда бежать, его руки сжимаются тисками на бёдрах, и после точно останутся синяки — первые метки. Его тяжёлое дыхание давит на уши, а усмешка внушает ужас — его никто не остановит, если он решит пойти до конца сейчас… — Расслабься, милая, сегодня я ничего не сделаю. Неудачный день для нашего первого раза, не думаешь?       Блум думает, что вообще не хочет никакого первого раза, но её мнение не учитывается. Словно она уменьшилась, словно вместо виски с колой выпила волшебный эликсир и стала маленькой девочкой, над которой нависает чудовище — и где же рыцарь, который отрубит монстру голову и спасёт её?       Дверь остаётся закрытой.       Вернись в реальность, Блум, за тобой никто не придёт.       Валтор хватает её за подбородок, отвлекая от глупых размышлений, и очаровательно улыбается, как любимой девушке. — Даже не думай сбежать — если я узнаю, что ты строишь какие-то нелепые планы по жизни за пределами города, то магазин твоей матери сгорит вместе с ней внутри.       В груди становится стерильно.       Что?       Но Валтор улыбается, улыбается так тепло, так не угрожающе, что Блум не уверена, что верно услышала — разве возможно говорить такие вещи таким голосом с таким выражением лица?       Нет, так не бывает, таких людей не бывает. — Мне не нужны лишние боль и разрушения, милая, так что делай, что велят, и у всех всё будет хорошо. Договорились?       Тело не её вовсе, чьё-то чужое, всё вокруг чужое — он же не серьёзно, он же не тронет маму, он же просто из-за желания переспать с ней не сожжёт человека заживо?       Блум смотрит на Валтора, ищет на его лице, в изгибе рта, в глазах ответ, намёк, но он похож на раскрашенную ледяную статую, внутри которой сплошной холод, и она не видит ничего — только торжествующую безжалостность.       Он в самом деле готов убить её маму, если она откажет, если попробует исполнить свои мечты.       Господи.       Слёзы кипятком катятся по щекам, но ей уже плевать, как она выглядит и насколько слабой кажется — потому что она слабая, она жалкая, она просто девочка, оказавшаяся во взрослом мире, на худшей его стороне, с худшим из её обитателей.       Дорога из жёлтого кирпича превратилась в бездонную чёрную яму, а Валтор целомудренно целует в лоб и уходит, вот так просто, будто он не возбуждён, будто он не довёл её до слёз, будто он не угрожал жестоким убийством — просто открывает дверь и уходит, и мягкий ковёр поглощает звук его шагов.       А Блум таращится вслед, не веря в случившееся, и ревёт, падая на колени и краем сознания замечая вспышку боли — точно, там ведь уже есть ссадины.       В комнату заходит Флора, и Блум торопливо вытирает лицо, хотя вряд ли Флора заметит, что с ней что-то не так, но в любом случае подступающую истерику нужно заглушить, у неё нет времени на подобное, надо разобраться со Стеллой и подготовиться к клиентам, а не плакать, сидя на полу.       В конце концов, надежда умирает последней, верно? — Привет.       Ответа нет.       Флора задумчиво смотрит на неё, и это один из тех редких моментов, когда её взгляд приобретает осмысленность — Блум бы хотела поговорить, посоветоваться, ведь никого опытнее неё нет, но даже такая трезвость ничего, в общем-то, не значит, наркотики червями изъели мозги, заставляя задаваться вопросом, как Флора вообще функционирует на достаточном уровне, чтобы работать в «Алфее».       Поняв, что диалога не получится, Блум устало выдыхает, шмыгая носом, но неожиданно ей под ноги падает маленькая коробочка из-под леденцов. — Тебе это понадобится.       Флора грустно улыбается, и это первый раз, когда рядом с ней Блум испытывает панический ужас.

интеллектом обделён, взгляд немного притуплён — когда тебя увидел поднялась температура, под штанами задохнулась моя совесть и культура. культ тела, культ тела — меня интересует лишь твоё тело.