Пощёчина

      Самый первый раз за всю жизнь, когда Руби получила хлёсткую, настоящую пощёчину, случился вскоре после новости о том, что её мать более не вернётся. Она мало что понимала, будучи в таком возрасте, — охваченная замешательством глядела на печальные лица и задыхалась под внезапной тяжестью, появившейся в доме, обычно лёгком и отрадном. В упор смотрела в окно и разглядывала горизонт, надеясь, что вот-вот появится знакомая белая фигура. К слову, она продолжала это делать даже подростком.       Однажды, с банкой маминого, уже довольно старого печенья в руках, Руби вошла в комнату отца. Он уже давно оттуда не выходил и ничего не ел. К горлу подступила тошнота, и ей тут же сдавило грудь — это была та же тяжесть, что охватила дом, однако конкретно в этом месте её было больше всего. Превозмогая мерзкое чувство, она, чуток неуклюже перебирая ногами и пытаясь как бы не уронить банку, подошла к развалившемуся на кресле отцу. И потом он посмотрел на неё так по-странному, бурча что-то под нос.       От силы пощёчины она едва ли не улетела прямо на осколки стекла, быстро рассыпавшиеся по полу. Слёзы тоже были повсюду — ими обливался отец и она сама.       — Почему ты так на неё похожа?! Почему?! — кричал он тогда, спрятав лицо в руках.       Лишь помнится, как он вскоре обнял её и стал, словно мантру, повторять «прости» и «не бросай меня». А потом мрак. Руби, будучи постарше, не хотела поднимать эту тему. Но она и не злилась. Это единственный раз за всё детство, когда ей хорошенько вмазали, и который она хорошенько запомнила. Она и вправду была похожа на маму, до такой степени, что её можно было бы посчитать за хорошо сделанную копию, а потому и не могла не приносить окружающим боль. Она ходячая боль. Ведь её отец прав — она похожа на свою мать. Непонятно, зачем он потом стал изливаться извинениями и пытаться забрать эту правду обратно.

***

      В пятнадцать лет, вскоре после образования команды RWBY, она опять потерпела удар ладонью. Вступила в стычку со столь дорогим ей партнёром из-за какой-то незначительной мелочи и в итоге поплатилась за это звонким шлепком на всё пустое в ту минуту общежитие.       — Сама виновата, — кинула она тогда, удаляясь за дверью.       Девочка ни слова не сказала об этом кому-либо. Хотя раскрасневшаяся щека безумно болела, будучи не особо знакомая с таким обращением, Руби держала язык за зубами и как можно тише сглатывала подступивший комок в горле. Говорила, что просто упала, и ей верили. Так что хорошо, что никого рядом не было. Ведь Вайсс права — она сама виновата. Непонятно, зачем она пару дней спустя стала изливаться извинениями и пытаться забрать эту правду обратно.

***

      Третий раз произошёл в сопровождении ужасающих слов, о которых ей было страшно даже думать. Руби сбежала из Патча, оставив позади свою семью наедине с их проблемами, а потом, спустя долгие месяцы разлуки, увидела на пороге человека, о встрече с которым только и могла мечтать, но которой в то же время и ужасалась. Оттого не обращала внимания на то, как пролившийся суп впитывался в багровую подошву и ковёр. Это не имело значения.       — Я ненавижу тебя, — произнесла она тогда под удивлённым взглядом расширенных глаз присутствующих, включая глаз самой Руби.       Внутри что-то словно раскололось на части и умерло. Щёки обдало солёным не из-за нарастающей боли в левой щеке, потерпевшей удар железа, а из-за невыносимой тяжести в груди, которая с грохотом обвалилась на девочку. Казалось бы, когда мир резко утратил всякие краски, в серой комнате она была одна. Ведь Янг права — Руби разочарование, которое не может быть её сестрой. Непонятно, зачем она потом с объятиями стала изливаться извинениями и пытаться забрать эту правду обратно.

***

      В четвёртый раз Руби ничего не почувствовала, помимо чего-то металлического во рту. Она молча потирала щёку и улыбалась, громко вдыхая дым, исходящий из сокрушённого корабля. Горло ныло от постоянного напряжения.       — Малышка, мне правда жаль, я не хотел... — тихо извинялся он тогда, медленно поднося к ней руки, словно бы он пытался угомонить разбушевавшегося зверя.       Когда девочка спешно скрылась за лепестками, она уже ничего не слышала из-за своих же рыданий. Стука сердца тоже не слышала. Все звуки заглохли, утихли, исчезли, перестали существовать, лишь голова болезненно гудела. Ведь дядя Кроу прав, Руби слишком слаба, чтобы идти на риски. Ей нельзя довериться. Непонятно, зачем он изливался извинениями и пытался забрать эту правду обратно.

***

      Последний, пятый раз, единственный, которому Руби искренне рада. Жизнь ей тоже дала пощёчину, но она и не против, даже если эта оказалась в физическом плане самой болезненной и беспощадной. Кожу опалило горячим, перед глазами чёрная грудь и длинная шея, под которой будто перекатываются какие-то бугорки, в ушах искорёженный голос, смахивающий на плохо работающее радио — она может поклясться, что улавливает в нём какие-то болезненные, извиняющиеся нотки. Опять. А затем раскатистый рык, мерзкий и влажный хруст. Клыки, жадно впивающиеся в девичье тело, превращают прекрасную нежную кожу в бесформенное слизистое нечто. Острые когти, рвущие плоть. Симфония звуков и ощущений словно слилась в одно, вспыхивая огнём по всему телу. Она поднимает взгляд до самого упора — такое прекрасное звёздное небо над головой, именно сейчас она по праву признаёт его красоту.       Небо заменяет что-то багровое, а потом чернота, и какие-то бессвязные крики следом. Но она рада.       Она сама виновата, что оказалась слишком слабой. Однако даже существо гримм, каким бы странным и отличающимся ото всех оно ни было, умудрилось начать извиняться и забирать эту правду, и непонятно почему и за что.       И всё же... Плохие люди должны получать по заслугам, верно? Вот и она получила.       Ведь Руби заслужила.