notes

Приготовления Юры ко сну всегда напоминали мелодию. Все начиналось с легкого отрывистого звука защелкивающейся дверной задвижки в ванную комнату. Парень всегда закрывался, почти никогда не изменяя себе, только если у него было очень кокетливое настроение и быть одному казалось идеей скучной. Но обычно, когда он обмазывался, втирал и смывал все свои шампуни, бальзамы и крема, посторонним (а именно Никите) вход в комнату был строго противопоказан. После вступления шли медленно раскачивающие пассажи — шорох снимающейся одежды, шелест отодвигаемой шторки и регулирование воды. В их съемной квартире последнее дело было довольно затруднительным, отчего иногда параллельно шуму струи разносились тихие ругательства в сторону ЖКХ, труб, по которым эта вода текла, и Никиты, что на это лишь закатывал глаза. Следом проносился куплет за куплетом, как будто через репризу, — стук баночек от уходовых средств друг о друга, сочетающийся с тихим посвистыванием от их обладателя. Дополняли нотный стан и громкие аккорды другой рукой — непрекращающийся ни на минуту шум воды, по длительности которого уже можно было предположить, сколько денег парочка отдаст за счета в этом месяце. Ах да, Юра же всегда мылся лишь горячей водой, постоянно переключая на еле теплую, ибо «волосы нужно мыть только такой, не то они попортятся, а ты же не хочешь, чтобы твой парень был стремным?». И говорил ли Никита, что ему плевать или, наоборот, убеждал, что пусть этот троглодит моется тогда только прохладной, запотевшее зеркало после такой «мелодии» и пар, что валил как из сауны, свидетельствовали, что Юра будет делать, как он хочет. Короче, как всегда. После дюжины громких тактов начиналось затишье — подводка к кульминации, вступавшей спустя если не часа три, то хотя бы два с половиной. Вода наконец-то выключалась, слышалось неторопливое жужжание электрической щетки, как долговременное нонлегато, переходящее в игру на одной целой ноте. Затем тихое стаккато, — мягкие похлопывания по лицу после нанесения крема для нежной кожи щек, — и скрежет открывающейся дверки шкафчика с взвизгивающим каждый раз звуком несмазанных петель. О, а вот тут-то и крылась кульминация! Она никогда не менялась по звучанию и тембру и была настолько громкой, что хотелось зажимать уши от количества превышенных децибел. — Ты опять брал мой крем для рук, какого черта, придурок?! — Никита тут же замирал, а после аккуратно поправлял наушники, чуть крепче прижимая их к ушам, продолжая скользить взглядам по пробитым насквозь танкам на мониторе. В этот раз конечная нота была чуть дольше и восклицательнее обычного. — Ты хоть знаешь, сколько такой крем стоит в магазине?! Я его и так взял по скидке, но на это ушла бы половина всей твоей зарплаты! — Громкое пыхтение от бойфренда теперь было как назойливый бубнеж, отчего Никита пытался делать вид, что ничего не слышит, но каждое слово, к сожалению, распознавал все громче. Видимо, скоро Юра перейдет на ультразвук и превратится в дельфина. По крайней мере он скалился примерно как они, может даже изредка переходя на кровожадный вид акулы. — Ты специально сейчас меня не слушаешь, опять играя в свои танки, да?! — Обжигающе-теплая рука с длинными пальцами легла на заднюю часть шеи, слегка сжимая. Видимо, за крем уже была прописана смертная казнь удушением. — Дорогуша, может ты наконец обратишь на меня внимание? — уже более мягко проговорил Юра, приближая свое лицо к уху Никиты, который с пущим усердием продолжал клацать кнопки. Видимо, катку ему сегодня закончить не дадут, а вот с жизнью он попрощается быстрее, чем закроет вкладку. — Ну что тебе?.. — с неохотой начал парень, усерднее пялясь в экран, как тут же в кожу на загривке вонзились ухоженные, но такие, блин, острые ногти. Никита зашипел. — Ай, ты че творишь, психованный! — То, что давно надо было сделать с мелкими ворами, которые сначала бубнят, что «крема — так по-пидорски!», а после смачно мажут ими свои огромные лапищи! Ты зачем его взял? — Голос Юры был уже как у змеи — такой же шипящий и сочившийся ядом. Его светлые волосы, качаясь, падали на Никитин лоб, щекоча кожу, а пронзительный взгляд заставлял подумать о срочно понадобившемся завещании. Длинный рукав собственной футболки, сейчас надетой на Юре, мотался туда-сюда перед глазами. — Кто бы говорил, любитель чужих футболок. У тебя что, фетиш на мои вещи?.. — Весь в тебя, любимый! — Юра прищурился, вглядываясь в залегшую глубже морщинку между бровей у своего парня. — Последнее предупреждение! Не перестанешь мазать им свои руки, потом уже будет нечего мазать. Тут же цепкие пальцы разжались, напоследок легонько постучав подушечками по плечу, и исчезли. Никита облегченно выдохнул. Это Юра еще не знал, что у него закончился его шампунь «десять в одном» или сколько там было этих дебильных компонентов химии и волосы Никиты вскоре должны были заблагоухать розами и ванилью.

***

Юра любил странные вещи. Ну как странные. Они были красивы и выглядели на худом высоком теле стильно и даже вычурно, как раз под стиль парня, которого он со всей стойкостью придерживался. Все эти тонкие рубашки, разных длины и кроя штаны, лаковые туфли и модные кроссовки на подошве, сравнимой по высоте с Бурдж-Халифом, не меньше, бесчисленные цепочки, серьги-кольца в давно битые в тату-мастерской уши и целая гора перстней, красовавшихся чуть ли не на каждом пальце обеих рук. И все равно, Юра обожал таскать футболки Никиты. Любил он это неимоверно и без какой-то особой для этого причины, но носил только дома. Видите ли, и не жаркие они, и больше парня в два раза, и принты у них веселые. Конечно, принты с Пивозавром и любым напоминанием, что у Никиты есть друзья, не имеющие понятия, что такое кринж, были очень веселыми, Никита и не спорил, но на Юре это смотрелось слегка… комично. Не в смысле веселости или остроумия, а скорее несуразности и чудачества. Да уж, весь такой мальчик, как с завода корейских айдолов сделанный и в такой «красоте» щеголявший по квартире в каждое раннее утро, с заспанными глазами, растрепанными слегка прядями и чашкой ужасно горького кофе, сваренного в турке (ну конечно, растворимый в доме был также Юрой запрещен). Никита, конечно, молчал и лишь иногда ворчал, что, мол, зачем мои футболки берешь, но потом стушевывался под напряженным взглядом голубых глаз, явно помнящих недосып из-за шума Никитиной Доты в три утра или крошек в постели от чипсов, съеденных, к тому же, без него где-то с неделю назад. Да даже если Никита и вел себя как ленивый паинька, старающийся косячить меньше, чем обычно, каждое утро и до ночи футболки красовались на бойфренде как приклеенные Моментом. Конечно, ближе к тому времени, когда оба приходили после учебы, они оказывались быстро скинуты в силу определенных обстоятельств, решаемых не только на кровати, но иногда и там держались до последнего. Да уж, зацеловывать чужие ребра и проколотые соски, иногда прикусывая в знак кокетства, когда прямо перед глазами маячил очередной принт с явным посылом Никитиного скорого алкоголизма, закусанный белоснежными зубами, или то же безобразие, но пока Юра нависал сверху, придерживая за запястья одной рукой, а второй оглаживая мягкую кожу ног с внешней стороны под Никитино нетерпеливое постанывание. То еще действо. Объяснять же Юра либо не хотел, либо не знал, как. Со всей его врожденной словоохотливостью и любовью к пустой болтовне в эти моменты он мялся и молчал, закусывая губу. Как-то он, конечно, упомянул запах и тепло, исходящие от плотной ткани, но потом перешел на демагогию по поводу того, что «прекращай мыться своим гелем для душа, у тебя волосы и так жесткие, их гладить неприятно, и пахнут они после отвратно», отчего уши Никиты постепенно вяли, с каждой секундой отправляя сознание в режим автопилота. В общем, вопрос с футболками так и остался непонятным, но решенным определенно в пользу Юры.

***

Юра любил горькое. Да, звучит дико, но в этом вопросе он неожиданно не становился милым цветочком-ангелочком, каким пытался казаться, и хлестал эспрессо без единой ложки сахара и молока и абсент по праздникам, даже не глядя в сторону вина. Нет, вино он тоже любил, но горькие нотки на языке чувствовать было чуть более приятно, нежели капли сухого белого или красного полусладкого. Причем говорить об этом он не пытался, уже понимая, что ему никто не поверит. Про Никитины особенности он, кстати, тоже не болтал при других, но оставаясь наедине, стебался постоянно. И что, что Никите больше по душе вишневая Эсса или кусок сладкого, тающего во рту торта? Ему что, из-за его внешности и характера противопоказана эта еда с сахаром в соотношении 50 на 50 ко всему остальному в составе? — Ну это же так по-пидорски! — насмешливо лепетал Юра, язвительно играя бровями и переиначивая любимую Никитину фразу с очередным его глотком яблочного сидра. — Ой, да пошел ты, клоун, — парировал темноволосый, хмурясь и косо глядя на чужой Биттер в продолговатой стеклянной бутылке с мутным и максимально хмельным содержимым внутри. Кстати, такой ритуал и примерно такие реплики слышались каждый вечер пятницы, пока парни сидели на освещенной одним лишь настенным светильником кухне, изредка шаркая старыми табуретками и переплетая пальцы. Временами Юра посылал воздушные поцелуи и строил глазки в знак хорошего настроения под такую уютную, семейную, как им казалось, обстановку перед долгожданными выходными, а Никита лениво улыбался краем губ, фыркая на очередную неловкую выходку блондина. Их разные предпочтения в еде эпизодически пару рассоривали в клочья, но после они оба в обиженном молчании покупали сосисок по скидке в Пятерочке, грели их в микроволновке, ведь плита была лишь зачем-то поставленным на кухню хозяевами антуражем, и кусали с разных сторон одной вилки, так как почти вся посуда стояла немытая еще с прошлого утра. Такая идиллия их вполне устраивала, если и вообще вызывала теплые эмоции удовлетворения в груди. Часто Юра вообще бежал с последней пары в пекарню, видя пришедшее семь минут назад сообщение «купи торт, деньги верну». Денег, разумеется, Никита не возвращал, но уминал очередной наполеон или чизкейк за обе щеки, иногда щурясь от божественного послевкусия, игравшего на языке. А Юра долго возился с каждой порцией, внимательно разглядывая своего довольного парня и порой кладя крохотный кусок в рот. В этом было что-то такое, что так же заставляло улыбаться, дожидаясь нового похода за едой, даже не глядя в собственные финансы, что для бедных студентов уже что-то, да значило.

***

Юра любил танцы. Нет, не именно те, что устраивали в школе сердобольные учителя, смутно представляя, что именно было необходимо спермотоксикозным подросткам, на каждом школьном мероприятии старающихся врубить Моргенштерна или кальянный рэп. Хотя и в этом было свое очарование. И не те, ради которых надо было ехать в клуб, как бы это понятие уже не устарело и не было бы избито до невозможности, постепенно отмирая еще в 2010-е как главный сбор подростков с целью оторваться и куда-либо выплеснуть накопившийся стресс. Сейчас все шлялись по впискам или кальянкам, в крайнем случае отправляясь в бары, а из клубов популярны были только если гейские за неимением альтернатив. И вообще Юру клубная кислота никогда не привлекала, какой бы зажигательной и абстрактно-простой не являлась, а количество людей, набитых в одном помещении, вызывало скорее головную боль, нежели сладостное предвкушение. Толкучки Юра, кстати, тоже не любил, как и музыку неэстетичную, каким бы растяжимым понятием это не являлось. Нет, блондин обожал именно саму идею танцев, их главную задачу — передать что-либо через телодвижения. Что-то мелодичное, может слегка сложное для него самого, но в каком-то смысле поэтичное и даже интимное. По крайней мере с Никитой у них все так и было за нелюбовью последнего дрыгаться и в принципе тратить энергию. Вообще Юра сам танцевать не умел, а учиться для него было делом скучным и заунывным, и распространяться, что он что-то не умеет, парень так же не горел желанием. Оттого танцы были какой-то сокровенной мечтой, горящей где-то на задворках сознания и вырывающихся в слабые моменты. Как-то даже Юра проснулся после сна, главной темой которого были танцы, и молча лежал в темноте в легкой апатии, параллельно слушая тихой Никитино сопение под боком. Изредка его пальцы перебирали чужие непослушные волосы, пока мысли были забиты воспоминаниями о том, как они сами в сновидении кружились в вальсе, одетые с иголочки в костюмы века эдак девятнадцатого и окруженные внимательными взглядами всех собравшихся в богатой зале дворян, тоже облаченных в золото, шелк и меринос. Они держались за руки, которые от волнения у обоих совсем немного дрожали, словно это был их дебютный танец, а сам Юра ощущал, как в груди ошалело пульсирует от окрыленной любви в собственном сердце к своему партнеру. Никита бы смотрел на него цепко, с толикой поддержки где-то на дне расширившихся зрачков, которую бы замечал лишь сам Юра, и порой чуть крепче сжимал его пальцы, которые даже сквозь ткань лайковых перчаток будто бы горели. Как только музыка стихла, они неторопливо поклонились бы друг другу и разошлись в разные концы зала, старательно скрывая пылавшие от смущения щеки. А после встретились на балконе, вставая рядом, плечо к плечу, вдыхали бы вечерний воздух и… На этом сон оборвался, а Юра старательно прорабатывал в голове все те ощущения и эмоции, которые чувствовал сам в этом сне. И он бы сам понимал, как нелепо и неправдоподобно было бы представлять, что они, двое мужчин, танцуют вальс, в девятнадцатом веке, среди огромной кучи людей, но все это было так сладко, так воздушно, так… влюбленно. Так сильно грело тело, разносясь по венам бешеным вихрем. Сам процесс движений, в которые можно было вложить свою любовь, нежность, страсть, был для Юры дорог, оттого и в мыслях всегда представлялся с необычайной заботой и теплотой. Парень знал, что Никита танцевать, в отличие от него самого, умеет, но не танцует. Видите ли, нет у него желания и стремления щеголять своими навыками, и вообще, че Юра к нему пристал. Недотрога, что с него взять. Но ничего, однажды давно и эта Троя пала. В такой обстановке, когда на улице поздний вечер субботы, завтра никуда не нужно нестись со всех ног, а они оба сидят на еле освещенной кухоньке размером метр на метр, даже Никита способен на проявление собственных трепетных чувств. И вот они под Буерак или Электрофорез из динамика Юриного айфона пытаются двигаться, не наступая друг другу на ноги, между мерно гудящим старым холодильником и столом, накрытым старой клеенчатой скатертью с дурацким рисунком огромных роз по всей ткани. Изредка они становятся настолько близко, что смущенно, но не менее весело чмокаются в губы, на ходу оставляя поцелуи еще где-то в уголках рта, на подбородке или щеке. От такого они улыбаются, смотря друг другу в глаза, и у обоих так сладостно щемит сердце, что хочется рассмеяться в голос. Когда звуки пост-панка из телефона начинают бесить тем, насколько они одновременно режут уши и донельзя тихи, пара обоюдно и даже, отчасти, по приколу решает включить радиоприемник, оставленный хозяевами их съемной однокомнатной квартирки на холодильнике. Наверное, прослушивание радио происходит у обоих впервые за много лет, напоминая те времена детства, когда его включали поголовно в любом доме на семейные празднества, усердно настраивая на необходимую станцию с шансоном, чтобы пьяными голосами подпевать ближе к середине застолья. После долгой и неумелой настройки антенны на что-то мало-мальски вменяемое по звучанию они вслушиваются в мелодичные пассажи фортепиано, смутно догадываясь, что попали на какую-то релаксовую волну. Но Юру подхватывает романтичное и беззаботное настроение, и он хватает Никиту за руку с еле слышным «любимый, иди сюда!», прижимаясь к нему всем телом. Его теплые руки ложатся парню на талию, а взгляд любовно пробегается по родным чертам лица: серо-голубым глазам, прямому носу, тонким губам, слегка раскрытым и поблескивающим в свете настенного маленького бра. Больше всего бросаются во внимание слабо зардевшиеся щеки. Если даже Никита покраснел, то что происходит с Юрой с его бледной кожей?.. Никитины руки, чуть более широкие, чем у его парня, смыкаются у него на шее в замочек, а он сам аккуратно утыкается Юре в шею в силу собственного роста, не такого большого по сравнению с бойфрендом. Их макушки разделяет каких-то сантиметров восемь, но в этом импровизированном «медляке», как на лагерных дискотеках из юношества, разница ощущается. Юра может долго скользить руками по Никитиной расслабленной спине (что бывает довольно редко и только с ним), позже возвращаясь обратно на талию и гладя большими пальцами его бока под плотной футболкой. Где-то в середине мелодии Никита по привычке ведет пальцами по загривку бойфренда, переходя одной рукой на затылок и начиная перебирать прямые светлые локоны, мягкие и до безумия ухоженные. Ему нравится делать это с блондином, чувствуя под подушечками его слегка отросшие за время волосы, скользящие сквозь пальцы и опадающие обратно, в прическу. Пока мысли парня где-то далеко, Юра время от времени прижимается к его лбу губами, постепенно обводя ими линию роста темных волос и переходя на виски. Ему приходится чуть пригнуться, чтобы поймать чужие губы, и пара не спеша целуется, не обращая внимания на последние фортепианные аккорды. Где-то между прикосновениями, медленными и спокойными, без капли страсти, лишь с неимоверной нежностью и трепетом, чтобы поймать воздух ртом и продолжить, Юра шепчет и словно приговаривает, какой Никита у него прекрасный, замечательный, хороший. Единственный и любимый. Самый красивый. Обычно Никита бы начал противиться, что, мол, он несет и зачем, но сейчас он может только ловить комплименты краем уха, сосредоточившись скорее на поцелуях, нежели словах. — Я тоже… тебя люблю, — прошептал как в пьяном бреду Никита, снова увлекаемый чужими губами. В голове у Юры не было ни мысли, еле ощутимое потрескивание радио и тихие и отчасти молебные вздохи, скорее Никиты, нежели него самого, перекрывали все, идя на каком-то отдельном уровне. Юра любил танцы. А если они были с Никитой, это было его любимейшим и самым лучшим занятием.

***

Юра любил дождь. Вообще, если признаваться честно, парень не любил ни одно время года. Его не привлекали ни жаркие летние дни, ни зимние стужи, ни тем более осенние листопады и весенние капели. Однако частично все это он и любил, только в своей слегка своеобразной манере. Он мог проникнуться падающими на лицо солнечными лучами, пока брел вдоль речки в летний день, подставляя лицо под тонкие струи воздуха. Или ловить ладонями падающие в поздних сумерках снежинки, прислушиваясь к тишине вокруг. А может и наслаждаться щебетанием птиц среди еще не разросшихся крон деревьев где-то в середине марта, хрустя остатками снега под ногами. И точно блондин любил подставлять лицо под мелкие капли дождя, прикрывая глаза и размышляя, будет ли в середине сентября ливень или все обойдется короткой моросью. Юра обожал дождь, точнее то состояние, в котором он пребывал, попав под него и не захватив с собой зонт. К своему и чужому удивлению, это было то единственное состояние природы, что он любил всегда, хотя обычно самый первый начинал жаловаться на грязные подошвы ботинок в оттепель или крупные испарины на лбу, выступавшие в июльскую жару под палящим солнцем и спертым теплым воздухом. Капли дождя, холодные, иногда даже ледяные, стекали по щекам, пропадая где-то в вороте рубашки. Чаще их стирали тыльной стороной ладони, и тогда они дорожками стекали по кисти, падая на землю. Где-то в душе, возможно, начинал играть внутренний меланхолик. Почему Юра вообще любил сам дождь и то, что следовало перед, во время и за ним, было ему самому понятно не до конца. Возможно, играло роль то, как капли охлаждали всегда горячую кожу, обнадеживая своей напускной прохладой. Может, что-то было в шуме ливней, успокаивающих обычно возбужденное Юрино сознание, местами эксцентричное и постоянно работающее на износ. Слегка посуровевшие облака перед очередной грозой лишь радовали глаза, воспаленные от ранних подъемов и извечного просматривания информации во вкладках смартфона. Так же обычно грозы превращались в беспощадную стихию, при которой можно было остаться дома и заняться своими делами: поболтать с кем-нибудь, попить кофе или порисовать в воодушевленном забытье. Близость, в которой они обычно находились с Никитой, как сейчас, во время сильного дождя, стоя плечом к плечу под навесом закрытого в такое позднее время магазина, тоже имела свой вес. Если бы сейчас они были в фильме, кто-то из них бы курил, а плотные клубы никотинового дыма витали в воздухе, ведь на экране даже в дождь сигарета смогла бы зажечься, и плевать на то, что фильтр сразу бы отсырел и не вспыхнул. Но оба сошлись на мнении, что это не доставляет им никакого удовольствия. Никите — потому что горько и саднит горло, Юре — потому что пропахнет вся одежда, а зубы покроются плотным желтым осадком. Оттого пара стоит посреди пустой улицы ночью, глядя на редкие автомобили, проезжающие мимо и блестящие под тусклым светом фонарей. Они вышли ненадолго прогуляться до магазина, ибо дома словно мышь повесилась, может быть, даже целая их свора. В руке Никиты гремели бутылки и шуршали упаковки, закинутые в пластиковый пакет. Юра отчетливо слышал, как они начинали бренчать еще громче от озноба, изредка проходившегося по Никитиным рукам. Парень вообще ненавидел холод, предусмотрительно и даже не осознавая этого нося теплые вещи, в отличие от Юры, который даже в жуткий дубак одевался так, словно на улице градусов на двадцать теплее. — Тебе холодно? — почему-то шепчет Юра, сильнее прижимаясь к бойфренду плечем. По чужому телу проносится мелкая дрожь, сквозь закрытый рот проносится еле слышный зубной скрежет. — Нет, нормально. Не переживай. А Юра переживает. Он не хочет, чтобы Никите было плохо, пока идет такой дивный дождь, но, видимо, только один он тут такого мнения. По Никитиным глазам видно, как сильно он хочет попасть поскорее домой и закутаться в парочку пледов, предусмотрительно заварив себе чая с тремя, нет, четырьмя ложками сахара. — Ага, как же. Я же вижу, как ты трясешься, — продолжает тихо отвечать Юра, обеспокоенно оборачиваясь к своему парню лицом. Он аккуратно проводит костяшками по чужой мокрой щеке, будто бы таким жестом пытаясь передать ему все тепло своего тела. Выходит плохо, но он очень старателен. — Можешь повернуться немного? — просит блондин, и, не дожидаясь реакции, бережно поворачивает побледневшее от холода лицо к себе обеими руками. Он начинает заботливо тереть кожу большими пальцами, стараясь тем самым хоть как-то согреть ее. В этот раз Никита даже не упирается, как сделал бы обычно, шипя, что «все пялятся на то, как мы милуемся» и прочие стыдливые комментарии с просьбой не брать его за руки или касаться лица в попытке чмокнуть в губы. На щеках не расплываются пунцовые пятна, они, наоборот, бледнеют от непрекращающегося дождя, заполонившего город и собственные уши шумом. Они оба молчат. Это Юра, кстати, считает единственным недостатком ливней. Вместо того, чтобы жить, все словно умирает, и тебе приходится возвращаться к своим мыслям. Это лишь утомляет и добивает, а ты начинаешь потихоньку ненавидеть себя, глядя на капли, неторопливо стекающие по стеклу, и пытаешься прекратить это, заткнув гул мороси песнями в наушниках или липнув к людям. Так Юра всегда несется к Никите, кладет на его бедро голову, прижимаясь щекой, пока тот, прихлебывая сладкий кофе и играя в приставку, ворчит на неожиданные приливы нежности парня. Но он помнит, что блондин до ужаса боится тишины, быть один и насекомых. В дожди два из трех факторов явно затрагиваются, потому позже, в перерывах между катками, в меню загрузок, он массирует успевшему задремать Юре кожу головы ногтями или пропускает пряди его волос меж пальцев. Но это бывает дома, когда они находятся в тепле и спокойствии. А тут улица, хоть и вымершая ненадолго, и ледяной ветер. Юра продолжает касаться щек любимого, теперь просто прикладывая теплые ладони к окоченевшему лицу и иногда переходя на шею с дико пульсирующей жилкой под кожей. Он порывается обнять его, пообещать, что скоро они попадут домой и там Никита сможет лечь под плотное согревающее одеяло, но дождь начинает лить сильнее, перекрывая даже звук собственного дыхания. Блондин касается кончиками пальцев чужих щек, натыкаясь глазами на бескровные Никитины губы. Они белые как Юрина бледная кожа, потому парень нервно цыкает. Переживает он теперь еще сильнее. Юра любит дождь, но только не тогда, когда Никита дрожит от холода, оцепеневшим и задумчивым взглядом смотря мимо него. Юра такого слишком боится.

***

Обычно просыпается Юра где-то в шесть, иногда давая себе вольность и открывая глаза в районе половины седьмого. Делает он это даже не в свое удовольствие, ведь по утрам в голове у парня одна сплошная брань. Просто привычка, дурацкая и превратившаяся в рефлекс по причине ранних подъемов из-за университета. Как собачка Павлова, как только раздается звон будильника на айфоне, он нехотя разлепляет веки и пытается нажать на кнопку отключения звука на экране. И если собаки для эксперимента действовали лишь по сигналу, то Юра вставал даже в свои заслуженные выходные в самую рань, а лечь снова не пытался. Уже сразу понимал, что предыдущие сорок две попытки должны были пополниться новой, закрепляясь очередной засечкой на мысленном счетчике. Однако было в этом что-то приятное — в такое время Никита все еще спал. В отличие от Юры он мог проснуться за пятнадцать минут до пары и попросить тихим голосом «еще пять минут, черт возьми», а после смело завалиться спать обратно. Техникум — не платный факультет университета, тут все держится лишь на собственной мотивации и желании. Как стало уже понятно, у Никиты не было пока ни того, ни другого. Смотреть на спящего Никиту Юра, кстати, обожал. Тот в небытие был невозмутимым, без своего сурового убитого взгляда, и сопел так нарочито спокойно и по-детски безмятежно. Напряженность в спине и плечах постепенно уходила, тем более в теплых объятьях Юры, а волосы окончательно взъерошивались, образуя колтуны. Парень любил ложиться на живот, в отличие от самого Юры, который спал исключительно на боку, часто закидывая руку на Никитину поясницу. В начале так лежать было не очень удобно, но позже оба привыкли и уже не видели в этом особенной проблемы, тем более прижиматься к друг другу было предпочтительнее из-за небольшой кровати. Блондин в очередной раз глядел на бойфренда, уже сидя и откинувшись на спинку постели. Ладонь неспешно растрепала чужие волосы, потом погладила вытянутую руку, мягко проходясь с предплечья на кисть. В отличие от него самого, у Никиты кожа была прохладная, чуть шероховатая от многочисленных родинок и коротких волосков. В районе локтевого сустава тоже была родинка, чуть крупнее остальных, по которой Юра незамедлительно прошелся кончиками пальцев. Он вообще любил трогать Никиту, тем самым выражая свою любовь и получая ее так же взамен. Это был несогласованный обмен, который оба понимали, но не озвучивали. Юра был слишком падок на красивые слова без смысла, а Никита вкладывать определенную мысль в фразы не мог, оттого телесное проявление чувств установилось почти сразу, как они начали встречаться, если не раньше. «Слова высокопарнее действий, но не так ценны и истинны» — как-то подумал Юра, но осек сам себя. Пары по философии давали о себе знать и в рутину, временами превращаясь в короткие высказывания, ненужные ни самому Юре, ни тем более Никите, который на очередную заметку блондина о том, что завтра помимо других предметов философия, лишь уныло вздыхал и по-дедовски ворчал, зачем на его факультете нужна эта «мудреная хрень». Никита резко вздрогнул, отчего Юра встрепенулся. «На часах еще без пятнадцати семь, чего это он, уже просыпается?.. А, нет, он просто повернулся лицом в другую сторону» — отметил в голове парень, склонив голову чуть вбок. Никитина спина все еще мерно поднималась и опускалась, никаких подвижек к скорому пробуждению замечено не было. Взгляд блондина перенесся на чужой загривок. Он тоже был покрыт чередой родинок, а слева сбоку красовались мелкие следы от ногтей. «Видимо, в следующий раз их придется стричь короче» — проносится в голове у задумчиво кусающего губу Юры. Костяшки пальцев коротко, без какого-либо посыла и смысла, касаются царапин, и парень в легкой задумчивости ведет ими по рубцам. Следом он дотрагивается пальцем Никитиной мочки, проводит вверх, по хрящику, прикасается уже двумя пальцами кожи за ухом и почесывает ее ногтями. В это время он думает скорее не о Никите, а о кофе, который должен сварить незамедлительно, и телефоне, который уже, вероятно, взорвался от количества уведомлений, пришедших за ночь. Напоследок Юра оставляет на шее у Никиты быстрый поцелуй, слегка мокрый от влажных губ. Кровать в последний раз прогибается под его весом и скрипит, когда он встает с нее, потягиваясь и разминая закостенелые мышцы. Одна рука на автомате хватает вибрирующий даже сейчас смартфон, выдергивая тот из зарядки, а вторая давит еле слышный зевок, вырвавшийся из горла. Солнечные лучи в очередной раз огибают Юрину фигуру, в последний момент врезаясь в затворяющуюся, тихо и почти невесомо, дверь. Штора слабо шелестит на ветру, проникающем в комнату через приоткрытое окно. Ничто не должно будить Никиту ни в коем случае. Тот не любит ранних подъемов.

***

Метро для Юры создавало то же настроение, что и дождь. Спускаться на эскалаторе, нарочито медленно и словно выжидая что-то, а после стоять на станции, вдыхая прохладный воздух, было намного приятнее толкучки в автобусе или тряски в трамвае. Денег на такси тем более не было, оттого метро было самым лучшим вариантом. Высокие потолки, что словно создавали беспросветные черные порталы над головами ожидающих в подземке людей, которые желали лишь забиться в вагон и тем самым скрыться от тьмы в слепящем свете встроенных ламп. Колонны, уходящие ввысь, и названия станций, позолоченными буквами вмонтированные в стену, обложенную кафельными плитами. Сильные, сносящие все на своем пути потоки ветра от проносящегося мимо состава, и яркие огни, впечатывающиеся в стену перед тем, как главный вагон вылетит из темноты туннеля. Мягкие покачивания внутри поезда, проносящегося во мгле, перед тем, как вынырнуть на очередную платформу. Юра любил метро. Здесь всегда было бесшумно, более-менее свободно (не так битком, как в тех же Москве или Питере) и апатично. Да, именно апатично, словно все находятся в своих вакуумах, то засыпая, то уставившись в непроглядный мрак по ту сторону стекла. В такой тишине казалось, что слышишь и собственное дыхание, и кровь, струящуюся по венам, отдающуюся в артерии и капилляры. Почему-то глаза начинало жечь, а пальцы — покалывать, горло автоматически пересыхало, как и губы. Все, что ты мог делать, это глубоко дышать носом и глядеть в одну точку, эпизодически оживая, и после проверки, проехал ли ты свою станцию или сегодня — счастливчик и смог все проконтролировать, застыть в той же позиции, что и секунду назад. Никита сразу надевал наушники и облокачивался затылком о стену. В метро его всегда клонило в сон, потому часто он просто прикрывал веки, прижимая к себе рюкзак и иногда теребя пальцами бегунок молнии. Временами его ресницы вздрагивали, он открывал глаза, вяло смотрел на табло с нумерацией станций, понимал, что им выходить нескоро, и вновь дремал. Юра, за неимением постоянного интернета, так как под землей сеть ловила намного хуже, если вообще не ловила, просто сидел рядом с Никитой, прижавшись к нему плечом и пытаясь увлечь себя просматриванием смартфонного меню. Выходило не очень, потому он направлял глаза в окно, наблюдая за мельтешащей темнотой снаружи, и расфокусировывал взгляд. В голове была пустота, вообще ни одной мысли, а если они и появлялись, Юра мигом выкидывал их из сознания. «Лучше вообще не думать ни о чем, нежели купаться в том, о чем не мог подумать раньше» — размышлял парень и с усмешкой продолжал безучастно хлопать ресницами, находясь явно не здесь. Иногда, когда в вагоне людей почти не было или пара сидела где-нибудь в углу, где их обоих видно было не так явно, Никита, перед тем, как прикрыть глаза, позволял себе положить ладонь Юре на ногу. Это было небрежным жестом, не значащим что-либо стоящее, а рука просто лежала на чужом бедре, ни сжимая его, ни водя пальцами по ткани штанов. Нет, просто прикосновение, как если бы парень положил руку на тот же рюкзак или обивку сидения рядом. Но Юра от такого жеста почему-то таял и в легкой дремоте, расслабленной и воздушной, сидел рядом и иногда улыбался своим мыслям, которые вконец обуревали его голову. Часто, когда время их первой пары совпадало, они ехали вместе. Утром все так же были сонными, будто могли тут же свалиться на пол от желания вздремнуть лишние минут десять, оттого замечать какие-то мелкие детали не хотели. В такие моменты Юра мог схватить спящего Никиту за руку, крепко сжимая ее всю поездку, либо они сидели в одних наушниках на двоих и слушали что-то максимально нейтральное, ставя музыку скорее не для вслушивания в слова и поиска глубинного смысла, а просто фонового звука, отличающегося от скрежета колес поезда и гула деталей в механизме вагона. Однако, когда вагон был заполнен, что случалось под конец их прогулок, ближе к вечеру, а толкучка в вагонах была неописуемая, они вставали с самого краю, забившись в уголок. Никита всегда опирался спиной о стену, дремав уже стоя, а Юра, нависая над ним в силу своего бо́льшего роста, бережно поддерживал парня в случае тряски состава, параллельно копаясь в телефоне. Получался какой-то недо-кабедон, который Никиту бы взбесил, если они бы находились в любом другом месте, но они стояли в метро, где юноша всегда спал, оттого искать силы для сопротивления у него не получалось. Почему-то именно в полутемном вагоне желание брыкаться от таких вещей у Никиты пропадало начисто, и он спокойно, словно так все и должно быть, стоял, дыша Юре в плечо и временами, когда дремать уже не хотелось (то есть редко), рассматривал его одежду, до которой мог дотянуться взглядом, и лицо, никогда не смотря прямо бойфренду в глаза. Юре нравилось метро за одухотворенную немую атмосферу, а Никите — за безучастность и неподвижность.

***

Вписки для Юры были одним из основных источников коммуникации. Парень любил общаться, по своей натуре являясь болтуном до пустых и неважных тем, которые могли ограничиваться размышлениями и бренности бытия и мелкими сплетнями. Часто он сам себя осаждал во время таких перебросов репликами, не имеющими в себе ни единой глубокой подоплеки, но ничего поделать не мог. Слова сами рвались из горла, как только он усаживался на диван и видел перед собой ожидающую публику. Диваны, кстати, часто были прокурены, а собеседники — пьяны. Такова уж сущность вписок. Да, Юру частенько звали на такие сборища, чтобы потусить вместе и выпить, чему блондин даже был рад, ведь компаний для общения он желал и как мотылек на огонь несся на очередной сбор, лишь бы даже с кем-нибудь вовсе не заинтересованным поговорить о погоде или чем-то таком же глупом. Однако ходить одному было не так весело, и Юра всегда брал Никиту, что последнего радовало не особо. И хоть эта компания, предлагающая собраться в очередной раз на квартире, была у парней общей и являлась давними знакомыми, с которыми хотя бы выпивать было не так уныло, напрягало это отчасти не меньше. Слишком уж разные интересы становились, но по былой привычке «дружить» и поддерживать связь, тем более общаться, Юра соглашался на все, автоматически приплетая и своего бойфренда, тайного для всей этой попойки. «Пидоров» тут, к сожалению, не жаловали. Никита всегда садился, вяло отхлебывая из бутылки, под темным стеклом которой бултыхалось обычно пиво, ведь пить что-то более горькое у парня не выходило, что он тоже тщательно скрывал. Сладенькое распивать в таких компаниях не имелось возможности все по той же причине гейства, а жаль. Никита всегда откидывался на мягкую спинку софы, слегка раздвинув ноги, и просто следил за происходящим, стараясь не всматриваться во что-то конкретное. От прокуренного воздуха слезились глаза, и лишний клуб дыма пронесся прямо перед лицом, отчего Никита слегка поводил рукой перед собой, отводя от себя очередную порцию кальянного смога. Но сквозь него он вдруг четко различил светлую Юрину голову, чей обладатель находился в другом конце комнаты и живо рассказывал что-то в шумной компании, сидящей вокруг него, при этом ярко жестикулируя и изредка повышая голос. Никита внимательно следил за изменяющимся лицом блондина, тонкими губами, прятавшими в себе ухмылку, изогнутыми линиями бровей, глазами, бегающими от одного собеседника к другому. Почему-то захотелось сильно прикурить, хотя парень категорически далеко держался от сигарет, но музыка так сильно давила на уши, мысли мутнели от алкоголя, как комната в сизом тумане от дыма, а перед глазами плыл светлый любимый образ… — Дайте тоже, — охрипшим голосом вырвалось изо рта, чего сам Никита не ожидал, но обернулся к сидящим друзьям неподалеку. Один из них всех, уже находившихся в кайфе от дыма, пропитавших их одежду и легкие, протянул мундштук, и горло тут же заполнил сладкий и одновременно горький вкус пара. Юноша закашлялся, выдыхая мутные клубы, а голова непроизвольно откинулась на спинку дивана, веки начали слипаться. Все-таки атмосфера вписок Никиту дико пьянила. Над ухом раздались шаги, которые парень разобрал даже сквозь вопящую музыку из колонок. Чья-то горячая рука растрепала волосы. — Никит, ты как? — Юрин голос в ухо хмелил еще больше. Его пальцы легко сжались на плече. — Тебе плохо? Изо рта вырвались остатки кальянного дыма вместе с оглушительным кашлем, и парень согнулся от раздирающих стенки горла ощущений, чуть ли не выплевывая последний вздох. Дышать было словно нечем. За руку потянули. Сквозь пелену проносились Юрины слова о том, что они отойдут и попозже вернутся, а то Никите необходимо подышать свежим воздухом. После парня потянули в другую комнату, к балкону. Громкий стук закрывающейся двери лоджии резанул по голове, ударив словно набатом. — Ты курил? — Обеспокоенное Юрино лицо оказалось прямо перед Никитиным, а горячие пальцы пробежались по побледневшим щекам. — Тебе же не нравится это делать, тем более кальян… — Все норм, — смог выдавить Никита, стараясь стоять ровно. Почему-то холодный вечерний воздух на одиннадцатом этаже не трезвил. — Просто решил попробовать. — Окей, как знаешь, — сочувственно выдохнул Юра и отодвинулся, опираясь на балконную перегородку, уставившись куда-то вдаль, в темнеющее небо. Его волосы слабо теребил ветер, на такой высоте вполне ожидаемый, а пальцы сомкнулись в замок, лежа на перилах. Никита устроился рядом, полной грудью вдыхая бодрящие потоки воздуха через нос, временами чувствуя рвотные позывы. Мутило парня знатно. В какой-то момент он просто облокотился о Юру, соприкасаясь с ним боками. Блондин удивленно взглянул на него, будто вопрошая, понимает ли он, что творит, вдруг их заметят и как это объяснять потом, но Никита потерся щекой о его шею, а после затих. Он пытался протрезветь, но с Юрой рядом это выходило не так успешно, как хотелось бы. Тишина не давила. Хоть Юра бежал на вписки, чтобы только поболтать и увидеться с людьми, с Никитой молчание не тяготило. Оно было скорее более понимающим, говорящим больше необходимых слов, нежели сами слова, так что они стояли молча, не пытаясь прерывать момента. — Я помню, мы с тобой первый раз на вписке поцеловались, — пробормотал вдруг Никита, все еще стоя с закрытыми глазами. На обычное смущение сил не хватало, мысли не формулировались нормально из-за количества выпитого алкоголя, и только связные реплики, редко выдавливаемые изо рта, удавались более-менее благополучно. — Это был мой первый поцелуй, и мне так тогда понравилось, ты не представляешь… Юра слушал, затаив дыхание. На такие откровения Никиту подбить было невозможно ни под каким предлогом, однако, когда тот напивался, слова лились рекой, и он становился похож на Юру, болтая обо всем на свете. Это, несомненно, грело душу, а щеки почему-то зарделись. Да уж, вот и слушай теперь впечатления своего парня на тему их первого поцелуя. — Я тогда подумал, что творю реально какую-то херню… С парнем целуюсь, понимаешь? Думал, что будет противно, когда играли в эту чертову бутылочку на поцелуи, а ты мне выпал… А потом стало почему-то так хорошо, так тепло, что отрываться не хотелось. Я так долго думал, не представляешь, не мог понять, че со мной, а это все ты со своими губами… такими, эм… как их… горячими, во! Да-да, ты всегда такой обжигающий, а это так кайфово, просто кошмар… Я тащусь от того, что мой любимый… — В этот момент Никита замолк, а после громко закашлялся. После приступа слова из него таким фонтаном больше не перли. Юрино лицо все еще горело. Он точно представлял, о чем говорит его парень. Этот поцелуй тоже был его первым. Юра любил вписки за их откровения.

***

Сидеть вечерами в единственной комнате в их съемной квартирке, — спальне, — и перебирать вещи в шкафу, старые или новые, купленные сравнительно недавно, Юре нравилось до безобразия. Он мог хоть каждый день сортировать эти стопки с одеждой, что позволял извечный источник бардака в их обители — Никита. Юра бережно перекладывал их с места на место, складывая с каждым разом все идеальнее. Видимо, вскоре к сложенным друг на друга футболкам, джинсам и носкам просто обязан был спуститься сам Бог и благословить это место, ибо таких аккуратности и безупречности даже в святых местах нет. Но, как говорится, на каждого Иисуса есть свой Сатана, а на каждую ровную стопку кофт — своя неровная куча тех же самых кофт, только помятых донельзя и больше напоминающих половые тряпки, нежели предметы гардероба. Однако, Юра все равно продолжал стоять перед шкафом по нескольку часов, ругаясь на Никиту и плюясь желчью на его любовь к чистоте, и складывать брюки ровно, по отглаженной им же самим стрелке. Иногда почти всегда приходилось еще убирать ту или иную, повешенную Никитой на спинку стула, с легкой рукой и таким же легким сердцем, вещь, прибавляя к багажу упреков еще вагон и маленькую тележку. Одновременно Юра любил и мерять те же самые вещи. Примерять на себя то яркие футболки с джинсами-скинни, то белоснежные рубашки, заправленные в штаны из вискозной легкой ткани. Можно было бы добавить ко всему этому пояс с блестящей на свету пряжкой или расслабленно-повязанный галстук. А потом выбрать кеды или лакированные туфли, не спеша зашнуровывая их до идеально сделанного бантика у основания и отмыв всю уличную пыль с боков… Пока Юра решал, что же надеть завтра на очередную пару, Никита всегда сидел рядом. И ладно бы, если это было по собственному желанию, но, видите ли, Юре нужна была публика, поддакивающая новым модным решениям, оттого приходилось терпеть и максимум отвлекаться на галдящие звуки игры на телефоне, старом, с поцарапанной крышкой и треснувшим в углу стеклом. Все-таки очередная катка желала быть пройденной. — Ты меня хоть слушаешь? — сквозь пелену донесся голос бойфренда. Никита тут же, словно по команде, но отчасти неохотно поднял глаза. Юра стоял в застегнутой рубашке и в домашних штанах, с легким скептицизмом разглядывая висящие на обеих руках свитера. — Я тебя уже третий раз спрашиваю, какой из этих пуловеров мне надеть завтра: бледно-васильковый или тыквенный? А то холодает. «Какой-какой…? Васильковый? Тыквенный? Может, голубой и оранжевый?» — размышлял в голове Никита, но вслух сказал лишь коротко: — Тот, что справа. — Окей, значит этот. Спасибо, я, в принципе, так же думал, — пробормотал уже скорее для себя, нежели для Никиты, блондин и вновь повернулся к шкафу лицом, перебирая одежду на вешалках. По комнате разносились лишь шорох передвигаемой ткани и звуки из смартфонного динамика. Никита уже выдохнул, подумав, что сегодняшний сеанс «скажи правильно, что мне пойдет, либо тебе же хуже» окончен, но следом донеслось: — А брюки какие? — Господи, да плевать мне, какие на тебе брюки, Юр! Ты во всем выглядишь замечательно, — воскликнул Никита и сразу осекся. На него неожиданно с глубокой растерянностью смотрели, не ожидав такого резкого ответа вперемешку с похвалой. Метод кнута и пряника, емае. — Правда? — Правда-правда, — в конечном итоге выдохнул тихо, почти не слышно Никита, глядя Юре прямо в глаза. В голосе прослеживались тонкие извиняющиеся нотки, выражающиеся лишь во взгляде, цепком и установленном ровно на Юрином лице. Почему-то настроение у того резко поднялось. — Спасибо, — повторно отозвался парень, наклоняя голову набок. На лице непроизвольно расцветала довольная ухмылка, как после любого момента, проведенного с Никитой наедине. Почему-то именно с ним, даже несмотря на все ссоры и конфликты, решаемые на удивление быстро, было комфортно и как-то… слишком даже хорошо? Уютно так, по-родному. Ноги понесли в сторону кровати, ладони бережно огладили чужие щеки, а сам Юра напоследок лаконично чмокнул юношу в губы. — В благодарность. Чужие крепкие руки пробежались по бокам, останавливаясь на талии. Юра прерывисто вздохнул. Рубашка и так уже была расстегнута наполовину, и Никитины пальцы начали будто нарочито медленно высвобождать каждую пуговицу, устремляя взгляд лишь на свои руки. По затылку пробежалась стая сильных мурашек. Юра сам нагнулся за поцелуем, прикрывая глаза, чувствуя, как рубашка была одним движением сдернута с обеих рук, а после упала на пол с коротким бряцаньем застежек о паркетный пол. Никите тоже было как нельзя лучше ощущать собственные пальцы, зарывающиеся в ухоженные светлые вихры, жар Юриного тела, передающийся через прикасающиеся к шее ладони, его губы, требовательно, до боли сминающие, ряд зубов, по которым пробегался язык и которые изредка покусывали Никитину нижнюю губу. Много чувств, посреди которых из горла доносились сиплые вздохи и какие-то непонятные им обоим слова, произносимые так же двумя одновременно, больше напоминающие извечно прерывающееся бормотание и настойчивый шепот, полный любви и обожания. Так вот заканчивать уборку в шкафу Юре тоже нравилось, отчасти даже больше.

***

Юра ненавидел одиночество. Во всех его проявлениях оно ему претило и было глубоко отвратительным чувством. Иногда парень замечал за собой, что в те времена, когда он находится один в пустой квартире, пока Никита на парах или подработке, голову словно сдавливали тиски, а в мыслях возникала пустота, заполняемая только несоизмеримой тревожностью. И на самом деле Юру это заботило, и даже сильно, но моментов, когда он был один, к счастью, со временем становилось все меньше. Почти всегда рядом был Никита, и как бы это не звучало дико, даже его маты и танчики были лучше той тишины. Было замечательно в районе двенадцати ночи слышать Никитино бормотание под треск из старых наушников, когда сам Юра лежал в кровати в метре от парня и пристально разглядывал тускло освещенный только светом от экрана компьютера мужской профиль. Конечно же у них всегда происходило так, что блондин ложился спать раньше, но перед сном мог деланно повозмущаться по поводу шума из динамиков и переговоров в весьма невежливой форме Никиты с его сокомандниками, а также поглазеть на то, как он изредка с задумчивостью наклоняет голову вбок, закусывая внутреннюю сторону щеки, или проводит ладонями по лицу, смахивая легкую дремоту и напряжение в глазах… В общем, совсем даже не бесяче было засыпать под эти фырканья и тихие ругательства, как бы Юра не возникал. Но иногда происходили такие побочные ситуации, в которых Юра терялся. Нет, он конечно был парнем самоуверенным настолько, что любого бы переплюнул в семидесяти процентах из ста, но эта дурацкая тревога и первая стадия паники… все катили в одно место. И в начале все было нормально, когда Юра в очередной раз прикинулся, что спит, чтобы Никита не заподозрил его ночные односторонние гляделки. И тогда, когда гул компьютера затих, а медленные шаги донеслись совсем неподалеку, а после щеку опалило теплом чужого дыхания и легким нежным поцелуем в висок. И даже когда через секунд тридцать входная дверь хлопнула, а в замке послышался скрежет проворачиваемого ключа. В двенадцать ночи. Когда Никита куда-то вышел. Не предупредив Юру и еще закрыв дверь на замок. Парень открыл глаза и медленно привстал на локтях. Зрачки сразу вперились в темный проем двери из спальни в гостиную, как-то запоздало и лениво пробежавшись по очертаниям мебели. В груди что-то заныло. «И куда он ушел?» — горело в мыслях огромными красными буквами, возможно даже с несколькими восклицательными знаками, тысячью подчеркиваний и нервными обводками надписи в кружок ручкой. Юноша устало выдохнул и оперся спиной о спинку кровати. В плечах почувствовалось напряжение, а на шее оторопело забилась жилка. В голове рядом с надписью поселились любопытство и немые вопросы. «Да он сейчас вернется, может вышел в магазин, купить чего-нибудь, он часто так делает», — продолжал размышлять Юра, стараясь себя успокоить. Душевное равновесие не шло, в отличие от назойливого стука напольных часов на стене. Юра резко поймал себя на мысли, что настойчиво продолжает глядеть в темноту, нервно покусывая кончик большого пальца. Раньше при малейшем беспокойстве он грыз ногти или кусал кожу вокруг, оттого вскоре постарался отойти от этой вредной привычки. И как бы Никита не уверял, что у всех свои тараканы и этот никому не вредит («и вообще, хватит бить себя по рукам за каждый укус, ты дурак, что ли?»), именно он почему-то сейчас тихо вышел из квартиры глубокой ночью. В груди все еще зияла пустота. Спустя три минуты дверь вновь не хлопнула, как бы ей и подобало, и даже через пять или семь. Даже когда их перевалило за девять. Когда добилась ровно десятка, Юрины виски заныли болью, потому он постарался лихорадочно их помассировать, не моргая. Выходило не очень, а в горле пересохло. Напряжение плавно перетекало в тревогу и легкую панику. «Где его вообще носит?!» — думал и думал Юра, закусывая губу и мечась глазами по комнате. Почему-то сил не хватило даже сбросить с ног одеяло, настолько отяжелел рассудок, а руки не слушались. Судорожной дрожью окатило тело. Когда прошла уже треть часа, Юра прикрыл веки. Если бы он попытался снова распахнуть глаза, все бы перед ними завертелось в хаотичной карусели темных образов, при этом он сам бы не смог сдвинуться с места, а потому терялся бы в этой кутерьме, проваливаясь в ее глубь, и летел бы, летел… И дыхание бы перехватило, стиснулось бы невидимой рукой, царапая кожу острыми когтями, попадая не только по артериям, но и по душевным сплетениям, рассыпая их в пепел огненным касанием. Было ощутимо жарко, будто в лихорадке, бреду, кошмаре, поедающем плоть мазок за мазком. Из стороны в сторону вело бешено. И надо отдать должное, что он спрятал лицо в ладонях, уперев их в согнутые колени, и пытался просто дышать, размеренно и настойчиво, борясь за каждый глоток раскаленного до предела воздуха. Из-за этого получать кислород уже как-то не хотелось, но остатки сознания выводили, вынуждая делать вдохи и выдохи, обдавая горячим дыханием кожу. Давно у него не было панических атак. Они случались, но настолько редко, что пересчитать можно было по пальцам обеих рук. И вроде бы сам Юра понимал, с чем они связаны, но пытался абстрагироваться и забывать, очень редко анализируя собственные эмоции, сосредоточенные на борьбе с одиночеством и только закидываясь глицином (на всякий случай). И плевать, ведь он всегда в компаниях, он не один, он не должен этого ощущать. Рядом с ним же Никита. Так почему же его сейчас нет? — Эй? Ты чего?! Юр! — Ледяные пальцы сомкнулись на предплечье, слегка грубо и взволнованно. Поднять голову Юра не смог, лишь что-то пробормотал, сипло выдыхая сквозь зубы. За него это сделали Никитины руки, обхватившие за плечи и крепко стиснувшие в объятьях. Из ноющего жара Юру словно погрузили в холод ночной улицы, а знакомый запах дезодоранта и стирального порошка, донесшийся от чужой толстовки, вывел из оцепенения. Только сейчас блондин ощутил дикий озноб, несшийся по всему телу, крупную дрожь, от которой стучали зубы, и хрип, вырывающийся из распахнутого рта. Округленные донельзя глаза застыли на стене напротив, а руки неловко сомкнулись на широкой спине Никиты. Стало чуть менее кошмарно. — Ты г-где б-был…? — сквозь собственный зубной скрежет и заплетающийся язык промямлил Юра. Грудь перестала лихорадочно вздыматься, а виски отпустило. Видимо, тут не обойтись без глицина, а может и чего покрепче. — Да приятель из техникума, он тут живет неподалеку, позвонил, попросил прийти и сбросил трубку. Я сначала хотел послать его нахер, но совесть бы заела, у него еще и голос был какой-то не такой, поэтому помчался быстрее, — бессвязно и сплошным потоком начал бормотать Никита, мертвой хваткой сжимая ткань футболки на спине бойфренда пальцами. Было слышно в его голосе неприкрытые тревогу и ужас. — А этот придурок набухался там с друзьями, меня звал с порога, а потом блеванул. Я его уже тогда точно послал и пошел обратно. Повисло молчание. Часы все еще тикали, громко и методично. — И вообще, че за приколы, Юр? Объяснишь?! — на несколько децибел выше и грубо воскликнул Никита, переходя на подобие крика и, что удивительно, не скрывая собственный страх. — Ты че тут такого делал, что до такого себя довел, а?! Ты представляешь, как я испугался?! Я подумал, что ты прям здесь сейчас и помрешь, да еще в темноте и с этими хрипами дебильными! Это, блин… — В этот момент поток слов у парня, видимо, закончился, и тот смолк. Он беспокойно пронесся глазами по Юриному ошалелому лицу, дыша так, словно пробежал марафон, да еще и не один, а следом, закрыв глаза, помассировал веки ладонями и вновь посмотрел на Юру, внимательно и беспокойно. — Прости, что накричал… Но просто я тебя увидел в таком состоянии и чуть не обосрался на месте, господи. Ты чуть реально не откинулся тут! Давно у тебя это…? Юра боялся одиночества. Но с Никитой страх постепенно уходил, даже если потом у них бы состоялось подобие серьезного разговора, для их отношений непривычного и редкого и постепенно перешедшего в бессмысленную болтовню в полпервого ночи, где они бы лежали на кровати в обнимку, оба закрыв глаза.

***

Юра обожал сюрпризы. Те, при которых у людей округлялись глаза, а рот непроизвольно раскрывался. Нравилось, что он мог шокировать прохожих своих внешним видом и знакомых — своими действиями. Резкая смена прически или покупка новой необычной рубашки вызывали нереальный кайф, отдающийся в груди приятным теплом, а реакция людей побуждала давить довольную улыбку. И нет, ждать начала следующей недели, чтобы только тогда, в понедельник, показать друзьям обновленную стрижку, или личной встречи с преднамеренным наведением интриги ради эпатажной новости из своей жизни, вызывающей у остальных восторг либо потрясение, было не сложно даже с Юриным болтливым нравом. Ведь это работало на его собственную гордость за себя и свою «таинственную и очаровательную» натуру, а это того стоило, верно же? И нет, юноше не было стыдно за такое поведение. Это нормально для людей, тем более желающих получить похвалу, а таких каждый второй, если не первый. Все человечество работает на ублажение своих внутренних демонов посредством восхваления другими, и это обыденно и понятно как мир, а те, кто осуждает такую позицию, сами иногда просто хотят получить дифирамбы своим «умным, уверенным в себе и не таким, как все» естеством. Таковыми не являются все поголовно, но добренький такой процент, тянущий чашу весов вниз, вполне доберется. А препираться не получиться, ведь все зеркально ясно, так как существуют долбанный человеческий фактор, а люди — не идиоты. Готовить сюрпризы к Дням Рождениям было для Юры пиком такого слова, как неожиданность. Для этого существовали определенные причины: это был особый день, на который можно было спустить все свои время и креатив, и обычно такие непредвиденные праздники устраивались исключительно для Никиты. Только ради него пять часов подряд резались разноцветные буковки из журналов и газет, собранных по всему дому, для склеивания их на картонке в надпись: «С праздником! Люблю тебя!» и нарисованным от руки сердечком на конце. Исключительно ради него писались стихи с нелепыми формулировками или создавались памятные альбомы с многочисленными фотографиями, иногда в плохом качестве и сделанные наспех, с пометками и стикерами. Ради Никиты надувались тридцать шариков кряду, кочующие по квартире оставшийся если не месяц, то хотя бы несколько недель, после лопаясь поочередно с оглушающим треском. Как-то раз Юра даже пытался записать песню на смартфонный диктофон, с дурацкими шумами на заднем фоне и иногда забыванием некоторых слов, что Никиту позабавило, и он даже поржал (однако потом перекинул себе на телефон и сохранил в отдельную папку). И приятно парню было, хотя главного замысла, что песня на английском полностью совпадала по смыслу с их взаимоотношениями, он не узнал и не понял. Но не это же главное? Каждое десятое число февраля для Никиты был приготовлен особый день от покупки его любимых сладостей до похода куда-нибудь в середине дня для устраивания основного сюрприза, а вечером — до простого лежания под теплым одеялом в обнимку и просмотра любимых Никитиных аниме в прикуску с огромным, приторным до невозможности и скрипящим на зубах от сахара тортом. Конечно же ближе к позднему вечеру Юра пел Никите песенку «С Днем Рождения тебя!», прямиком совпадающую по хронометражу с его появлением на свет, от чего парень всегда чуть ли не плевался, но с затаенной улыбкой слушал Юрин тихий голос, слегка дрожащий и старающийся выпеть каждую ноту даже такой простейшей композиции. Долгий нежный поцелуй в конце в знак благодарности Юре доставался просто так, как ответный подарок. День заканчивался тогда, когда они лежали в темноте, переплетаясь руками и ногами, слабо, но спокойно и так привычно обмениваясь поцелуями и болтая шепотом о всякой ерунде. Они никогда не говорили о насущных проблемах, а вспоминали о них лишь на следующее утро, когда очарование праздника испарялось и начинался обычный день в жизни обычных людей. В продолжение разговора о сюрпризах: все изменения в начале должен был прочувствовать на себе Никита, и лишь после — все остальные. Именно ему первому писалось в личке Телеграмма о купленных на распродаже клетчатых штанах, засекреченных особой «ты обалдеешь, когда увидишь, что я купил» фразой. Парень первый посвящался в суть скандала с «профессором на факультете, которым меня уже доконал, и я все ему высказал, и слава богу!» и последующие сообщения о вызове к ректору и угрозах отчисления за неподобающее поведение. Фото, выставляемые в Инсту с хэштегом «неожиданно» и «сюрприз», Никита так же был словно вынужден увидеть первым, по крайней мере это не было ему в тягость. Если Юра счастлив, то он хотя бы не компостирует тебе мозги, а это уже прогресс для близкого с ним общения. Рояль в кустах, кот в мешке или Юра перед дверьми его техникума (если по-простому) тоже было своего рода внезапностью. Он почти никогда не предупреждал о своих резких позывах прийти к парню и встретить его после учебы. Часто бывало так, что посреди пары он писал бойфренду что-то типа: «Угадай, кто стоит за дверью твоей аудитории ;)», пропущенный на входе в силу своего природного магнетизма перед доброй тетенькой-охранницей. И тогда Никита самый первый выбегал из кабинета с целью вытолкать Юру из здания и повести на остановку, чтобы «не шататься тут, и вообще, че ты пришел, у тебя своих дел нет, что ли». А дел реально не оказывалось либо они отменялись в силу неожиданного порыва увидеть своего благоверного, и потому они ехали в еще не забитом автобусе, стоя напротив друг друга, слегка покачиваясь от быстрой езды и перебрасываясь внимательными взглядами. Никита только поправлял сползающую лямку рюкзака и, изредка отрываясь от вида за окном, вглядывался в Юрино лицо исподлобья и как-то даже облегченно вздыхал. Все же он любил эту особенность Юры, но знать парню это было не обязательно.

***

Все думали, что Юра был создан из одних эмоций. Про Никиту же казалось, что они в нем практически отсутствуют. Но Никита тонул в них. Его словно подхватывал водоворот чувств, кружил в неописуемом пируэте, лихо подбрасывал на всех ощущениях, как на огромных ухабах, и вел дальше. Парень не успевал и слова вымолвить, когда сердце проваливалось куда-то вниз либо в груди разливалось тягучим сиропом тепло. В висках стучало от волнения, костяшки чесались от злости, ноги отнимались от страха. И Никита переживал все это, как снежный ком, сносящий всю душу на пути в пропасть, однако на лице ничего видно не было. По крайней мере, когда он был не рядом с Юрой. Никита старался сдержать все в голове, в собственных мыслях, похожих на целый мегаполис со своими светлыми аллеями и темными закоулками. И мысленный свет: яркий от ламп в парке, к которому глаза кое-как пытаются привыкнуть, или тусклый в подворотне, перемешанный с прохладным ночным воздухом, — все они не выходили дальше своей черепной коробки, сокрытые стенами из мышц и костей. Хотя около Юры почему-то красный оттенок щек либо крупные капли пота проступали, как первые ростки травы ранней весной сквозь голую землю. Их было невозможно скрыть ни тающим моментально снегом, ни следом сапога, затаптывающим побеги, — все эмоции появлялись на лице мгновенно. И напряженное почесывание кожи на предплечье при тревоге и смятении, и румянец от удовольствия во время долгих поцелуев и чужих поглаживаний живота под футболкой, и вырисовывающиеся нити вен при негодовании и раздражении, — все это. Теперь уже Никита представлял собой комок чувств, глушащихся даже перед Юрой методом привычки, еще с детства вколоченной в него грубо, словно гвоздями, прорывая тело насквозь. И когда хотелось кричать от переизбытка эмоций, сделать что-то, чтобы показать собственное отношение к чему-либо, не поддельное, не скрытое маской безразличия, Никита молчал и будто бы глядел на свое бездействие со стороны. Сил хватало лишь на то, чтобы сглотнуть подступившую к горлу слюну да смотреть на бурную реакцию Юры, когда тот выглядел расстроенным и огорченным, злым и ядовитым, доброжелательным и веселым, нежным и готовым приласкать в любую минуту. И до потери пульса хотелось тогда не иметь тех штырей между костями, держащих в узде, заставляющих вести себя скованно и зажато. Избавиться от всех оков, в которые был заперт насильно, и просто смеяться от всей души, плакать навзрыд, кричать, сдирая глотку. Быть человеком, готовым в любой момент показать свои истинные страхи, переживания, упоение чем-то, остервенение, пылкость и энтузиазм. И все содержимое души плескалось под прозрачным стеклом, точно его не было, и не вырывалось за пределы, не разбивало невесомую гладь своей силой, не крушило людей по ту сторону своей мощью, нет. Оно плескалось безудержно внутри, но как голодный зверь билось о железные прутья и не могло выползти наружу, пробраться через клетку. Ты бесчувственный. Ты просто бревно, не имеющее эмоций. Ты придурок, что лишь и может показывать свою равнодушие и безразличие. Никита знал. Он правда понимал, что не может справиться с собой и своим нравом, своим характером, сколоченным всухую, не задумываясь о нем самом, так, как было необходимо вне зависимости от его желаний. Но когда он обнимал Юру ночью в кровати, чувствовал его теплые руки, его спокойное дыхание, иногда тело прошибало так, что хотелось выбежать из комнаты, чтобы не показывать ему свою слабость, свою зависимость от него, и просто сесть на холодный кафельный пол в ванной и сжаться, спрятать лицо. В голове билось лишь тупое желание содрать с себя кожу, сломать все рамки, сдерживающие его настоящие чувства, либо разрыдаться, хоть так вылить ту темную плещущуюся субстанцию за стеклом сердца наружу, представить свою подноготную миру. И тогда Никита просто не перестает ощущать жуткую чесотку внутри. Он пытается пальцами выдрать из себя это, оторвать с корнем, с кучей крови, захлебнуться в ней, словно его и не было никогда. Его же реально не было, ведь кто вспомнит угрюмого, ни о чем не распространяющегося парня, боящегося даже улыбнуться ненароком от ненависти к своим эмоциям и их проявлению. Кому он будет нужен, когда даже лишнюю каплю своей души показать не в силах. И тогда спрятаться от всех, скрыться в крохотном мирке размером с эту ванную комнату хочется еще сильнее, до знакомого озноба, до этого мерзкого зуда в теле. Белые полосы от коротких ногтей виднеются на плечах, на икрах, на шее. И позже они превратятся в полосы уже красного цвета, но Никите не будет до этого дела, ведь все мысли затянут его в трясину, подавят своей толщей. И он будет сидеть с дрожью в руках, а кажущееся кошмарно громким дыхание будет отдаваться хрипом от стен. Где-то над ухом будет мелко капать из крана вода, и параллельно внутренним терзаниям будут носиться уже обывательские мысли о необходимости починки неисправности. Появиться желание встать на ноги и умыться ледяной водой, окунуть лицо полностью под струю, скрыть зуд за холодным оплотом и забыться. Истребить всю кажущуюся слабость над собой и своими комплексами хочется вдвойне, что проделать будто бы уже необходимо, а ситуация будет казаться высосанной из пальца и ерундовой, полнейшей дуростью собственного мозга, выдающего траблы в ночи. После Никита обопрется о бортики раковины, дыша глубоко и стараясь абстрагироваться от всего, вслушиваясь в стук крови в висках. И он даже не услышит Юриных шагов из-за двери, направляющегося обратно в комнату, вперемешку с убыстрившимся от волнения пульсом.

***

Юра любил наблюдать за кружащимися хлопьями снега за стеклом. Никита в этот момент любил смотреть на Юру. Как только ночь начинала быстрее охватывать город в свои объятья, нежели день, мелкие снежинки падали на лицо, а по улицам начинали блестеть сверкающие гирлянды, Юру охватывало новогоднее нетерпение. Оно ощущалось даже под кожей, свербя где-то в районе груди, вынуждая сладко щемиться сердце. Вся эта медленно начинающаяся еще в конце ноября кутерьма к самому ожидаемому празднику в году заставляла голову постепенно заполняться мыслями, куда лучше поставить искусственную елку в квартире, где лежит эта самая елка и какого цвета мишуру было бы лучше развесить на ее зеленые лапы. Юра зависал на этих «тяжких» думах даже на парах, напряженно вглядываясь перед собой и при этом не видя ничего перед глазами; посреди взора вставала только уютная атмосфера дома, которую можно было бы устроить собственными кропотливыми усилиями. А вот Никита Юрину радость из-за Нового года разделял не так охотно. Его, если уж говорить честно, вообще не колышело, какие шарики он бы хотел видеть на праздничном дереве и куда можно было бы пойти в долгожданную ночь отмечать. Все бразды правления он безвозмездно вверял в руки Юры, в очередной раз убеждаясь, что парень будет зациклен на этом ближайший месяц и без его помощи. Никите оставалось лишь изредка размышлять, что подарить ненаглядному и где раздобыть на это деньги; все остальное казалось сущей мелочью. Ближе к середине декабря Юра начинал копаться на балконе, пытаясь отыскать елку и все к ней прилагающееся, что выходило сначала безуспешно, но после ворчания над Никитой и его «важными» делами на мониторе под звуки взрывающихся танков дало свои плоды. Тогда они уже вдвоем в тесноте рылись по полкам на стареньком балконе съемной квартиры, силясь найти хоть что-то и наконец в дальних углах обнаруживая искомое. Тогда Никита бурчал еще больше, но осекался, видя счастливое лицо светловолосого, после чего чесал макушку, но больше не болтал. Выдавливал из себя только «и зачем звал, называется» и исчезал за балконной дверью, устремляясь обратно к компьютеру. Потом, конечно, его снова отвлекали для помощи по украшению квартиры, но это было не так важно. В числах двадцатых Юра уже часами мог сидеть перед окном на подоконнике в гостиной и глядеть на заснеженную улицу, вспыхивающие теперь рано фонари и темное небо. Именно в эти моменты он в отличие от себя обычного молчал, устремляя глаза ввысь, наблюдая за отблесками в стекле гирлянды, подвешенной к гардине. Иногда в руках он держал кружку кофе или даже книгу, пребывая в том самом настрое для долговременного скольжения по строчкам, подперев щеку рукой, склоняясь над страницами. И тогда Никита так же молча глядел на него со стороны дивана, думая, что именно в эти моменты может беспрепятственно для себя рассматривать задумчивое родное лицо, без неловкости и смущения, как бывало обыкновенно. Признаваясь уж совсем конкретно, порой даже хотелось присесть рядом, подставить голову под чужие руки, чтобы те пропускали темные волосы сквозь пальцы, пока глаза все еще были устремлены на испещренные буквами белые страницы, и молчать. Через какое-то время клюнуть губами чужую ладонь, насладиться тихим заливистым смехом, а потом прикрыть глаза. Последние дни перед празднеством проводились обычно дома, в плену теплого одеяла, переплетенных рук и ног, окруженные мягким приглушенным светом ночника, либо в коротких прогулках по городу, обычно ближе к ночи, когда на улицах людей практически не оставалось. Тогда можно было размеренно брести по беззвучным проулкам, слегка темным, но из-за доверительной близости не казавшимся такими уж жуткими. Можно было соприкасаться плечами, шуточно толкать друг друга в сугробы, хрустеть снегом под подошвами ботинок и разговаривать обо всем, что приходило в голову. Временами целоваться, долго и мягко, сталкиваясь носами, дотрагиваясь руками до холодных покрасневших щек. Юра всегда ругал Никиту за то, что тот в отличие от него самого не носит перчатки, а держит руки в карманах, но против встречного подкупающего предложения идти под руку не отказывался. В новогоднюю ночь предпочтительным было одеться теплее и пойти на каток, нестись среди шумной толпы других катающихся, увлекаясь мелодичными напевами Синатры или Аббы из динамиков, и фотографироваться на фоне огромной елки посередине льда. Конечно же Никита будет упираться, но в конечном итоге прижмется к теплому боку Юры и посмотрит в фронтальную камеру, слегка приподнимая уголки губ. Из-за Юриных длинных рук и более высокого роста в сравнении с Никитиным снимок получится лучше, да и первый любил фотографироваться охотнее, вовсю улыбаясь на камеру, стараясь сохранить как можно больше моментов не только у себя в голове, но и в памяти смартфона. Именно в этот момент часы покажут последние минуты до Нового года, и вокруг все пойдет на последний отсчет, Никита слегка раздраженно обернется из-за громкого крика людей над ухом, и тут же прямо под бой воображаемых курантов Юра звонко чмокнет его к щеку, запечатлевая и это на камеру. Все вокруг закричат, поздравляя даже незнакомцев с праздником, а Никита будет удивленно и смущенно возмущенно глядеть на ухмыляющегося Юру. Тот попытается расплыться в пожеланиях всего самого наилучшего в наступившем году, но будет прерван сосредоточенным тычком под ребро, загибаясь одновременно от боли в боку и смеха от настолько подлого и ребяческого движения. Уже через час они вдвоем будут сидеть на небольшой кухоньке, чокаясь наполненными бокалами и не обращая внимания на взрывающиеся от уведомлений телефоны. Попеременно будут звучать их разговоры о планах на выходную неделю и будущее (конечно же совместное, об этом даже не заговаривали, ведь это не имело смысла). И именно в этот момент оба поймут, что им настолько комфортно в присутствии друг друга, что приятное тепло будет разливаться до кончиков переплетенных пальцев, до взглядов, полных обожания друг к другу, хоть и невысказанного вслух. Они оба были счастливы.