О чем поют сакуры

Ты мог быть лучшим королем, Ты не хотел. Ты полагал Народ унизить под ярмом. Но ты французов не узнал! Есть суд земной и для царей. Провозгласил он твой конец; С дрожащей головы твоей Ты в бегстве уронил венец. И загорелся страшный бой; И знамя вольности, как дух, Идет пред гордою толпой. И звук один наполнил слух; И брызнула в Париже кровь. О! чем заплотишь ты, тиран, За эту праведную кровь, За кровь людей, за кровь граждан, Когда последняя труба Разрежет звуком синий свод; Когда откроются гроба И прах свой прежний вид возьмет; Когда появятся весы И их подымет судия... Не встанут у тебя власы? Не задрожит рука твоя?.. Глупец! что будешь ты в тот день, Коль ныне стыд уж над тобой? Предмет насмешек ада, тень, Призрак, обманутый судьбой! Бессмертной раною убит, Ты обернешь молящий взгляд, И строй кровавый закричит: Он виноват! он виноват! М. Ю. Лермонтов

***

Ещё некоторое время назад живые глаза сейчас бесстрастно смотрели на твердые шаги подходящего человека. Она присела ниже, опускаясь до уровня связанного юноши, и протянула руку к его поясу. Туда, где висит безделушка, способная убить все то, чем жил человек. В последний момент она убрала руку, словно желая оттянуть момент. А молодой парень тем временем безучастно следил за ее движениями, будто это не его жизнь сейчас рушилась на глазах. Казалось, он уже смирился. И мимолётный взгляд в толпу, словно он надеялся увидеть кого-то в самый последний раз, был тому подтверждением. Ее лицо было совершенно равнодушным, ей, казалось, совершенно нет дела до всего происходящего. Но весь ее вид, всем своим существом, каждым своим движением она показывала обратное. Она отошла от связанного парня, кажется, торжественно любуясь его обреченным, но отрешенными видом. Однако ее взгляд, холодный взгляд был прикован к Глазу Бога, висящему на поясе юноши. Она прикрыла веки и блаженная улыбка скользнула по ее лицу, вызывая немой ужас публики. Затем лицо вновь перестало выражать эмоции и она еле заметно кивнула стражам, что держали связанного парня. — Вы сейчас выступаете напрямую против комиссии Ясиро, сёгун? Взгляды людей метнулись к девушке, неспешно поднимающейся на площадь перед каменной статуей Электро Архонта. Она была совершенно спокойна и сосредоточена. Кажется, она даже не спешила. Никто из присутствующих не разделял ее уверенности, вся атмосфера заставляла сжаться, сбежать и сдаться, но девушка была тверда. Кто-то из стражи дернулся, намереваясь схватить девушку, но сёгун взглядом приказала не трогать ее. Беспрекословное повиновение, страх, пульсирующий в крови — ее нельзя было ослушаться. Ты либо за, либо не существуешь. Девушка остановилась между связанным обладателем Пиро Глаза Бога и Архонтом. Она с вызовом смотрела на женщину перед собой. Откуда было столько непоколебимости в таком крохотном существе, как человек? — Он не является представителем комиссии, — её слово — закон. Либо смирись, либо умри. Таков закон государства. Камисато Аяка знала правила этой игры. И знала их слишком хорошо, чтобы понять, что их будет ждать такая вечность, если она не сделает все то, что в ее силах. — Является. Более того, он — представитель и некровный наследник клана Камисато. На безразличном лице сёгуна мелькнула некая, неведомая доселе эмоция. Ее бровь вздернулась, а губа слегка дрогнула. Она будто молча и недоверчиво спрашивала «да неужели?». — Он мой жених. Глаза Архонта ненадолго закрылись, зубы сжались и губы вытянулись в ровную полоску. Секундное помутнение снялось, стоило открыться ледяным глазам. Ее взгляд был страшен и совершенно жесток. Это было начало конца. — Развяжите его. Веревки ослабили, и они спали с рук парня. Он кое-как поднялся на затекшие ноги и, будто не веря своим глазам, медленно подошел к своей спасительнице. И, только когда она ухватилась за его протянутую к ней руку, он осознал, что это не мираж, предсмертная иллюзия. Они ушли с площади под полный ненависти взгляд сёгуна. Ее рука продолжала сжиматься в кулаке. Хватка не ослабла, даже когда пара скрылась в чайном домике. Твердость шагов девушки ослабла, стоило закрыться двери. Она обмякла, ее колени подкосились. Парень, подхватив ее, усадил на стул. Ее дыхание было сбивчивым, девушка вся тряслась. Парень присел пред ней на пол и оперся лбом о ее колени, закрыв глаза. Он всем своим существом, всеми фибрами своей души ощущал ее дрожь, страх, сдавливающий ее. А она, закрыв руками лицо, лихорадочно вздрагивала. — Не нужно было этого делать, — он прошептал это совсем тихо, но девушка услышала и даже перестала вздрагивать. Она вновь напряглась: — Тома, не говори так. — Ты подставила весь клан и себя, — его голос сорвался на тяжелый хрип. Они оба были на грани истерии. Девушка, не отнимая рук от лица, судорожно выдохнула: — Я не могла поступить по-другому. — Могла, Аяка. Меня бы не убили. — Забвение хуже смерти. Они оба замолчали. Оглушающая тишина давила со всех сторон. Лишь тяжёлое дыхание, почти плач, заполнял комнату. — И за тебя я готова отдать и Глаз Бога, и жизнь, Тома. Я не смогу жить, зная, что ты потерял все, что любил. Он шумно выдохнул и открыл глаза. Аяка медленно спустилась на пол, подобно парню. Их лбы соприкоснулись, они чувствовали свое и чужое тяжелое порывистое дыхание. Пульсирующее сердце отдавалось в висках. Перед тем, как слова вырвались, было слышно, как она сглотнула: — Поэтому я должна попросить тебя уехать. Тома словно ошпаренный дернулся и отстранился от нее. Он не мог поверить, что она это говорит. Нет, она не могла просить его об этом… — Сейчас они поднимут и перевернут весь архив, чтобы найти хоть какие-то записи о нашей помолвке, которой никогда и не было. Пройдет не больше нескольких часов перед тем, как они поймут, что мы их обманули. — Ты хочешь, чтобы я бежал и оставил тебя здесь? Она не могла его просить об этом, но просила. И считала, что так будет лучше. Лучше для кого? — Это л… — Аяка, нет. Я даже слышать об этом не хочу. Тома начал подниматься с пола. Казалось, он был зол и выходил из себя. Но это было не так, и Камисато это знала. Он был подавлен, ему было так же плохо, как и ей. Девушка судорожно схватилась за ткань его одежды и потянула обратно к себе. Ей было страшно. Она будто тонула и цеплялась за последние обрывки того, что могло ее спасти. Но ее уже ничего не могло спасти. — У нас нет другого выхода. — Бежим вместе. Он прошептал это и сделал это настолько твердо и уверенно, что даже она подумала, что это реально. Лишь на мгновение, но Аяка представила это. Идея, казалось, утягивает ее, завораживает, пленяет. Она была так приятна, так сладка. Наверное, так же, как потом и ненавистна. Камисато корила себя за то, что даже на мгновение поддалась воображению, которое больно разбивалось о реальность. Девушка, срывая голос, прошептала: — Ты же и сам знаешь, что это невозможно. Здесь мой народ, я не могу их оставить. — Тогда остаюсь и я. — Они убьют тебя. Она подняла на него блестящие глаза. По ее щеке покатилась слеза. Всю свою жизнь девушка была собрана, тверда. Она не позволяла себе лишних эмоций. И вот сейчас она лихорадочно тряслась, крепко сжимала ткань его одежды, а ее глаза уже начали краснеть от слез. Ей хотелось кричать. Но она не могла. Она не могла и от этого становилось ещё хуже. Она не могла кричать. Она не могла бежать. Она не могла… Она ничего не могла. Она была бессильна в этой ситуации. Она не могла ничего изменить. Нельзя в момент изменить то, что строилось веками. То, что было под властью вечности. — А тебя? — Не думаю, что они пойдут против одного из самых важных лиц Инадзумы. Тома еле заметно кивнул. Это далось ему с большим трудом, но он верил ей. Верил и был готов служить до конца. И, если она была уверена в своем решении, он не мог его ослушаться. Вера и надежда — прекрасные убеждения, дающие хотя бы временные и ложные, но ощущения счастья. Но как же больно потом смотреть на эти глупые, эфемерные мысли, рассыпающиеся прямо на глазах, утекающие, словно песок, через ладони. За все ошибки надо платить.

***

— Камисато Аяка, за измену трону и народу Вы приговорены к немедленной смерти. Она стояла, как когда-то стоял он. Гордо вскинув голову, смотря на всех свысока, не давая прикасаться к себе. Божество, крепче сжимая рукоять катаны, подходило к ней. Ее взгляд не выражал абсолютно ничего. — Ты ничем не лучше Барбатоса и Моракса, бросивших Монштадт и Ли Юэ на произвол судьбы. Холодная и безразличная жестокость против горячего желания. — Ты закрыла Инадзуму, рассчитывая и дальше безнаказанно бесчинствовать. Но помяни мое слово: очень скоро найдется тот, кто положит этому конец. Вечность против конца. — Я бы лучше прожила один день, чем, подобно тебе, существовала так долго, отнимая чужие жизни. У каждой из них был свой путь и выбор. Они были совершенно разными и, казалось, никогда не должны были пересечься. Но они обе жили в стране ненависти и тирании. Там, где не существовало альтернативной позиции. Там, где главным лозунгом было «Стабильность — признак мастерства». Там, где доброту и любовь задавливали злом и жестокостью. Там, где за мнение ты мог лишиться всего. И Аяка лишилась. Обездвиженное тело, истекающее кровью, пало. За себя. За Тому. За всю Инадзуму.