Loss

      Я упустил момент, когда влюбился.       Просто-напросто не заметил, как скромная, ничем не выделяющаяся девочка с красивым именем Лалиса, что перевелась к нам в нашу сеульскую школу из Тайланда, когда я был в третьем классе, привлекла моё внимание чуть больше, чем все остальные мои одноклассницы, и засела в мыслях, кажется, поселившись там надолго и не думая выходить из головы до конца моей жизни ни на секунду. Все мысли ведь были только о ней одной.       Она не разговаривала со мной. Она вообще ни с кем не разговаривала. Просто сидела за предпоследней партой третьего ряда, почти что в самом углу кабинета, и рисовала. С конца первого ряда я всё время наблюдал за тем, как она доставала из перевешивающего её саму рюкзака небольшой блокнот формата А5 и рисовала что-то, что, кажется, сидело у неё в самой доброй душе. По крайней мере, мне так казалось. Пока остальные наши одноклассники умудрялись считать её немой, я почему-то всегда был единственным, кто видел и замечал её зоркий пронзительный, оглядывающий всех и всё взгляд. Взгляд, который говорил лучше любых известных человеку слов о многом.       Кажется, в тот момент мой мир уже зациклился только на ней одной? Не знаю, на самом деле. Я был ребёнком. Просто маленьким, мало что понимающим мальчиком, которому понравилась их новенькая одноклассница.       Только вот на этом всё не закончилось.       Я осмелился подойти к ней только в восьмом классе. На тот момент она уже более чем освоилась и общалась со многими ребятами не только с нашего класса, но и со всей школы в принципе. Она так сильно раскрылась и в буквальном смысле расцвела, что в какой-то момент мне даже показалось, что я могу с лёгкостью ослепнуть оттого, насколько она оказалась на самом деле яркой. Во всех смыслах яркой. Ярче самого Солнца даже.       Подойти-то я подошёл, а вот сказать толком ничего не смог — выдавил из себя что-то похожее на «может, погуляем?» и замер, наблюдая за тем, как медленно, словно в замедленной съёмке, растягиваются её губы в доброй, до невозможного красивой улыбке. Это было волшебное зрелище. Я влюбился тогда во второй раз. Только уже в её улыбку, которую до этого она дарила всем, кроме меня.       Она осчастливила меня своим «да, давай погуляем» и без стеснения впихнула мне в руки свой рюкзак, всё так же перевешивающий её, направившись по дороге вперёд, к своему дому. А я, конечно же, пошёл следом, чувствуя внутри что-то напоминающее порхающих бабочек, ведь заговорить с ней после пяти лет совместного обучения, за которые максимум, что мы друг другу сказали, это типичные «привет», «пока» и «что на сегодня задавали, не знаешь?», оставляющие надежду где-то в глубоко внутри, прямо у самого сердца, на дальнейшее продолжение нашего несостоявшегося общения, словно было чем-то запретным.       И как же я был рад, что тот вечер, в который я донёс её рюкзак до дома и вообще смог заговорить первым, не стал единственным.       Мы стали много общаться. Очень много. Большую часть времени проводили вместе, постоянно гуляя и общаясь, тем самым узнавая что-то новое друг о друге с каждым новым днём, она показывала мне свои рисунки, что рисовала на скучных уроках, пока я в очередной раз убеждался, что она идеальна. Идеальна абсолютно во всём: в общении, в своих интересах, которых было бесчисленное множество из-за того, что она почти никогда не сидела на одном месте, в своих действиях, в особенности в рисовании и создании шедевров, радовавших собой глаз. Идеальна даже для меня.       Да, в какой-то момент я начал ловить себя на удручающей мысли, что недостоин её. Мне казалось, что она заслуживала кого-то лучше и интереснее, чем я. Что она заслуживала большего, чем я мог ей в этой жизни дать. Но Лиса постоянно уверяла в обратном, заставляла усомниться в правильности своих нескончаемых мыслей и думать о самом лучшем. Я благодарен ей за это. Безмерно. Продолжал влюбляться из-за этого в неё в третий, четвёртый и даже пятый разы, после чего сбился со счёта.       Школа прошла, и за ней пришло чувство, будто что-то в жизни должно резко поменяться. Возможно, оно было оправданным, ведь близилось, пожалуй, ещё более сложное время — студенчество. Меня одолевало подобие необоснованного страха насчёт того, что нашим путям предстоит разойтись, и общение с Лалисой, дарящее тепло в районе груди, окончательно сойдёт на нет, закончившись раз и навсегда, словно и не было бабочек в животе от каждой её улыбки.       Но нет. Этого не произошло.       Лиса выбрала путь психолога, без проблем поступила в университет и в целом была довольна своим выбором. Каким-то волшебным образом она умудрялась слишком хорошо читать людей, абсолютно всех и каждого. На вопросы, почему она не пошла на художника, она отмахивалась рукой и скованно отвечала что-то типа «я поняла, что это не моё». Мне же оставалось только качать головой. Я до последнего не мог определиться со своим будущем и в самый последний момент подал документы в университет, остановившись на профессии менеджера. Что-что, а людьми управлять мне нравилось, пока Лиса по-доброму с этого смеялась.       Наши пути не разошлись полностью. То есть, да, конечно, мы стали меньше видеться, проводить время вместе, но не потеряли нашу связь. Ту самую едва заметную ниточку, связующую нас обоих, которую я так боялся незаметно для себя потерять. Думаю, она тоже боялась, поэтому мы всегда ментально тянулись друг к другу, когда были порознь.       Потом внезапно для самого себя я осмелел. Просто в один миг собрал всю волю в кулак, когда нам обоим удалось вырваться из тисков учёбы, не дающих возможность вздохнуть полной грудью хоть одну-единственную минуту, и погулять вместе вечером в парке. Мне было больно смотреть на неё — она была уставшей и измученной, зацикленной только на учёбе и своём будущем. Я тоже. Тоже тонул в буднях небогатого студента-третьекурсника, зачем-то выбравшего на свою голову менеджмент, и утопал. В ней.       Я признался.       Просто сказал заветное «ты мне очень сильно нравишься», звучавшее, как «я тебя очень сильно люблю» и, словно маленький мальчишка-третьеклассник, замер, непроизвольно зажмурившись. Вообще, слова сами по себе вырвались в тот вечер, потому что момент был более чем подходящим. Вечер, парк, хорошая погода, я и она. Идеальней не придумать.       Мне было страшно, что она не примет мои чувства. Не всё ведь в жизни должно складываться прекрасно. Не скажу, конечно, что на тот момент всё бывало прекрасно, но всё же я не смел жаловаться.       Тогда секунды её удивлённого молчания казались вечностью, и в тот момент я для себя что-то начал понимать. Хотя, вернее будет сказать, накручивать. Только она не дала мне отчаяться окончательно. Так неожиданно потянулась ко мне и поцеловала.       Этот момент я никогда не забуду.       В итоге мы начали встречаться.       Встречались мы долго. Даже после окончания университетов, когда пришло время работать и зарабатывать себе на жизнь, мы были вместе. К слову, из Лалисы вышел прекраснейший психолог — она всегда с лёгкостью меня читала. Помогала, давала советы и просто была рядом, особенно когда морально я не вывозил. Влюбился в очередной раз.       Моральные заскоки или выгорания, кстати, у меня были достаточно часто, и, несмотря ни на что, я не мог не улыбнуться, когда Лиса, обнимая меня и прижимаясь ближе, едва сдерживала себя, чтобы не треснуть меня по голове с десяток раз, лишь бы вся эта ненужная дурь из меня вышла.       Я был счастлив. С ней. И, уверен, она со мной тоже. Я старался дать ей всё, что мог, и всё, что у меня было, надеясь на то, что всё делаю правильно. Лиса же никогда не давала в этом усомниться. Любила меня так искренне и чисто, что я всё продолжал влюбляться, глядя в её прекраснейшие и самые красивые цвета тёмного шоколада, что она так любила, глаза.       Но уж так получилось, что по натуре я человек такой, какой всегда ждёт подвох в этой жизни, когда что-то идёт слишком складно и хорошо.       И, к своему сожалению, я дождался. Этого чёртового подвоха, чтоб его!       Иначе бы сейчас я не сидел в больнице, в определённой палате и возле одной-единственной койки. Койки, на которой лежала Лиса. Чёрт бы побрал эту жизнь!       Всё произошло слишком неожиданно. Мы впервые за время наших отношений очень сильно поругались. Сейчас я, кажется, уже и не вспомню точную причину, но это было что-то связанное с ревностью с её стороны. Она всё же была очень ревнива. Я упустил момент, когда она выбежала из квартиры, после чего мне уже позвонили из больницы, сообщив о том, что Лиса попала в аварию.       Мой мир рухнул.       В её навыках вождения я никогда не сомневался, ведь она очень хорошо ладила с машинами, особенно если нужно было сесть за руль и вести. Потому эта новость словно ударила меня по голове с огромнейшей силой, отрезвляя и приводя в чувство. Я моментально сорвался с места, мчась к больнице. Всё ещё не могу понять, как всё так обернулось, ведь дождя в тот злополучный день не было, погода была относительно спокойной, но, как мне сказали, Лалиса как-то улетела прямиком в кювет.       Сейчас бы я отдал всё, чтобы она очнулась. Авария была сильной — машина несколько раз перевернулась, зависнув вверх ногами, и, кажется, только чудо тогда спало мою Лалису. Единственную, ненаглядную и самую любимую в этой жизни.       В случившемся я виню себя — дурак, притянул своими идиотскими мыслями о предстоящем ужасе после настолько спокойной и размеренной жизни такие ужасные последствия. Прости меня, любимая, умоляю, прости!       — Господин Чон, вам стоит поехать домой и отдохнуть. Вы уже столько времени не спали, — нежный голос медсестры, в котором слышались нотки жалости и сочувствия, отвлёк меня от самобичевания, которым я с энтузиазмом занимался последние дни. Кажется, я ей понравился, пока находился тут, в больнице. Но я верен своей единственной Лисе и даже не посмею посмотрел на кого-то другого. Нет, не в этой жизни точно.       — Спасибо за беспокойство, но я не хочу уходить, извините, — мой голос был хриплым, словно ото сна, но это оттого, что у меня во рту пустыня. Мне хотелось пить, хотелось есть, но, стоило посмотреть на едва дышащую Лалису, как всё уходило на второй план и забывалось. Я очень надеялся на понимание медсестры.       Она только разочарованно покачала головой, подойдя ко мне ближе, и уложила свои руки на мои плечи, чуть разминая. Я посмотрел на неё благодарно, но незаинтересованно, и, кажется, она это заметила.       — Вы очень хороший молодой человек. Пациентке Манобан очень повезло с вами, Чонгук, — она в первый раз называла меня по имени, а не официально обращалась, но я не обратил на это должного внимания, даже не посмотрел на неё ещё раз, на что она явно надеялась, пресекая любые её попытки на продолжение этого неинтересного разговора или общения. Такого, как с Лисой, общения у нас никогда не будет. — Вы очень верный мужчина.       Я кивнул, не сводя взгляда с моей любимой, пока руки медсестры делали мне лёгкий массаж.       — И всё же вам стоит сходить домой и поспать, — продолжала настаивать она, — спать в кресле очень неудобно, думаю, вы сами это поняли, — после своих слов она прикусила губу. — Я обещаю вам, что с Лалисой всё будет хорошо. Уверена, она чувствует ваше состояние, от которого ей лучше точно не станет. Пожалуйста, поезжайте домой и выспитесь немного. Хотя бы один из вас должен чувствовать себя хорошо.       Я не собирался поддаваться словам медсестры, но организм, требующий хотя бы часового отдыха, взял своё, и я, вымученно выдохнув и бросив печальный взгляд на Лису, побрёл из больницы домой. Повезло, что наша квартира находилась не так далеко, благодаря чему через некоторое время мои веки, за секунду ставшие тяжёлыми до невозможного, слиплись окончательно, стоило только дойти до дивана.       Я дурак. Полный идиот, виноватый во всём, что произошло с ней. Она не должна была попадать в эту аварию, я полностью уверен в этом. Также уверен, что мы не должны были ссориться, одна из ассистенток в офисе не должна была задержать на мне свой взгляд чуть дольше положенного, вызвав у моей возлюбленной вспышку ревности, ведь Лалиса та ещё собственница. Ревнивая собственница, которую я любил больше собственной жизни.       Почему любил?       Потому что на следующий день я вновь приду в больницу, увижу сбегающихся в реанимацию врачей, замечу на себе слёзный, полный печали взгляд той самой медсестры, которая без слов, одним только взглядом будет просить прощение и сочувствовать больше прежнего, а когда забегу вслед за ней, растолкав всех на входе, успею бросить взгляд на лежащую посреди палаты Лису, над которой склонятся врачи, и почувствую на собственных щеках быстро стекающие слёзы, когда грубая хватка выгоняющего меня из палаты доктора ощутится на моих плечах, а аппарат поддержания жизнеобеспечения издаст протяжный писк, теперь уже показывая ровную линию на мониторе.