Твои слова

Антон крутил в пальцах карандаш, задумчиво смотря на мелькающий грифель сквозь толстые линзы круглых очков. Он устал. Устал от всего. От работы, от бесконечных догонялок с самыми лютыми криминальными элементами, от суетливых выходок сестры, от невероятно любопытной журналистки. Но больше всего Антон устал от импульсивного коллеги, который вертится гиперактивным щенком вокруг одной гадюки прямо перед глазами блондина. Их надоедливые отношения, которые бросались из крайности в крайность — из любви в ненависть и обратно на огромной скорости — лишь больше доводили и без того измотанного Петрова чуть ли не до срыва. «Завидуешь?» — едко выплевывает Пятифан, каждый раз, когда блондин бросает на него с гадюкой раздраженные взгляды. «Бесите.» — привычным жестом он устало потирает переносицу, слегка приподнимая очки. Антон всегда стремится быстрее ретироваться под ехидные смешки гадюки-Смирновой, которая приходит к ним в отдел, чтобы «жизнь Пятифанова мёдом не казалась». Хотя на деле Катька дёгтя добавляет отнюдь не быдловатому полицейскому, а только лишь Петрову. Отравляет, будто жгучий яд пускает по венам, который неспеша разносится по телу, парализует и без того недвижимые от усталости мышцы. А она просто смотрит своим обычно колким взглядом, полным презрения и превосходства над светловолосым полицейским. Нет, Антон не всегда сбегает. Иногда может ответить Смирновой в такой же ядовито-колючей манере. Пока начальника нет в отделении, а то достанется и самому Петрову. Антон как сейчас помнит, когда эта гадюка пропала на полгода. И вроде бы стало спокойнее, но видеть Романа настолько подавленным просто невыносимо. Даже то отвратительное чувство убивающего взгляда Смирновой было легче стерпеть, чем эти мёртвые карие глаза под густыми нахмуренными бровями. Антон пытался отвлечь. Честно пытался. Но только Пятифан лишь огрызался на трепыхания напарника, оголяя выраженные от природы клыки. Антон помнит, когда Смирнова наконец объявилась. Даже сам блондин вздохнул облегчённо. Катя лишь отпустила пару ленивых шуток в адрес Петрова, но, заметив полное отсутствие какой-либо негативной реакции, только кинула немного протяжный взгляд на полицейского, отмечая грустную полуулыбку. С того дня Петров не подходил к Роме, если того не требовала работа. Все же они напарники. Смирнова замечала явно больше своего ручного копа. Первое время ей было забавно наблюдать за реакцией блондина. Злить его было весело, да и сам мужчина почти охотно реагировал на словесные провокации, явно нуждаясь в подобных стычках. Да и сама Катя не против выпустить пар таким образом. Все же их странные отношения с Пятифаном походили на американские горки, но их обоих это более чем устраивало, но даже ей нужен был отдых. Катя видела Петрова насквозь. Её светлые глаза, будто рентгеном, пробегали по всей душе Антона, врываясь глубже, как ребёнок в песочнице, выкапывая всевозможные интересные камни или мусор какой-нибудь. Смирнова любила разгадывать людей, будто головоломку. Кубик-рубика эдакий. Антона она тоже быстро разгадала. Вот только делать что-то со всем этим не спешила. Катерина любила ломать людей. Медленно, со вкусом. Выворачивая наружу все то, что должно было остаться навсегда внутри. Выворачивала грамотно, делая вид, будто это не она, а человек сам. Сам решил ковыряться ржавой иглой в ране, после щедро посыпая её солью, выставляя изуродованную кожу напоказ. Но с Антоном не так. Антон другой. Сломать Антона просто. Просто до безумия. Вмешательство Смирновой не нужно. Блондин прекрасно справляется с этим сам. Кате так не интересно. Катя любит сложные загадки. Уже к разрушенному изнутри Петрову она не лезет. Периодически отпускает в его сторону пару колких фраз, но не более. Редкие словесные перепалки, на которые она отвечала лениво, тягуче, неспеша заканчивать это. Катя так отдыхает, а Тоха выпускает эмоции. Им обоим полезно такое взаимодействие, пусть полицейский зачастую убегает. Антона не хочется ломать. Антона хочется чинить. Чинить хотя бы ради тех недовольных взглядов в их с Пятифаном сторону. Чем менее агрессивно отвечает Антон, тем настороженнее становился взгляд гадюки. Катерина честно не хотела, чтобы так вышло, своеобразные больные отношения с Пятифаном все же дали такой результат для бедного влюблённого очкастого мужчины. Уставшая натянутая улыбка на бледных губах в ответ на её слова явно не радовала. Нет той отдачи, к которой она привыкла, ради которой она приехала к отделению. Безусловно, преимущественно она тут из-за Пятифана, но к нему гадюка могла и домой заехать. Но вот Смирнова не ожидала, что отношения между Ромой и Антоном могут так резко испортиться. Катя заметила неутешительные метаморфозы, когда очередной раз пришла к отделению под конец смены разрушительного дуэта — так их прозвали коллеги. У Смирновой было отвратительное настроение. Она была зла, очень зла. Да так, что эту злобу можно было ощутить кожей. Она будто наждачкой потирала хрупкие ткани, оставляя неприятные следы. Её спасал от этого состояния Пятифан, перенимая, разделяя, беря на себя половину той черноты в душе Катерины. А предохранителем для них был Антон. Когда он рядом, пыл этой взрывоопасной пары стремительно остужается. Но вот Антона рядом нет. Пятифан с оскалом наблюдал, как гадюка рыскает глазами по парковке. — Кого потеряла, Смирнова? — ехидный оскал расцвел на смуглом лице. — А заяц где? — не найдя светлой макушки, спросила Катя, — Уже успел спугнуть единственного, кто мог быть твоим напарником? Только Петров может терпеть твой характер, хорёк. Взгляд Пятифана похолодел, но он вмиг попытался принять свою обыденную непринуждённость. От змеи это, естественно, не укрылось. Пятифана разгадать несложно, думала она сначала. У Пятифана все эмоции, все чувства напоказ. Его будто распирает от калейдоскопа внутри. Он горит, пылает, взрывается, а потом начинает все вновь. — А с чего это тебя Тоха волнует? — он приподнял верхнюю губу, скалясь, — Гадюку теперь привлекают травоядные? Катя бы ответила. Определённо ответила. Едко с кислотным ядом, капающим с ухоженных губ. Но не успела. — Смирнова, едь к себе, — высокая чуть сгорбленная фигура отозвалась уставшим, сонным голосом, — Начальник увидит — засадит по самые гланды всем троим. — Тебе ж не привыкать в рот брать, Петров, разве нет? — холодно, резко. Роман стремился не задеть, стремился растоптать, разорвать не иначе. — Злишься, что не у тебя? — Петров улыбнулся, щуря глаза, да так, что мешки под ними стали ещё более выраженные, чем были, — Прости, Пятифан, скорострелов не жалую. — Ты берега не попутал, педик ебаный? — Рома злился. Злился сильно. Из глаз чуть ли не сыпали искры. — Предпочитаю гордое «гей», — Антон держался под давлением напарника. Привык, — Откуда знаешь какой я? Свечку держал? Ну и фетиши у тебя, Пятифан. «Пиздец» — единственное слово, которое набатом било в ушах Смирновой. Сломал. Пятифан его все же сломал его. Девушка легко могла понять это по глазам. Пустым, тусклым. Они и так серые, а теперь будто и этот цвет смазался в ещё менее насыщенный. Даже слова Петрова будто беззвучны, произносятся медленно. Не с лёгкой ленцой, как это обычно у Пятифана, а так будто нехотя. Возможно, уже и не «будто». Рома подошёл ближе. Ударит. Точно ударит. Катька знает этот взгляд. Уверенный, злой, решительный. Уже кулаки сжались. А вот Петров лишь со смирением смотрел в карие глаза Романа, пытаясь найти там хоть что-то кроме ненависти. — Бей, — тихо сказал блондин, смотря куда-то за коллегу, — Если тебе от этого станет легче. Рома опешил и замер. Сам не понял от чего. Нагревающая ярость никуда не делась, комом застряв где-то на уровне желудка, но делать что-то мужчина пока не спешил. Уж слишком быстро его напарник смирился с участью. Пятифан узнал об этом случайно. Ну, как узнал, он догадывался и очень давно, но привык думать, что ему кажется. А тут… просто оказался не в то время, не в том месте. Все до банального просто — случайно подслушал разговор журналистки Морозовой и Петрова. Невольно. Ну, подумаешь, притаился около двери, даже задержав дыхание, чтоб не издавать лишних звуков. Это неважно. Важно лишь то, что Пятифан услышал то, чего слышать не должен был. Любопытная Полина очень умело может добывать самую разнообразную информацию, но если она касается знакомых, то девушка предпочитает сама у них выяснить правдивость найденных ей слухов. Пятифан и подумать не мог, что обычно преувеличенные сплетни оказались правдой в этот раз. Его напарник, его друг, почти что брат, его самый близкий человек в этом отделении… пе… педик? Даже произносить это тошно. Слово отдаётся отвратительно-горьким фантомным привкусом, но не на языке, а где-то глубже, где-то внутри, на уровне подсознания что ли. Естественно Рома напал на коллегу с предъявами, надеясь, что тот просто отшутится, опровергает, но нет. Тоха лишь виновато потупил взгляд в пол, устало потирая глаза под очками, ответил: — Всё так. «Всё так.» — громом ударило по ушам Пятифана. «Всё так.» — два коротких слова. Две невероятно длинных секунды. И все. И глаза Романа загораются лютейшей злобой. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Он ненавидел таких, как Петров, презирал. Они — ошибка и быть их не должно. Почему? Отец говорил, что это противоестественно. Отцу можно верить. Отец херни не скажет. Вот и сейчас Пятифан лишь тихо скрипит зубами в ожидании дальнейших действий блондина. Ударить его сейчас, просто так, рука не поднимается. Хотя причина есть, и довольно весомая, по мнению мужчины, но все равно никак. Тело отказывается двигаться так, как хочет хозяин, а потому он просто стоит. — Катерина, — уже громче произнёс Антон, — Уходи скорее. Не хватало ещё и твои проблемы разгребать, — Петров не раз выгораживал бандитку у своего руководства. Её не то что бы сильно трогали, но сам факт того, что гадюка находится на территории полиции, очень уж раздражает работников отделения. Антон бы и не стал помогать Смирновой, но видеть мрачное лицо коллеги он хочет ещё меньше. А если Пятифан ещё будет в плохом настроении… Лучше уж Антон немного повозится с бумагами и отпустит блондинку. Смирнова и не собиралась уходить, готовая чуть что как-нибудь повлиять на брюнета. Даже если Петров не хочет, чтоб она вмешивалась. Ее как-то никогда особо не заботило мнение копов, а Антона тем более. — Ну? — теперь уже снова мужчина обратился к Роману, — Давай. Либо бей, либо пусти меня к машине. Оля дома ждёт, — Пятифан не сдвинулся с места, — Роман, — голос был твёрдый, пусть и уставший, — Ты же ненавидишь меня? — лишь Смирнова могла заметить, что слова эти дались мужчине с трудом, — Вот и продолжай в том же духе. Грош цена твоим словам про честь и дружбу, — Антон хотел сказать что-то ещё, но договорить ему не дал кулак Пятифана, ударивший в лицо. Рома знал, как бить правильно. Улица научила. Не сломать нос, не выбить зубы и, в случае с Петровым, не разбить очки. Да и бил Рома не во всю силу. Что-то внутри отчаянно скребло и завывало противным голосом — кусок помоев твои понятия, Пятифан. Ничего не стоят, как и честь, и те громкие слова о дружбе и некровном брате. Но только Рома затолкал эти мысли поглубже себе в глотку. Успеет ещё насытиться самоненавистью. — Смирнова, не подходи, — заметив краем глаза движение со стороны блондинки, прорычал Рома, — А ты, — он подошёл ближе к отшатнувшемуся от удара Антону, — За слова поясни-ка, пидарас. — Пидорас тут только ты, — сплюнув кровь от прокусаной щеки, Петров поправил очки, наблюдая, как его напарник все больше раздражается, — а я гей. И если тебя не устраивает то, что изменить я не могу, катись к черту из моей жизни, Пятифан. — Мне даже мерзко думать о том, что мой напарник в жопу долбится да на мою засматривается, — брюнет готов ударить снова, но медлит. Неужели привязался за время их совместной работы? Ну, не мудрено. Долговязый блондин не раз спасал ему жизнь. — Да нужна она мне больно. Мне вот интересно, ты откуда взял такие подробности моей личной жизни? — не унимался Антон, чувствуя, как распухает щека, — А ещё больше интересно, где ты мою личную жизнь нашёл. Не подскажешь? Я тоже там поищу. — Заяц, успокойся уже, — тихий стук каблуков эхом отдавался по парковке, заставляя обоих парней обернуться на Катерину, — А ты, Пятифан, рот свой закрой, недоумок, — не то, что бы Катя была зла. Она просто понимала, что с Петрова хватит. Правда хватит. Смирнова не собиралась со слезами бросаться на шею Пятифана, оттаскивая его, или подскакивать к Антону, стремясь рассмотреть синяк. Нет. Это не в её стиле. Она просто прожигала взглядом полицейских. — Смирнова, не лезь, — грозно посмотрел в ответ Роман. Руки чесались кому-нибудь врезать. А если точнее, то одному конкретному беловолосому пидарасу. Ах, простите, гею. — С него хватит, — бандитка вцепилась взглядом в Пятифана, будто обладает как-нибудь телекинезом, с помощью которого способна удержать полицейского на месте. — Действительно, — хмыкнул Роман. Видимо, стало неуютно от проживающих его выразительных глаз, — А то ещё сам заражусь гомосятиной, — презрительно посмотрел на коллегу мужчина, не скрывая злобного оскала. — Если ты так боишься, как ты выразился, «заразиться гомосятиной», то у меня масса вопросов к твоей ориентации, — Антон уже плелся к машине, ища ключи в кармане. Он спиной чувствовал всю ту ярость, исходящую от напарника. Катерина лишь смотрела вслед уезжающей машине под ворчание полицейского. Тот все бурчал себе под нос о «противных педиках» и одного конкретного радужного, которому не посчастливилось вляпаться в Пятифана. *** Смирнова нервно постукивала длинными ногтями по столу. Зайца не было видно уже довольно долго. Не то что бы она как-то пыталась следить за ним. Просто посылала иногда людей походить возле отделения. Может взял отпуск? Уволиться он точно не мог. Катерина знала, как он любил свою работу. Это было больше похоже на одержимость даже. Пятифан молчал. Молчал в принципе. Был подозрительно тихий. На все вопросы об Антоне тихо рычал, оголяя клыки. Даже в отделении к Роману боялись подходить. Руководство его не трогало тоже. Мало ли что учудит на задании без Петрова. Наведаться к блондину Смирнова и не думала. Тот и глотку перегрызть может, если Оля, не дай бог, подхватит какую-нибудь вредную привычку у бандитки или, что ещё хуже, сама захочет стать такой же. Рома, судя по всему, тоже посещать бывшего друга и не собирался. Все сидел со своими тараканами в голове, и черт поймёшь, о чем он думает и чего хочет. Кажется, съедать себя изнутри стало привычкой не только Антона, но и Романа. Полина о своём друге тоже не говорит. Лишь грустно смотрит в пол. Кажется, там совсем все плохо. Они сидят с журналисткой на скамейке в парке под деревом. Смирнова — в лёгком, но элегантном платье, чтобы было не так жарко, Морозова — в дебильной панамке. Кажется, только на неё Катерина внимание и обратила. Думать сейчас не хотелось совсем. Где-то вдалеке маячит машина полиции. Вроде в такой обычно катается Пятифан. Надо будет спросить, что случилось. Но это потом. Сейчас они с Морозовой лениво болтают о всякой ерунде. Журналистка отошла купить себе мороженного, а Катерина лишь блаженно откинулась на спинку скамейки, позволяя лёгкому летнему ветру дарить немного прохлады. Побольше бы таких спокойных дней. Как оказалось потом, зря она не узнала сразу, куда мчала рабочая машина Пятифана. Смирнова сидела в коридоре какой-то потрепаной больницы. Рядом нервно теребит панамку Полина. По другую руку всхлипывает белобрысая девочка — сестра Антона. Что-то Катерине совсем не по себе. В палату их не пускают. Чувство неизвестности не пугает, давно перестало, лишь напряжённо встаёт поперёк горла рыбной костью. А ещё скрябает нежные ткани так противно, что даже вздох отдаётся лёгкой болью. В соседней палате что-то возмущённо хрипит Пятифан. Ему досталось меньше. Знает же, как выйти с наименьшими ранениями. Петров тоже знает. Только пользуется своими навыками нечасто. Говорит постоянно, что чужие жизни важнее его собственной. Понимает же, что это не так, но все равно поддаётся своим недо-суицидальным порывам. Что произошло, Смирнова не знает. Не знает и сверлящая дверь палаты Полина. Не знает и уснувшая на плече гадюки Оля. Бандитка вообще удивлена, что ей спокойно дали сидеть здесь, в месте, где много копов, да ещё и ребёнок тут. Видимо, всем не до неё, не до главы преступной группировки, которая забавы ради вставляет полиции палки в колеса. — Да блять, — выругавшись выходит из своей палаты Пятифан. Вид у него, мягко говоря не очень. И дело даже не в ране на щеке, не в синяках. Роман выглядит так, будто его душу пережевали, перемололи в мясорубке, пропустили через блендер и кинули дворовым собакам к помойному ведру, — Ещё не пускают, — интонация скорее утвердительная. Больше говорит для себя, чем ожидая услышать ответ, — Сука! — кулак с силой впечатался в стену рядом с дверью в палату Петрова, заставляя проснуться его сестру. Смирнова лишь погладила по голове девочку, отвлекая её от лёгкого испуга. Хреново тут было всем, — Вот и кто его просил, блять… — Что случилось? — Смирнова не узнала свой голос. Хриплый. Наверное, потому что не говорила она довольно долго. — Пиздец случился, — нахмурился мужчина, опираясь спиной на стену, — Вот этот пиздец — он кивнул голову в сторону палаты, — Лучше бы свою жопу защищал. Погеройствовать решил. А смысл от его геройств? Нахуя с пулевым ранением лезть меня прикрывать? Чтобы сейчас лежать, нахуй, под капельницами с вероятностью сдохнуть к хуям? — у Ромы начиналась истерика. Его трясло. Пятифан съехал по стене вниз, продолжая бормотать себе под нос. Оля заплакала снова. Полина тоже была готова заплакать. Катя не плакала. Катя пыталась вспомнить хороших врачей, которые явно находились не в этой больнице. Прошёл день, два, три, неделя. Антон не просыпается. Врачи лишь пожимают плечами, мол, сделали все возможное. Смирнова не вдавалась в подробности, какие у блондина там проблемы, она просто перевела его в более хорошую больницу, в надежде, что там его поднимут. А Пятифану совсем плохо. Он будто сторожевая собака — все сидит около двери и ждёт, когда же хозяин выйдет из своего дома и почешет за ухом. Его гнали уже все — и врачи, и медсестры, и коллеги, и Морозова со Смирновой. Даже Бяша пришел. Он не уходил. Не уходил, пока тоненький тихий голосок младшей Петровой его не позвал: — Пойдём домой, Ром, — девочка не смотрела в лицо полицейскому, сил на это у неё точно не было, — Приготовим Тоше покушать. А то когда вернётся будет голодный-голодный. А мы ему хлеб со сгущёнкой. Прямо из детства, — Оля верила, что брат скоро очнется. Верила. Но с каждым днем вера даже у этого ребёнка медленно иссякала. — Пойдём, — измученный мужчина некрепко сжал руку подростка, — Тоха будет рад. Точно рад. Несколько дней Пятифан провел дома у Петровых — сил не было заставить себя вернуться в квартиру. С Олей было проще. Он был не один, да и ребёнка нужно поддержать. Девочка безумно любила брата. Ей сейчас было тяжелее всего. Брюнет спал в комнате Антона. Тут он был впервые, но почему-то представлял её именно такой — всю в бумагах и документах с работы. Антон был настоящим трудоголиком. На прикроватной тумбочке стояло две рамки с фотографиями, но одна была отвернута к стене. Рома долго вглядывался на счастливые лица брата с сестрой, прежде чем смог перевести взгляд на второй снимок. Пятифан дрожащей рукой потянулся к рамке. Как он и думал. На фотографии были они. Ромка и Тоха. Оба улыбаются — первые дни их совместной работы. Тогда ещё не было всей этой заварушки. Не было больных лавхейт отношений со Смирновой, не было сильных перепалок, не было… хотя нет, гейские замашки Петрова были. Были всегда. Просто Роман предпочитал игнорировать их. И гейщину блондина, и свою. А в ней он уже и не сомневался. Зря только нервы трепал себе и напарнику. Рома готовил завтрак. Он вообще стал чаще готовить. Для себя стараться смысла не было, а тут Оля. Она говорила, что блондин ей всегда что-то готовил. Вот и Рома решил ненадолго подменить ей брата. По крайней мере, он надеялся, что ненадолго. Оля неспеша заваривала чай с ромашкой — они оба сейчас пили только его, иногда добавляя туда валерьянки. Ромка бы ещё коньяка добавил, но напиваться при ребенке не хотел. Сейчас он не может. Сейчас он несёт ответственность за Петрову. А сама Петрова разливала чай по кружкам, уже привычно вздыхая. Раздался звонок. Оба замерли. Они каждый раз так. Надеются, что это из больницы. Надеются, что с хорошими новостями. Оля взяла трубку. Пятифан напрягся, смотря, как начинают дрожать руки девочки. Да и сама она тоже. Что, черт возьми, ей говорят? — Ромочка, — блондинка шмыгнула носом. Мужчина пытался разглядеть в глазах хоть что-то, но он не Катька. Катька бы уже давно все поняла, а вот Пятифану остаётся только ждать, когда малышка наконец соберётся с мыслями, — Ромочка, — повторила она ещё более дрожащим голосом, — Тоша… — У Ромы все тело свело, парализовало. Он не мог даже вздохнуть, — Он… очнулся. Секунда. Понадобилась секунда для осознания этого. Ещё одна, чтобы подорваться с места в комнату Антона, чтобы натянуть штаны. Он и не заметил, как они с Олей почти на полной скорости мчались на машине в больницу, нарушая некоторые правила дорожного движения. Как же было насрать Пятифану сейчас. На штрафы, на сигналящих водителей, на выговор от руководства. В голове было только одно: Антон. Антон. Антон. Тоша… Они с Олей ворвались в палату, едва не застряв в проходе вдвоём. Их хотели выгнать, заставить заходить к больному поодиночке, но взглянув на Пятифана, решили не трогать. Мало ли что может сделать этот импульсивный полицейский. — Тоша! — в унисон воскликнули Оля с Ромой. Лицо Антона надо было видеть. Он в принципе пытался понять, что происходит, а тут ещё и Пятифан с глазами на мокром месте, да и сестра уже плачет у него в коленях. — Привет… — попытался улыбнуться парень. Он был бледным, бледнее обычного. Будто призрак. А ещё худой. Уже и не скажешь, что он полицейский. Нет, он и раньше не мог похвастаться особой мышечной массой, но на спортсмена все же походил. Ещё бы, учитывая, что через раз они с Пятифаном чуть ли не кросс бегают, ловя очередного преступника, — А разве вдвоем можно? — даже голос был тихим. Непривычно тихим. Приходилось немного напрягать слух, чтобы разобрать некоторые слова. — Нам можно, — Рома присел на край кровати, несильно сжимая ногу больного рядом с пятном от слез Оли на одеяле, — Идиот. Роме хотелось кричать. Дать леща за то, что бросился помогать, несмотря на свои раны. Хотелось высказать все, что копилось на душе эти несколько недель. Накричать, наорать, выплакаться. Рассказать, как ему было плохо, как больно было, как тяжело осознавать то, что он отрицал до этого. Как Рома дежурил несколько суток у его палаты, как плакала Полина, как тряслась над ним Смирнова, как им с Олей пришлось вместе жить. Они даже хотели завести зверушку какую-нибудь, когда Антон проснётся. Он всегда отказывал в этом Оле, но теперь мужчина будет настаивать вместе с малышкой. Вряд ли Петров устоит. — Твой идиот, — пробормотал их старую общую шутку блондин, уже готовясь к привычной вспышке гнева. Пятифан сейчас психанет, назовёт его мерзким педиком и уйдёт, хлопнув дверью. Все так, как и должно быть. Именно так. А не эти странные взгляды, рука на коленке, радостная, но такая измученная улыбка. Он похож на собаку. Хатико, который дождался. — Рад, что ты это осознаешь, — шутил ли Рома? Вовсе нет. Он даже лицо сделал серьёзным. Пусть и от этого хмурого лица засмеялась Петрова. Зато вот брат её лишь с глупой моськой пытался переварить сказанное мужчиной. — Ага, — хохотнул больной, — Научился наконец нормально воспринимать шутки? Да ты вырос, пока меня не было, — пытался отшутиться Петров. Нет, он просто не может воспринимать такое всерьёз. Не после всех тех скандалов по поводу его ориентации и ненужных, но таких светлых и невинных чувств. Единственное невинное, что осталось в его жизни. — А кто сказал, что я тут шутки шучу? Я похож на клоуна? — Пятифан был серьёзен. Даже слишком. Но радостные глаза совсем не сочетались с хмурыми густыми бровями. — Да, — вместе сказали Петровы. Оля захохотала ещё больше, утирая ещё не высохшие слезы. Антон же… Антон хлопал ресницами, как героини из любимых мультиков сестры. — Пятифан, — негромко будто неуверенно начал Антон, замечая, как его напарник и встрепенулся, напрягся, — Ты дурак? Антон просто не знал как реагировать. Он не понимал, шутят над ним, издеваются или же все-таки Роман говорит серьёзно? Серьёзно и Рома? Бред какой-то. Чтобы Рома и настолько… настолько… даже слова не подобрать. Добрый? Заботливый? Что-то не то. Нежный?.. Даже думать о таком страшно. А Оля тем временем уже прихрюкивала от смеха. Она б пустила снова пару слез, но, кажется, слез уже и нет в её маленьком тельце. Оля за эти несколько недель будто повзрослела. Тёмные круги под глазами, сами глаза красные от ночных истерик. Петров только сейчас заметил, как выглядят гости в его палате. Помятые, растрепанные, измотанные, но такие счастливые. Прямо-таки светятся оба. Даже Рома не привычно скалится, а улыбается. Все равно немного жутко, но как умеет. — Дурак, — кивнул Пятифан, перемещаясь с кровати на рядом стоящий стул. Рома аккуратно положил голову на острые колени, забавно щурясь, смотря прямо в глаза Петрову, — Ты тоже дурак, Тох. — Мы теперь будем спорить, кто из нас больший дурак? — хрипло усмехнулся Антон, потянувшись к Пятифану, чтоб зарыться рукой в короткие жёсткие волосы. Всегда хотел, а тут вроде Рома сам к нему льнет. Потирается носом о ноги, накрытые одеялом и счастливый такой. Костлявые пальцы блондина почти невесомо коснулись макушки Ромы. Пятифан замер. Вместе с ним замер и Антон, — Оль, выйдешь ненадолго? Нам поговорить надо, — Антон не отрывал взгляда от напарника, смотря, как тот довольно льнет к руке, будто большая добрая собака. Ещё чуть-чуть и завиляет хвостом. Тихо хлопнула дверь, затихли и смешки Оли. Девушка присела на подоконник, ожидая, когда брат поговорит с Ромой. Им явно надо много времени. Возможно, даже не один месяц. Но лучше пусть они начнут сейчас делать маленькие шажки. Потихоньку шажки будут больше, а мужчинам будет легче. Но это потом. Это им ещё только предстоит. — Ром? — не решительно начал Антон, приостановив поглаживания, — Думаю, нам все же нужно поговорить. — Не сейчас, Тош, — Антон замер, услышав такую форму своего имени. Осознание того, что Рома, вот это недоразумение, трущееся носом об антоновы тощие коленки, назвал его так ласково, пришло не сразу, — Не порти момент, придурок. — Хорошо-хорошо, идиот, — Петров продолжил неспеша массировать затылок коллеги бедными пальцами, — Но… — мужчина замялся, подбирая слова. Обсудить надо было сейчас. Блондин хотел аккуратно вывести коллегу на разговор, как это делает Катя. К сожалению, Смирновой он не являлся. Рома сразу же выпрямился, перехватывая руку мужчины в свою, некрепко сжимая его ладонь. Удивительно, сейчас и не скажешь, что этими руками Антон запросто месил лица преступников разной опасности. — Тош, — начал Пятифан, серьёзно смотря на больного. Эта форма имени Петрова пришла к мужчине от Оли. Он уже и не замечал, как ранее обыденное «Тоха» сменилось солнечным «Тоша», что так приятно грело душу. Не только Пятифанову, как он сейчас для себя отметил, — Ты только глаза разлепил, а уже хочешь в чем-то разбираться, — Антон уже хотел было что-то сказать, но брюнет беззлобно шикнул на него, — А ну цыц. Папочка говорит, — самому стало неловко, зато взгляд Антона на этих словах поменялся. Из серьезного, настороженного в такой весёлый-весёлый. Он даже прыснул со смеху в кулак, второй рукой крепче сжимая пальцы Ромы, — Не смейся! — Пятифан чуть повысил голос, явно смущаясь. — Хорошо, папочка, — Антон уже смеялся в голос, как недавно делала его сестра. Похожи они были неимоверно. Даже смех у них был почти одинаковый. Разве что Антон звучал чуть ниже. Да и голос у него был с хрипотцой после нескольких лет курения. Не как у Ромы, конечно, но все же. — Это ты тут хотел серьёзных разговоров, — Пятифан отвернулся, смущённо пыхтя, пока Антон пытался успокоиться, — Ох, дурак же ты, Тоша, — тот в ответ только улыбнулся, — Тош, просто давай об этом потом, а? Я знаю, как ты любишь мусолить всю эту нудятину, но не сейчас. Не хочу. Я столько времени тебя ждал… — голос Ромы становился серьёзнее, даже немного дрогнул, как показалось Петрову, — Дай просто побыть с тобой вот так, — полицейский сжал руку Антона, — Я знаю, что наговорил тебе много дерьма. Я не прошу тебя простить меня, хотя ты и так это сделаешь, идиот, — он бросил строгий взгляд на блондина, — Ты можешь пережевывать все это потом, сколько душе угодно, но сейчас дай просто порадоваться, что ты очнулся, — голос Ромы дрожал, Петров уверен в этом, — что ты со мной, что больше не пропадешь. Знаешь, как мне тяжело было? — слезы неспеша скатывались по острым скулам Пятифана, капая на ворот футболки, — Ты такой придурок, Тош. Такой тупой, вот правда. И я такой же. Два сапога пара, — мужчина пытался говорить чётче, сдерживая слезы, — Блять, Тоша, — сдерживаться получалось плохо. Антон потянул свободную руку к плачащему мужчине, притягивая его к себе. Рома, сгорбившись, уткнулся в плечо больному, позволяя слезам тихо скатываться на больничную одежду Петрова, — Тоша, — бронет не спешил отодвигаться, — я так себя ненавижу, ты бы знал. Я противен сам себе. — Ты не виноват в том, что я идиот, — полушепотом произнёс Антон, поглаживая брюнета по спине, — Это я, влюблённый дурак, кинулся тебе на помощь, — зачем мужчина сказал именно это? Он сам не знал. Хотел лишний раз напомнить о том, какой он мерзкий в глазах Ромы? Так было раньше и будет сейчас. Рома просто винил себя, это было так ясно. Антон это понимал. Как же могло быть иначе? Кажется, Петров сейчас тоже заплачет следом за напарником. Он уверен, что полицейский сейчас вспомнит свое былое отвращение, оттолкнет его с силой и, громко топая тяжёлыми ботинками, уйдёт за дверь. — Тоша, — мужчина отодвинулся, все еще сжимая руку Антона, — Опять накручиваешь себя, — утвердительно сказал Пятифан, смотря покрасневшими глазами на блондина, — Я же такой же. Такой же влюблённый идиот, — Рома опустил взгляд вниз, — А ещё мудак. Самый настоящий. — Не смешно, Пятифан, — слова будто иглой прошли через горло, невидимым нитями сдавливая лёгкие. Роме больно. Очень. Но он понимал, что сам делал намного больнее. — Я не шучу, — нахмурился Роман, — Блять, вот поэтому я и не хотел сейчас копаться в этом дерьме, — Пятифан немного вскипал, но что-то отличалось от его обычной ярости, — Я мудак, я знаю. Настолько мудак, что ты мне не веришь, когда я пытаюсь тут тебе признаться. Я не знаю, как это исправить, не знаю, что я должен сказать, чтобы ты понял наконец, — Рома с каждым словом все больше повышал голос, срываясь на крик, — понял, что это не жестокая шутка, что это я. Что я не могу без тебя, дурак очкастый, — голос в момент надорвался. Пятифан не смотрел на мужчину, но чувствовал на себе внимательный взгляд. Антон молча слушает, впитывает каждое слово, даёт выговориться. Кажется, будто он и не придаёт значения сказанному вовсе. А нет, тихое всхлипывание Петрова говорит об обратном, — Тош, я люблю тебя, — после такого всплеска эмоций Рома говорит тихо, вслушиваясь в то, как Антон рвано дышит, глотая слезы, — Тош… — Пятифан нерешительно взглянул на мужчину, что закрыл глаза кистью, откинувшись на подушку. Поток слез все не прекращался, — Тош, успокаивайся. Иди ко мне? — Пятифан даже не надеялся, но все равно раскрыл руки, приглашая в объятия. Он был уверен, что Петров пошлёт его. И правильно сделает. Но Антон сполз ниже, чтоб упасть в руки брюнету, не сдерживая рыдания. — Не шутишь? — он цеплялся за мятую футболку напарника, оттягивая ткань к себе, — Если это шутка, — говорил Антон, делая рваные вздохи между словами, — Натравлю на тебя Морозову. — Боюсь-боюсь, — Пятифан несильно прижал исхудавшее тело блондина к себе, — Я тут уже сколько перед тобой распинаюсь, а ты все ещё сомневаешься? — Прости, — на выдохе произнёс Петров, пытаясь восстановить дыхание. — Это я извиняться должен, — Рома водил руками по больничной рубашке, иногда заставляя ткань тянуться за пальцами, вновь опадая вниз. Антон молчал. Молчал, обмякая в руках Пятифана. Тот даже подумал, что блондин уснул, но, опустив взгляд, заметил, как Петров уставился куда-то в пол. Антон молчал, молчал и Рома, лишь немного покряхтев, поднимая съехавшего мужчину, устраивал его обратно, как было бы удобнее. Тот слишком вымотался для лишних телодвижений. Они так долго сидели, что Пятифан даже задался вопросом, почему его не гонят. Антон все же уснул в руках напарника, тихо посапывая слегка заложенным после истерики носом. Рома уходить пока не спешил, поглаживая парня по отросшими волосам. Надо будет позвонить гадюке. Та точно будет рада узнать, что Антон очнулся.