Туманная радуга

      Про-герои уже давно выдвинулись. Только злющие вопли доктора Гараки в наушнике вернули Сошио в нормальное состояние. Тот пообещал полный разнос в Обители истины, на что Сошио нервно дёрнул челюстью и молчаливо согласился, что пора валить. Мужчина раскидал Стражей по машинам вместе со злодеями, некоторых из последних оставляя без средств передвижения — бросая на произвол судьбы и самостоятельное спасение бегством. Когда полиция увидела, что под действием гипноза Стражи стали применять больше силы с явным намерением убивать, дала команду отступления. Про-герои Всемогущий, Старатель и Босатка уже были в пути.       Сошио крепко вцепился в руль. Он вёл неаккуратно и криво, всё смотрел в зеркало заднего вида — на спокойно сидящих Шото Тодороки и Шихая Куроиро. Спокойных — как предметы. Как пассажиры, которых никто не спрашивал. Злодей, сидевший рядом, постоянно просил быть осторожнее. — Лучше смотри на дорогу, — снова бросил тот, когда Сошио непроизвольно дёрнул машину вправо. — Напомни, зачем я тебя вообще взял с собой? Ты… — Может потому, что на твою машину упал кусок бетона, а это — моя машина? — злодей пристально уставился на Киоку, который, в свою очередь, тоже отвёл взгляд от дороги, заставляя злодея понервничать от очередной тряски.       Шото и Шихай стукнулись лбами при неудачном повороте. Вид рассеянных детей насмешил его — Сошио дико засмеялся. — Всё в порядке вообще? — злодей повернул голову к задним сидениям и увидел, как парни нахмуренно смотрят на него. — А у тебя, Сошио, всё в порядке?! Веди аккуратнее!       Но тот не слушал. — Хорошо, да? Хорошо же, что мы в сраной Осаке, где за нами даже вертолёта и не прислать из-за этих ёбаных высоток! Хорошо же, да?! Хорошо, что здесь столько дорог, и мы все незаметно разъехались, а встретимся уже только там, где нас никто не найдёт! Знаешь только, что в этой истории плохо?!       Злодею это неинтересно. Он возвращает взгляд в окно, смотрит, как они едут в стремительном потоке машин, выезжая на шоссе. Руки Сошио дрожат, крепко сжимая руль, на лбу вздувается пара вен, взгляд дичает на глазах. Как ты вообще смеешь меня игнорировать, сраный ты кусок говна?.. — В этой истории плохо только то… — продолжил Сошио не своим голосом. — Мне не интересно, дружище, — скучающе бросил злодей.       Это была последняя капля. Я просто убью тебя. Ты думаешь, я не смогу? Злодей в одно мгновение облачился в свою каменную кожу, не пропуская внутрь ничего. — Давай начнём сначала: мы едем в моей машине, мы едем в нашу общую Обитель истины, где ты будешь делать дальше свою работу, а я — свою. Мы приедем и мирно разойдёмся по своим делам. И тогда мне не придётся рассказывать Гараки о том, каким ты стал конченым ебланом, судя по всему уже давно отрешённым от нашей главной задачи. Думаешь, я такой слепой, что больше не вижу Ацухиро и того с фиолетовыми волосами? Что, проебался, Сошио? — голос злодея был ровным и спокойным, даже уставшим. — Зачем тебе эта информация? — Киоку был подавлен.       Злодей с интересом поглядывал на него, забавляясь резкими перепадами настроения этого психа. От осознания, что Сошио ничего не может ему сделать — к нему пришла храбрость, раздражённая усталость отошла на второй план. — А ты как думаешь? После побега Даби в какую-то злодейскую фуфловую шайку, Все-За-Одного очень сильно заинтересовался, что же на самом деле творится в Обители истины. Почему же Даби свалил? Почему же Гараки и Сошио только обещают ему золотые горы, а по итогу — какая-то хуйня, как сегодня? Почему же Сошио всегда такой злой и орёт как чёрт?.. Ох, я знаю. Потому что ты — уже давно поехавший придурок. И сегодня я в очередной раз в этом убедился. И знаешь, Гараки я действительно ничего не скажу, но вот Все-За-Одного будет очень рад получить эту информацию.       Киоку ломано ухмыльнулся, чувствуя, как одолевает пальцы неконтролируемая дрожь из-за бессильной ярости. Я убью тебя. Эта прекрасная мысль и благоприятная перспектива как-то резко успокоили его, и Сошио замолчал. Машина погрузилась в тишину. Даже когда злодей понял, что Киоку нечем ему противостоять, и продолжил давить дальше, желая ещё вывести доктора из себя, — Сошио молчал. Руки всё ещё иногда делали резкие выпады в стороны, но большую часть времени он вёл машину спокойно.       Когда они ехали уже в префектуре Сидзуока, подъезжая всё ближе к своей лесной базе, за окном стремительно темнело. Вся вереница машин с остальными участниками миссии уже успешно пронеслась впереди них. — И вас таких много? — Очень, — злодей снова ухмыльнулся, а после и вовсе засмеялся, увидев, как Киоку направляет на него пистолет. — И что? — Пистолет ведь не сработает, а, Пиноко? И мой контроль памяти, и мой верный кольт не причинят тебе никакого вреда, да? Какая жалость…       Сошио тяжело вздохнул и нажал на тормоз. Машина резко остановилась. Послышался глухой звук удара с задних сидений. — Не глупи, лучше не порти о себе и так уже испорченное мнение, — злодей оскалился и замахнулся, чтобы ударить Сошио. Тяжёлая и шершавая от каменной поверхности рука долбанула блондина по щеке. Кожа свезлась мгновенно: множество маленьких и неглубоких порезов стали выпускать алые капельки крови. Сошио зажмурился — привыкая к тому, как зажгло ударенное место, к тому, что боль не спрашивает разрешения. Раскрыв глаза, он увидел, что Пиноко злорадно улыбается, осматривая следы крови на своих острых костяшках. Правая сторона лица Сошио болела и кровоточила. Он неровно задышал, задыхаясь от злости и чувствуя жалость к себе. Его никто не смел трогать до этих пор. Никто! Только он мог так делать с другими. Глаза стали влажными — не от боли, от унижения. Но Киоку, немного поразмышляв, выдохнул и сдержался. — Дай покурить спокойно, когда я приеду — вряд ли мне это удастся, верно? Я и поделиться могу, — Киоку достал пачку из кармана, в которой лежали пара сигарет и зажигалка. — В моей машине ты курить не будешь.       Пиноко вырвал пачку сигарет и выкинул её в окно. Вот теперь это точно была последняя капля. Сошио со злым лицом смотрел, как выбрасывают его единственное утешение и антистресс в этой жизни. Зачем сдерживаться, если можно всё закончить сейчас? Ярость снова взяла верх: Киоку сделал ответный удар по чужому лицу — больше от желания ударить, чем от желания навредить. Закономерно: Пиноко не было нанесено ни единой царапинки, а вот рука блондина оказалась разодрана. — Шото, минус шестьдесят градусов, заморозь его, сейчас же! — наконец яростно закричал Сошио, перевёл взгляд на заднее сидение. — Даже не ду…       Пиноко не успел договорить: Шото по приказу положил на плечо злодея свою ладонь. Тело Пиноко моментально покрылось льдом, который безвозвратно заморозил каждую клеточку его тела. — Я неплохо так покалечился в бою, верно? Да… Именно в бою, — Сошио посмотрел в зеркало на свою саднящую щёку, а затем перевёл взгляд на пострадавшую руку. — Но ты, мой друг Пиноко, покалечился гораздо больше. Знаешь, тебя там камнем случайно расплющило. И на базу ты не вернулся, к сожалению. — Сошио, потянувшись к двери со стороны злодея, разблокировал и открыл её. Аккуратно отстегнул ремень с оледеневшего тела и немного задрожал от холода, исходившего от этой огромной глыбы, что ещё с минуту назад была живым тёплым человеком. — Шото, твоя сила потрясающая. Ты заморозил его за секунду, мелкий ты чёрт! Молодец, хороший мальчик. В отличие от других Тодороки… Уфф, бедный Пиноко, которого даже его сраная каменная кожа не спасла.       Сошио расстегнул и свой ремень, снова развернулся корпусом в сторону Пиноко и что есть силы ударил обеими ногами ледяную фигуру. От удара та громко треснула в нескольких местах и выпала из машины. Вечерняя дорога, лесная полоса по обе стороны. Никого. Только этот звук — характерный, как удар хрупкого. Блять! Там же сигареты! Сошио выскочил из машины, подбегая к расколотому по частям скрюченному в сидячем положении бывшему телу Пиноко, победно завалив на него ногу сверху. — Знаешь, что я научился делать в Обители истины, Пиноко? Нет, не знаешь, и не узнаешь, ха-ха-ха, — Сошио охватила очередная за сегодняшний день истерика. — Если не можешь сам разобраться с проблемой — заставить сделать это других!       И Сошио начал долбить его ногами, чувствуя, как отдаётся болью битьё по твёрдому льду, но как же всё-таки приятно из-за долгого выжидания момента в конечном итоге отхватить победу. Тело Пиноко стало разлетаться на большие и маленькие куски. Вокруг всё постепенно накрывало ночной темнотой. На базе его, наверняка, уже заждались. Ну и ладно. Сошио не рвётся вперёд, не стремится — всё уже пошло по пизде. Где-то под останками тела он увидел знакомую пачку сигарет, которую знатно придавила твёрдая ледяная туша. — Ладно, курить вроде можно, — Сошио недолго отдышался, прежде чем закурить.       Попросил Стражей помочь прибраться — собрать разломавшиеся останки и отнести как можно дальше в лесную чащу, и закопать. Руки тряслись, на них смешалась засохшая кровь охранника из Осаки и своя собственная. Лицо на месте удара дьявольски болело. Сигаретный дым слегка вскружил голову: Сошио вошёл в свой транс, отключая сознание и чувствуя, как медленно надвигается шторм.       Вокруг вконец потемнело. Мальчики вернулись из леса с ободранными из-за льда и земляной грязи — ладонями. Лица мрачные, оба поджимали губы от саднящей боли, но не говорили об этом. Они знали, что если они чувствуют это — нужно просто потерпеть. Не всегда ведь? Но помимо этой — точно временной — боли, в груди у каждого была своя, что была с ними каждый божий день. Ноющая, странная и сильно тревожащая боль. Нельзя тревожиться. Нельзя позволять себе сбиться с цели. Нельзя пропустить команду. Поэтому все Стражи терпят. Терпят и ждут, когда закончится и эта боль, хотя где-то глубоко внутри осознают: не закончится. Будет всегда.       Допустим, я вернусь обратно и скажу, что этот мудак сдох на задании. Допустим… его будут искать первые дни. А когда Все-За-Одного поймёт, что я просто убрал его, что я прошарил весь сраный персонал, почистив немного им память об этой миссии, — пройдёт явно не парочка дней. Я даю себе немного времени… Но немного времени на что? Что мне делать теперь, когда маэстро разочаровался, подослал своих людей и уже знает, что мне нельзя доверять? Неужели это из-за Даби он так разозлился? — Что мне теперь делать? — спрашивает мужчина у стоящих напротив мальчиков, которых слабо освещают фары от машины.       Может, напоследок успеть всё-таки нагадить засранцу Даби? Сошио подходит к Шото и смеряет его своим презренным взглядом, полным ненависти. Тодороки почему-то вздрагивает. Ему страшно смотреть в эти глаза. Шото Тодороки, сейчас стоящий здесь и ощущающий, как бешено колотится его сердце, — не знает почему ему страшно. Тело всегда помнит. Сколько бы раз Сошио ни пришлось стирать память — тело помнит. Оно и подаёт рефлексы.       Может, мне убить тебя прямо сейчас? Сошио смотрит в его правый глаз — серый. Вспоминает тонкие очертания лица и фигуры Рей Тодороки. Её улыбку и милое лицо, которое однажды сказало: «Какая ужасная у тебя причуда, Сошио». Воспоминания болезненно сжимают грудь, а обида, почти детская в своей искренности и разрушительности — заставляет снова начать дрожать. В вены будто пустили раскалённую лаву. Сошио больно и горячо. Именно такая по ощущениям обида: горячая, как кровь в теле Шото.       Скалится. Тянет руки и ставит их на плечи Шото. Переводит взгляд на левый глаз — бирюзовый. Вспоминает вечно недовольное лицо Тойи, который никак не хотел подчиняться ему.       Сошио трясётся от злости. Сошио ненавидит Рей. Сошио ненавидит Тойю Тодороки, потому что он — творение Рей. Сошио ненавидит Шото Тодороки, потому что он — тоже творение Рей. Я хочу видеть твоё лицо, милая Рей, когда ты будешь читать сводки новостей, в которых один твой сын — злодей, а второй — зверски убит мною. Я хочу, чтобы ты чувствовала боль прямо там, в сердце, как её когда-то испытывал я. Я знал, что между нами и не могло ничего быть, ведь ты уже тогда была замужем за Старателем, а Тойе уже был год от роду. Я знал, что ты никогда не посмотришь в мою сторону… но… сука… неужели, ты не могла быть хотя бы чуточку тактичнее?!

Флэшбэк

      Сошио вспомнил, как они в первой половине первого курса активно беседовали вместе на разные темы, как вместе с другими однокурсниками любили обедать на крыше института. Крыша была открытой, там ставили пластиковые стулья в любую погоду — даже в дождь там кто-нибудь сидел, просто ставили зонтик и делали вид, что так и надо. Сошио любил эту крышу. Она была тихим местом в шумном институте. Вспомнил, как мило появлялась ямка на левой щеке у Рей, когда он выдавал остроумную научную шутку. И все были счастливы, когда никто не знал ничьих причуд.       В обычной жизни люди ведут себя тактично: никто не спрашивает у друг друга о предначертанной свыше причуде. Часто люди, годами работая вместе, так и не спрашивают о причуде другого — в обычной жизни это не важно. Но в какой-то момент сокурсники начали активно обсуждать свои. Вторая половина первого курса, конец лета и слепящее солнце, опаляющее всех, кому «посчастливилось» сесть у окна. Рей любезно охлаждала всех желающих, прикладывая к макушке свою нежную ладонь. И Сошио тогда явно не охладился, а ещё больше нагрелся от смущения. Он наблюдал за ней. Просто смотрел. Просто думал, что она хорошая. — Рей, у тебя такая классная причуда! У Старателя огненная, у тебя ледяная, как думаешь, у вашего сына будут двойные способности? — спросил кто-то из-за соседней кафедры. — На это и расчёт, — неловко проронила девушка, отводя взгляд в сторону. — Может, вы лучше тоже расскажите про свои причуды? Мне было бы так интересно послушать!       И я сказал о своей. Без всяких провисаний. Я ответил бы честно на любой её вопрос не задумываясь. На любой вопрос… — Ну, моя причуда — контроль памяти. Я могу контролировать чужую память, забирать воспоминания на время, например, — с какой-то ноткой гордости ответил Сошио тогда. Я знал, что к этой причуде всегда относятся с подозрениями, но… — Какая ужасная у тебя причуда, Сошио… — её взгляд резко из игривого стал пронзающим. — Ого… Ну… С ней можно делать всякие нехорошие дела с людьми, а потом стирать просто память об этом. Идеальная причуда для злодеев, — подметил кто-то из группы. — Вот именно, для злодеев, что вы тут устроили! Мы же не в клубе злодеев, мы здесь на психиатров учимся, алё! — только один из них вступился за Сошио.       А он теперь даже не помнит его имени. Возможно, потому что в голову тогда остались лишь слова Рей — и ничего больше. Только её слова и взгляд, что навсегда выжглись в его мозгу раскалённой печатью. Печатью, которая напоминала о себе горячей болью обиды каждый раз, когда Сошио пересекался с ней. Думал о ней. Вспоминал.       Он жалел, что заговорил о своей причуде. Он должен был знать, что даже она не сможет его понять. Не захочет. И даже спустя столько лет — всё, что связано с Рей, вызывало в Сошио неоднозначные, яркие и болезненные чувства. Но теперь Сошио научился ненавидеть. И он ненавидел. Я тогда и не знал, что один только взгляд может причинять людям боль не хуже, чем лезвие ножа. Именно это тогда и ощутил Сошио.       После той перемены всё изменилось. Рей больше не имела такого энтузиазма пойти в компании Сошио на обед или просто поболтать. Парень был разочарован.       Ещё спустя какое-то время на Сошио стали падать косые взгляды. Он пытался выяснить причину, но никто ничего не говорил. И в один из немногочисленных дней занятий Сошио встретился с ней лицом к лицу в пустом коридоре. Занятия были в самом разгаре; Рей уходила с них раньше по своим причинам — из-за новой беременности, — а Сошио просто проспал.       — Тодороки… Прошу, поговори со мной, — Сошио потянул руку в её сторону, но девушка отшатнулась.       И тогда почему-то Сошио почувствовал сильное желание понять. «Я только посмотрю, я не буду делать ничего плохого!» Он всё-таки протянул свою руку и коснулся её предплечья, заставляя на какое-то время её сознание встать на стоп.       Парень был в шоке от увиденного: Рей самолично явилась в деканат и сказала заместителю декана, что считает его опасным учеником. Считала неправильным, что человек, обладая силами владения чужим сознанием, будет иметь важные знания о строении психики и многих психологических приёмах. На самом деле, она нахваталась сплетен от других студентов, от своего мужа, увидела что-то по телевизору. Не сама до этого дошла. Сошио видел воспоминание о её страхе: она представляла, как он мог бы зажать её в углу, насильно поцеловать и стереть об этом память. Сошио видел, как эта мысль ввела её в ужас. Видел, как Рей удалила его контакт из своего списка.       А ещё парень видел — и сам прекрасно об этом помнил — как Рей однажды самолично погладила его по голове. С материнской заботой, естественно. Рей — молодая мать, и может быть поэтому очень заботлива и аккуратна с чужим комфортом. Она старается сделать для людей как можно больше и лучше. Именно так и учили её в детстве. В богатой и обеспеченной манерной семье, в которой, возможно, учили презирать и бояться таких, как он.       Я думал, что хоть кто-то принял меня. В институте всё шло просто замечательно, пока никто не знал о моей причуде, кроме принимающей комиссии, а ей было на это как-то наплевать. Когда люди улыбались мне, я думал, что, в конце концов узнав мою причуду, они не перестанут общаться со мной. Да, они бы и не перестали, если бы… Если бы ты только не начала этот сущий заговор. Если бы ты не сказала, что я приставал к тебе. Ты правда сделала это, Рей?! Но за что?! Ты так боишься меня? Меня, который ни разу не сказал тебе плохого слова, не причинил вреда? Ты… Ты поплатишься! Поплатишься за это!       Сошио не вытерпел. Он не знал, чего хочет от неё больше — стереть все воспоминания о том, что он плохой, или заставить признать, что он добрый? Но что дальше? Через несколько дней память вернётся, и она осознает весь кошмар. И тогда это действительно будет преступлением. Сошио сжал её предплечье сильнее. — Ты — ужасная женщина, которую я никогда не понимал… Но… Нет, не любил. Я никогда не любил тебя.       Сошио мягко и недолго поцеловал её в губы. «Я никогда не любил тебя.» Это была правда. И неправда одновременно. Он не любил её — потому что не успел. Но он хотел, чтобы она его увидела. И она не увидела. Это заметил какой-то студент с другого курса, мрачно прошедший рядом, не понимающий, что вообще происходит. Сошио проводил его злобным взглядом. — Никогда! Я никогда не любил тебя, Рей!       Сошио стёр память об этом инциденте и морально готовился быть приговорённым за домогательства. Сплетен за спиной стало больше. Уже никто не здоровался. Рей перестала появляться в институте спустя два дня, когда память вернулась. И с тех пор они больше никогда не виделись. Все эти двадцать три года.

Конец флэшбэка

      Двадцать три года… А до сих пор болит. До сих пор болит от взгляда на этот серый глаз. Точно такой же… Сошио потянул руку к глазу Шото, но в конце сдержался. Опустил веки и с тяжестью на душе велел Стражам сесть в машину. Приводя мысли в порядок, прошёл пару кругов вокруг машины, отобранной у Пиноко, и сел за руль.

17:50, 6 января, пятница

Осака, район Хирана Вард

Палатка оказания первой медицинской помощи, развернувшаяся недалеко от места катастрофы

      В палатке пахло антисептиком и металлическим запахом крови — тем запахом, что остаётся на языке неприятной горечью и не уходит ещё долго. Тускло. Светло-жёлтая ткань пропускала снаружи мигающие синие и красные огни машин — они так и мелькали через стену, без остановки. Изуку молчал.       Я опять не знаю что мне делать. Каччан сидит рядом, крепко сжимая мою ладонь. Наверное, тоже думает о том, как же было страшно. Ай! Слишком крепкая хватка! Кацуки с нахмуренными бровями смотрел на царапину на щеке Мидории, обработанную ранее взрослой медсестрой. Они сидели на низкой узкой лавочке. Везде пахло антисептиком; где-то вдалеке взвыл от боли герой, потерявший часть ноги под обломком. Медсестра перетянула жгут, и из входа в палатку показались лица фельдшеров, аккуратно садящих его на носилки. За жёлтой тканью-стеной просвечивались мигающие огни машин. А ещё — части порушенных зданий вдалеке.       Бакуго думал. Ты заплакал, Изуку. Заплакал, когда он ушёл. Ты… всё ещё любишь его? Неужели даже после твоих слов, что я — главнее? Неужели?.. Я слишком боюсь спрашивать. Может, я просто не буду обращать на это внимание? Кацуки опустил голову, по-прежнему крепко вцепившись в руку Деку. Я ни за что не отпущу тебя. Я не хочу терять тебя. Никогда. Бакуго ощутил, как из глаз льются слёзы.       В голову ударили воспоминания, как они уносили ноги. Как он крепко держал руку Изуку в своей и бежал в обратную от Шинсо сторону, в сторону выхода этих лабиринтов из рушившихся многоэтажек. Как рядом падали блоки бетона и стеклянные панели. Бежал, желая только одного — спастись, спасти своего Деку. Просто выйти живыми, чтобы потом можно было уже подумать и всё решить. Главное было — выжить. А теперь, когда миссия состоялась, он плакал. Еле слышно всхлипывал.       Мидория подвинулся ближе и приобнял парня. Свободной рукой, в неудобной позе, стал гладить слегка колючие блондинистые волосы, на которых осел слой строительной пыли. Проходящая мимо медсестра накинула на парней небольшой тёмно-синий плед — потому что погода была холодной, а мальчики были без курток. Бакуго понял, что теперь нет смысла сдерживаться: его никто не увидит. Он заплакал сильнее, высвобождая всё, что копилось долгие месяцы и ни разу не выходило наружу. Изуку положил свою голову на его и зарылся носом в чужие волосы.       Они оба были в ужасе от произошедшего. Перед глазами так и стояла картина, где происходил ад кромешный, в котором перемешалось добро и зло. Кучи обломков, летающих в воздухе; зовущие на помощь люди; сражающиеся злодеи с полицейскими и паника, уводящая сердце в пятки. Изуку за сегодня испытал спектр, наверное, из всех чувств. И — совершенно резко — его спокойный выходной перерос в день, когда он увидел своими глазами настоящую катастрофу и человека, которого уже думал, что потерял. Которого думал, что отпустил. Того самого человека, которого разум уже давно был перечеркнул тёмными чернилами. Но сердце, всё ещё невинное глупое сердце, попросту взбесилось, не подчиняясь никакому контролю, стоило лишь увидеть и услышать его.       Изуку пронизывает слабая тряска. Он думает о том, что теперь будет с Шинсо; что теперь будет со всеми этими жертвами; что этот злодей, решивший установить новые правила для общества, не на шутку заигрался. И Изуку эгоистично допускает мысль, что он здесь вообще не при чём, что он беспричудный — и совсем не заслужил находиться здесь, так же, как и остальные беспричудные люди, оказавшиеся в центре войны между каким-то зазнавшимся маньяком и государством, которое не смогло предотвратить этот хаос.       Как бы ревность не преобладала, самым загадочным и вызывающим внутреннюю ярость для Кацуки было осознание, что Шинсо — всё вспомнив — просто ушёл. О чём он думает? Что он хочет от жизни? Почему сбежал? Неужели вернётся обратно к Стражам? Что планирует делать и почему тогда так громко рыдал? Неужели у всех Стражей действительно на все сто процентов промыта голова, и они совсем не отдавали отчёта своим действиям? Бакуго вздрогнул. Ненависть плавно перетекла в сочувствие — стоило вспомнить его поникшие глаза. Шинсо изменился. Подрос на пару сантиметров, его подстригли. И эта пугающая своей силой причуда контроля разума, вышедшая за все возможные этические рамки, несомненно сеяла в душе чувство тревоги.       Изуку любит Бакуго Кацуки, но Изуку ощутил, как больно было потерять Шинсо снова. Потерять тогда, когда он вернулся. Когда он мог пойти с ним — даже просто как друг, чтобы ему помогли. Чтобы решили все его проблемы. Но Хитоши не пошёл за ним.       Глаза Мидории тоже намокли. Оба парня дрожали и плакали в своём едином объятии, думая об одном человеке и обо всём том, что с ними произошло. Снаружи мелькали огни. Внутри — тишина и плед. И запах антисептика, который Изуку теперь долго будет вспоминать рядом с этим днём. — Я так рад, что с нами всё хорошо, — спустя какое-то время, успокоившись, выдал Кацуки.       Парень поднял голову: затекла шея. Не открывая пледа, не впуская ледяной воздух, в котором пахнет антисептиком и чужими страданиями, — на ощупь прошёлся носом по мокрому лицу Деку, который ещё не успел до конца успокоиться. И нежно поцеловал его во влажные губы, только это сейчас могло отвлечь от страха за то, какие ужасы будут происходить дальше. Мне тоже жаль, что он не остался, Изуку. Ты думаешь, я настолько жестокий? Я хотел бы, чтобы он вернулся в нормальную жизнь, конечно я бы этого хотел… Я просто не хочу, чтобы он мешал нашим отношениям. Вот и всё.       Всемогущий одёрнул плед, под которым они прижимались друг к другу, и с неловкостью отвёл взгляд. — Юный Бакуго! Юный Мидория! Я так рад, что с вами всё в порядке! — его голос был полон родительской тревоги. — Прости, что заставил тебя волноваться, Всемогущий, — хмуро произнёс Каччан. — Я не смог ничего сделать против них. Они очень сильные…       Я не смог. Я должен был определиться, что мне важнее: вытащить из этой бездны Изуку или отвлечься на бой, в котором бы я, столкнувшись со сраными Стражами, скорее всего проиграл бы… Я… я клянусь, что стану сильнее! Я заставлю злодеев бояться титула «герой», чтобы никто и никогда не смел выступать с подобными переворотами, чтобы никакие шизики не смели надеяться, что могут что-то изменить в нашем обществе. Я им всем устрою. Бакуго лишь азартнее загорелся желанием как можно скорее подчинить себе новую силу. — Всемогущий! — Изуку решительно взглянул на своего парня, а после перевёл взгляд на героя номер один. — Хитоши, он… Он вспомнил всё, Всемогущий. Но… Он ушёл.       Улыбка символа мира дрогнула: он понял, что сейчас предстоит выслушать далеко не лёгкий рассказ.       Но когда ему было легко? Никогда.