Пьяная исповедь

Кирилл долго-долго кричит, но выкричать наружу всю боль и обиду все равно не получается. Предыдущие двадцать лет своей жизни он молчал, а дрянь всё копилась и копилась, разъедая внутренности едкой желчью. Только сейчас вот решила наружу вылезти. Потому что задолбало. Потому что сил уже нет видеть и слышать каждый день одно и то же, терпеть, пусть даже за яхты, виллы и брендовые шмотки. Кирилл тратил деньги, на яхтах катался и на виллах исколотых ботоксом девок ебал с тех пор, как ебалка выросла, и что? Счастлив он? Любит себя? Жить ему вообще хочется? Не хочется. Наверное поэтому и кричит ему в лицо уже несколько минут. Тот стоит, падла, слушает, а у самого в горле трубка, чтобы от астмы не сдох в самый неподходящий момент. Чтобы Кирилл смог вот так поорать подольше. Он срывает голос, плачет, кроет его последними словами и матерится, никого уже не стесняясь. Конём, говорит, ебись. Ты всех затрахал, говорит, что меня, что мать. А он смотрит, сука, и хоть бы глаз дёрнулся - нет, он ведь не человек уже, он курица без башки, которая бегает свои оставшиеся минуты, даже когда не может уже ни видеть ни думать. Кирилл орёт на безголовую курицу. Кириллу хочется пришить голову обратно, а потом снова отрубить, чтобы с кровью и насовсем, только тушу на этот раз выбросить за окно, а не смотреть, как она бегает прямо посреди кухни. Потому что противно. Потому что польза какая-то вроде есть, а силы уже заканчиваются. Потому что терпеть - значит терпеть, и не важно, за яхты или за комнату в хрущёвке. Потому что лучше в коммуналке, чем с ним, но Кирилл это только сейчас до конца понимает, и бояться перестает. Мама не понимает до сих пор. А обиднее всего то, что на него ведь и не нажалуешься даже. Ментовка работает через две избы и три пизды, но если пьет и бьёт - к тебе хотя бы приехать могут, а если скажешь, что он кровь сосёт и жилы тянет понемногу каждый день, потому и жив до сих пор - тебя пошлют в лучшем случае нахер, а в худшем - в дурку. Не очень-то и хотелось. Мама сидит на стуле сине-зеленой тенью, и уже не плачет, и не кричит. Смотрит в стену как кукла, и даже не дергается, когда Кирилл срывается на фальцет. И ведь ей при этом всём не насрать, потому что было бы насрать - Кирилл бы только обрадовался. Нет. Она просто слишком устала. Сильнее, чем сам Кирилл. Сильнее, чем кто-либо вообще на этой планете. И Кирилл понимает, что нужно защитить, нужно помочь, потому что не должны мамы такими быть - а не может. И от того, какой он сам жалкий, неудержимо хочется вырвать себе хребет. Обида по-прежнему клокочет где-то в груди, но силы кончаются. Кирилл уже не говорит - хрипит, хотя у отца из-за трубки голос ещё хуже. Они стоят и просто смотрят молча друг на друга, понимая, что люди-то одинаково дерьмовые, только один это признает, а другой на любое слово обижается и орать начинает, мерзко выпучивая глаза. Кирилл, к слову, тоже так умеет, только не делает. Интересно почему. Хочется напиться до тошноты, выкурить блок сигарет сразу, впихнуть в себя килограмма два еды или просто заснуть лет на пять, пока он не сдохнет, но вместо этого Кирилл берет в руки телефон, как только остаётся один* - Алё... Игорь? -Кир, ну ты нашел время, у меня ж смена! - Я знаю. Прости. Просто звоню поблагодарить тебя за то, что ты есть. Кирилл кладет трубку, не дожидаясь ответа. Разговоры с Игорем действуют не сразу. Тут, как с обезболивающим - нужно немного подождать.