И все умерли

      Это был всего лишь конец света, очередной конец света, который попросту не успели предотвратить — а потом свет и вправду закончился. И Старый, и Новый. Когда Страшный Суд происходит прямо в твоём дворе, а улицы наводняют толпы восставших мертвецов, как-то бессмысленно ломиться в бункер к устроителю праздника — особенно, если ломиться-то и некуда. Никаких безумных учёных, никаких спятивших маньяков, никакого глубинного смысла.       Кто же знал, что волноваться надо было не за внезапно воскресшего Чарли Хескета и его невнятные, но весьма злодейские планы. Кто же знал.

День 6

      На углу Эдит и Ориол Эггси притормаживает, заметив впереди движение. Вглядывается в туманные сумерки, коротко матерится, подтягивая поближе винтовку. Парень, зажатый в угол между домами тройкой подозрительно бойких трупов, либо совсем идиот, либо самоубийца: он вооружён одним лишь ножом, что в новое время — глупость непозволительная. Первого сунувшегося к нему зомби он бьёт по гнилым зубам кулаком в кевларовой перчатке и сразу же втыкает нож в глазницу, второму, подобравшемуся с правого бока, суёт правую руку в уже разинутую для укуса пасть… Эггси выруливает вплотную к тротуару.       — Вниз!       Выживший падает под ноги зомби — Эггси даёт очередью по головам — парень рыбкой ныряет на пассажирское сиденье — и ещё до того, как он успевает коснуться сиденья, Эггси давит педаль газа в пол так, что тяжёлый армейский джип, буксуя, ревёт двигателем.       Четверть минуты на всю операцию.       — Спасибо, — высматривая что-то в зеркале заднего вида, говорит парень до боли знакомым голосом — теперь уже странно называть этот голос нечеловеческим? — сдвигает вниз прикрывающий лицо платок, испачканный слизью и бурой мертвецкой кровью…       …И Эггси понимает, почему спасённый так бодро подставлял правую руку под укусы: бионические протезы не под силу прокусить даже самым острым зубам.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       — Правда, я в глазу одной твари любимый нож оставил. Жалко. — Чарли Хескет поворачивается, наконец, улыбаясь дружелюбно и обезоруживающе — и застывает с медленно тающей на губах улыбкой и узнаванием в глазах.       — Можем вернуться, я тебя там и выкину, — цедит Эггси и вцепляется в руль покрепче. Ему некогда удивляться: прямо посреди дороги потерянно бродит одинокий зомби с погрызенным лицом, и объехать никак. Либо давить… либо всё равно давить. Чарли, тоже уже заметивший препятствие, молча наблюдает за манёврами Эггси, кидающего машину в разные стороны, но никаких действий не предпринимает. Умный мальчик.       Разойтись с мертвецом всё же не удаётся. Совсем близко мелькает перекошенное синеватое лицо с отсутствующей щекой, машину подбрасывает, раздаётся тошнотворный хруст.       Чарли отмирает через десять секунд после наезда на зомби.       — Божественное провидение, не находишь? — Осведомляется он так светски — того и гляди, предложит выкурить по сигаре. — Я мог наткнуться на кого угодно, но это всё ещё ты. Каждый раз ты, чёрт бы тебя побрал.       — Меня?! — От изумления Эггси забывает даже смотреть на дорогу, и разминуться с фонарным столбом им удаётся только чудом. — Чарли, зловещие мертвецы всё-таки сожрали твои крохотные аристократические мозги? Это ведь не я к тебе тогда припёрся былые времена вспоминать! — Тогда. Неделю — но уже будто тысячу лет назад, когда мир ещё мог надеяться на то, что всё будет хорошо, а по улицам Лондона ещё не бродили восставшие мертвецы. — А я и понять не успел, ради чего вот это всё было. Поделишься?       Чарли откидывается на спинку сиденья — как, чёрт возьми, ему удаётся выглядеть так даже посреди Судного Дня? годы тренировок? в элитной школе только этому и учат? — и говорит вальяжно:       — О, ты всё равно не поверишь. Видишь ли, конец света должен был наступить чуть позже.       И пока Чарли Хескет, которому давно бы подохнуть, да он вот что-то всё никак, рассказывает самую смешную историю из всех, что были рассказаны после конца света — настоящего, а не того, который Чарли со своей злодейской покровительницей не успел устроить, — Эггси самозабвенно хохочет, вытирая свободной от руля рукой слезящиеся глаза. Дворники размазывают по лобовому тёмную мертвячью кровь. Чарли ядовито скалится во всю ширь ущемлённой гордости.       — Ты закончил? — Эггси в последний раз протирает покрасневшие глаза, перебивая Хескета посреди реплики: кажется, тот пошёл по второму кругу живописать мучения, постигшие бы добрую четверть населения старушки-Америки. — Выбери себе там что-нибудь из игрушек, не выкидывать же тебя с одним ножом… а, так ведь и без ножа. Слушай, мне всё больше нравится эта идея!       Чарли послушно оборачивается назад, куда кивает Эггси, — и присвистывает совершенно плебейски.       На заднем сидении «ровера» щедро свалено оружие: пара винтовок — новеньких, в смазке, поблескивающих тёмно-зелёными боками; «глоки», простые и надёжные как кирпич; бережно увязанные в скатку ножи; коробки с патронами и патроны россыпью…       — Ты решил приступить к грабежам и насилию? — Всё ехидство реплики сводит на нет абсолютно неаристократичное пыхтение: Чарли, перегнувшись через спинку сидения, вытаскивает из-под груды металла нечто, наиболее ему приглянувшееся. Эггси косит глазом в его сторону, пытаясь оценить выбор… выбор на удивление скромен: боевой нож в кордуровых ножнах и ничего сверх. В ответ на вопросительный взгляд Чарли, хищно улыбаясь, сжимает и разжимает правую ладонь. Оружие у него уже есть.       Вернувшись в исходное положение, Чарли растекается по сидению с таким комфортом, будто вознамерился провести на нём всю жизнь, и только тогда задаётся вопросом:       — Насколько я понимаю, ателье мы оставили далеко позади. Ты сбился с маршрута?       Эггси смеривает его взглядом, полным сомнений… потом решается: мир закончился, играть в секретность больше незачем.       — Кингсман больше не существует, Чарли, — Эггси смотрит исключительно вперёд, на дорогу, боясь сорваться и начать бить Хескета головой о приборную панель — хотя причём тут он… — Больше не существует ничего, радуйся.       Рокси уехала к семье ещё в первый день, Рокси была умнее всех. Дороги ещё были свободны, сообщения об агрессивных бездомных, нападающих на прохожих, ещё никто не воспринимал всерьёз, и лишь на конспирологических форумах панически кричали «Покайтесь, ибо грядёт!». Мерлин не вернулся из командировки, но с ним-то уж точно всё должно быть хорошо… На второй день кто-то из агентов зашёл в ателье, едва заметно прихрамывая на правую ногу. На третий день Эггси, уже сменив дорогой костюм на камуфляжные брюки и куртку с кевларовыми вставками, закрыл двери ателье на все замки и выбросил ключи в Темзу. На мосту, забитом брошенными автомобилями, что-то дымно горело, что-то рычало, что-то рвалось.       Чарли молчит с полминуты, переваривая новость. Потом осторожно спрашивает:       — И куда же мы едем, в таком случае?       — Ты можешь ехать куда захочешь, — подчёркнуто вежливо отвечает Эггси, — А я надеюсь добраться до базы «зелёных беретов» в Плимуте. Там должно быть относительно безопасно. И да, хочешь остаться с этой стороны машины — придётся быть полезным.       — Кто бы говорил, Анвин! — Чарли улыбается чисто и безмятежно, и Эггси чувствует, как губы сами собой, против воли хозяина, расходятся в ответной улыбке. Скорее всего, через полчаса он уже проклянет день, когда подобрал Чарли Хескета, и начнёт нервически дёргать веком… но скучной дорога точно не будет.       Сам Чарли начинает изнывать от скуки минут через десять: это становится понятно по тому, как он бросает чистить ногти новым ножом с выражением лица, достойным королевского приёма, и принимается досаждать Эггси каверзными вопросами, приятными в той же степени, что и иголки, засунутые под ногти. Милое, милое напоминание о времени, проведённом в учебке.       Вот только учебка закончилась слишком давно. Чарли с тех пор успел умереть, а Эггси… в общем, вторую и окончательную смерть он в силах организовать для Чарли прямо сейчас, если потребуется. Он, не глядя, отпихивает костлявую коленку, на ощупь достаёт из бардачка бумажную карту и швыряет куда придётся. Судя по звукам — прямо в наглую аристократическую морду. Вот удача-то.       — Сообрази, пожалуйста, какой выезд из города приходил людям в голову в последнюю очередь? — Эггси очень не хочется бросать джип, к которому за двое суток он уже успел привыкнуть. Если им повезёт — сумеют проехать там, куда не совались остальные.       Чарли некоторое время шуршит бумагой, разворачивая карту… потом затихает и сообщает в потолок:       — Слушай, что бы ты ни думал, мне нет никакой радости бродить в этом дерьме в одиночку… а с тобой мы, кажется, неплохо работали в паре — хотя ты всё ещё остаёшься абсолютно невыносимым. Но, если выбирать между тобой и окружающим миром…       Кажется, в Кенсингтонском саду сдохли все феи. Эггси поворачивает голову, предельно удивлённый: не ослышался? Чарли Хескет извиняется, хотя и в своей неповторимой манере? Чарли отвечает прямым взглядом, продолжая держать карту на вытянутых руках, как младенца. Даже не издевается, надо же.       — Извинения приняты, а теперь, будь добр, заткнись и молча посмотри в карту. Нам нужно обогнуть Хитроу, но аэропорт наверняка был очень популярным местом в последние пару дней. А теперь стал ещё и мёртвым.       На пассажирском сидении вновь шуршит бумага.       К тому времени, как они добираются до выбранной Чарли дороги — действительно не так уж сильно забитой машинами, — темнеет окончательно. Эггси решительно съезжает на обочину и глушит мотор, отвечая на все немые вопросы, отчётливо читающиеся на лице Чарли даже в полутьме:       — Не успеем. Ехать по темноте бесполезно, машину убьём и сами сдохнем, так что будем ночевать здесь. Зубной щётки и гостевой спальни, знаешь ли, у меня нет, но могу поделиться спальным мешком… если наглеть не будешь. Ещё вопросы?       Чарли, молча пожимая плечами, спрыгивает с подножки, предварительно просканировав пространство на предмет живых мертвецов… и уже на полпути к придорожным кустам Эггси полушёпотом окликает его, вспомнив кое-что ещё. Кое-что очень важное:       — Эй, Хескет! Будут убивать — умирай тихо и с достоинством, не приманивай мертвяков к машине.       Кулак с отставленным средним пальцем в исполнении Чарли Хескета выглядит, определённо, преисполненным достоинства.

День 7

      Утро начинается с локтя, прилетевшего в лицо. Всё ещё лучше, чем утро, в котором тебя жрут, начиная с ног, но приятного так и так мало. Эггси отпихивает руку Чарли, во сне умудрившегося не только избавиться от спального мешка, но и занять всё свободное место в машине… и отшатывается от бокового стекла, чётко и членораздельно проговаривая тираду, из цензурных слов содержащую в себе только предлоги. Он уже успел понять, что мертвяку не под силу разбить стекло армейского джипа или прогрызть бронированный борт, но встреча лицом к лицу с не самым свежим трупом и без того бодрит не хуже чашки кофе, пролитой на брюки.       — Манеры, Эггси! — лениво тянет Чарли, подперев рукой голову и с интересом наблюдая за происходящим.       — Засунь свои манеры… — огрызается Эггси, выпутывается из спальника и перебирается на водительское сидение. Чисткой зубов, кофе и утренней газетой придётся пренебречь. — Хочешь сделать доброе дело — пристрели того зомби, который на меня пялится.       — Возможно, ты просто в его вкусе! — ласково говорит Чарли, не переставая, впрочем, начинять магазин «глока» патронами.       Где-то на A31 Чарли переходит от разговоров о погоде к вопросам о семье. Однажды, думает Эггси, когда выжившее человечество составит новый свод законов, за вопросы о семье будут отрубать руки и заливать свинец в горло.       — Для человека, выкинуть которого из машины мне мешает только доброта и милосердие, ты слишком много чешешь языком! — оскал Эггси восхитил бы и королевскую кобру. Кажется, ещё чуть-чуть — и яду перестанет хватать места в горле, придётся капать кислотой на пол. — Во-первых, не твоё дело. Во-вторых, у моих родных всё хорошо. Всё хорошо.       Чарли, неожиданно понятливый, сворачивает тему, откидывается на сиденье, закинув руки за голову, и принимается рассматривать проползающие мимо холмы с таким видом, будто никогда ранее не видел ничего более интересного. Эггси, не глядя, кидает ему на колени помятый злаковый батончик.       — С добрым утром и приятного аппетита. На обед придётся заняться мародёрством в районе Андовера.       — Оружейный склад обнёс, а продуктов не нашёл? — вежливо интересуется Чарли, хрустя обёрткой.       — Именно. И, если тебя не устраивает расстановка приоритетов, дверь справа от тебя. Как открыть — думаю, разберёшься.

День 9

      — И что это за…?       Трасса перегорожена двумя опрокинутыми на бок грузовиками, явно военными. Последние сомнения в их принадлежности отпадают, когда Эггси замечает пулемёт в кузове стоящего посреди дороги пикапа. Такие пулемёты не выдают гражданским. По всему выходит: либо военные — либо люди, которые смогли ограбить военных, что гораздо хуже.       — Хочешь — иди проверь, подожду тебя здесь! — Чарли ухмыляется так паскудно, что Эггси не сомневается: стоит ему выйти из машины — Чарли не только угонит «ровер», но и с удовольствием наедет ему на ногу, уезжая. А Эггси останется наедине с пулемётом и его дружелюбными хозяевами.       — Вот ты и проверь. Давай, двигай, там тебя уже ждут. — Спрыгнувший с подножки пикапа человек в камуфляже и глухом шлеме, отчаянно жестикулируя, уже с полминуты показывает им нецензурные жесты невнятного характера, так что, думает Эггси, Чарли стоило бы поторопиться.       Чарли, уже сползая с сиденья на бренную землю, вдруг останавливается, держась за ручку двери, и говорит похоронным тоном полностью убеждённого человека:       — Ты меня бросишь, так?       — Обязательно брошу, — так же серьёзно кивает Эггси. Штурмовая винтовка, ремень которой перекинут через плечо водителя пикапа, внушает ему не больше доверия, чем пулемёт. — Я, в отличие от этих парней, с тобой знаком: через пять минут они вернут тебя обратно и будут умолять, чтобы я тебя забрал.       Улыбка Чарли больше напоминает оскал. Навстречу пикапу он выходит с прямой спиной и поднятыми над головой руками.       Хескет возвращается, когда Эггси успевает сгрызть уже все ногти на правой руке и приступить к левой.       — Если вкратце — нам здесь не рады, нас здесь никто не ждёт и проехать дальше нам не дадут, — у Чарли напряжённые дикие глаза, будто он ещё не свыкся с мыслью, что убивать его не будут. — Джентльмены говорят, дальше совсем дикие земли, и отстреливать ещё и нас, когда мы вернёмся к ним мёртвыми и злыми, они не очень хотят. Новый мир, новые правила. Зато нам любезно предоставили примерный маршрут объезда.       — И что за маршрут?       — «Спиной ко мне, лицом от меня, проваливайте нахер», — чётко, почти по слогам выговаривает Чарли. Эггси готов поспорить, что это доставляет ему немалое удовольствие. — Ты уверен, что тебе так уж нужен Плимут? Не хотелось бы ссориться с людьми, умеющими столь аргументированно отстаивать свою точку зрения.       — Да, нужен. Можешь прибиться к ним, если не хочешь со мной. Думаю, ты здесь отлично впишешься.       — Нет уж, благодарю. Предпочитаю посмотреть, как ты облажаешься в Плимуте. До которого, кстати, нам теперь ехать в два раза дольше… и только благодаря моему обаянию и дару красноречия нам ещё есть на чём ехать.       У дверей продуктового в Чарде, парой часов позднее, Эггси понимает неоспоримое преимущество мачете перед ножом: с мачете зомби не нужно подпускать вплотную.       Пока он стоит, обтекая вонючей слизью, Чарли с пассажирского сиденья рассматривает его с интересом человека, увидевшего перед собой не особенно приятное насекомое, и, как только Эггси берётся за ручку водительской двери, резво щёлкает замком.       — Мыться, Эггси. Ты идёшь мыться.       — Ты же в курсе, что это моя машина? — ради проформы уточняет Эггси…       — О, разумеется! И в свою машину ты сядешь только тогда, когда смоешь с себя чужие мозги. Нет, мозги тебе, конечно, не помешали бы… но эти, по-моему, слегка подгнившие.       — Брезгливый сноб.       — Не спорю.

День 12

      В Плимуте пахнет тухлой рыбой, и разжиревшие, не верящие в своё счастье чайки надсадно кричат над вымершим городом. Что-то неправильно. Что-то очень сильно неправильно.       Им приходится петлять, объезжая по два-три квартала, настолько портовый город забит мертвецами.       — Да что они тут все толпятся-то! — чертыхается Эггси, в который раз с пробуксовкой разворачиваясь посреди улицы. — Их от морского воздуха, что ли, прёт?       — А ты выйди и спроси вон у того, наименее разложившегося. Если мы тут встанем, нас рано или поздно вскроют как консервную банку, — задумчиво говорит Чарли. Эггси знает: Чарли до сих пор не потребовал развернуться только потому, что после, когда Эггси будут жрать, начиная с ног, он сможет встать рядом и поучительно сказать: «А ведь я предупреждал!»       — Завались, — чеканит Эггси. — Мы не встанем. Сейчас выедем из города, там столько людей не должно быть.       — Да людей и здесь нет!       Под колёса, в подтверждение слов Чарли, немедленно кидается ещё один зомби-самоубийца. Надо будет называть таких «леммингами», меланхолично думает Эггси, выкручивая руль.       Ветер гладит колючую проволоку, не защитившую никого. База мертва. Чарли железной хваткой вцепляется ему в ключицу, не давая рвануться из машины, — но Эггси уже никуда не бежит. Больше некуда бежать. Залитый кровью плац. Невозможно же, чтобы в людях было столько крови, откуда её столько… Тревожно подрагивающая на ветру створка приоткрытых ворот, погнутых и вдавленных внутрь. Привалившийся к стене мертвец, одетый в камуфляж.       Когда труп поворачивает к ним голову — у него до голых костей съедено мясо на ногах, так что, кажется, встать он уже не сможет, — у Эггси сдают нервы. Он со всей силы бьёт по рулю — пронзительный гудок заставляет взметнуться стаю воронья — и коротко злобно воет в потолок. Безнадёжность наваливается, прижимает будто бетонной плитой.       Чарли, не то чтобы очень сильно проникшийся картиной погибшей базы, говорит, с лёгким удивлением глядя на Эггси:       — Ставка не сыграла. Не думаю, что это последняя база в Англии, так что разделить твои страдания, увы, не смогу. Едем дальше или роем нору прямо здесь?       — Не можешь разделить — хотя бы заткнись! — огрызается Эггси, ожесточённо крутя ключ в замке зажигания: неделю служивший верой и правдой «ровер» теперь не ловит искру. — А не можешь заткнуться — проваливай. Пока я не напьюсь, мы никуда не едем, так что сейчас мне нужен виски. Бутылки три, не меньше.       — Значит, обратно в город. — Чарли кивает, принимая информацию, спокойный и уверенный в себе настолько, насколько вообще можно быть уверенным во время конца света. Выдыхает, как перед прыжком в ледяную воду — и кладёт руку поверх сжатого кулака Эггси. — Успокойся. Могу сесть за руль, пока ты оплакиваешь крах надежд.       Эггси сбрасывает его ладонь быстрее, чем успевает обдумать предложение.       Спустя две недели после конца света Гэри Анвин впервые напивается. Они с Чарли, лёжа на полу в темноте, пьют так сосредоточенно, словно от количества выпитого ими алкоголя зависит судьба мира, и, что самое обидное, не пьянеют ни на миг, только становится труднее управлять телом да в голове будто собирается мутный туман.       Чарли впервые подаёт голос после второй бутылки:       — Если нас сейчас учуют зомби — нам конец. То, что ты называешь баррикадой, не удержало бы даже мою бабушку, мир её праху.       — Я знаю. — Эггси поднимает руку, на ощупь принимая протянутую бутылку, с отвращением делает ещё глоток.       — И?..       — И мне наплевать. Я не могу всё время бежать. Я устал.       — Все устали. — Чарли, судя по звукам, перебирается ближе, вибрирующий низкий голос ввинчивается в ухо, по коже идут мурашки. — Но теперь это наша жизнь. Привыкнем. А кто не привыкнет — те уже мертвы.       Эггси, не отвечая, пытается устроиться поудобнее, используя поджарый живот Чарли в качестве подушки. Подушка из Чарли Хескета, и до конца света не отличавшегося особой полнотой, а за две недели недоедания ставшего вообще костлявым, получается на редкость бездарная. Чарли, тяжело вздыхая, запускает руку ему в волосы… ни сил, ни желания сопротивляться нет. Человеческим теплом не разбрасываются в мире, где осталась только смерть.       — И всё-таки, на кой чёрт тебе сдался Плимут? Поближе ничего не нашлось? Нет, хороший способ скрасить досуг, не спорю…       Эггси мог бы сказать, что не знает. Эггси мог бы сказать, что уехать как можно дальше было единственным возможным способом не думать… Эггси говорит:       — Заткнись.       Чарли, засыпая, мерно дышит в темноте. Эггси смотрит в никуда сухими воспалёнными глазами, слушая, как где-то снаружи в забитое досками окно с бессмысленным упорством скребётся настойчивый мертвяк.

День 15

      Эггси успевает скинуть в сумку всё, хотя бы отдалённо напоминающее еду — кажется, этот магазинчик ограбили уже до них, — когда за стеллажом что-то падает и катится по полу. Затем раздаются шаги, неловкие, с подволакиванием, будто идущий не так давно научился ходить… или умер. Эггси берётся за надёжную шершавую рукоять ножа, привычно примериваясь: сейчас зомби покажется из-за стеллажа; потом резкий рывок вперёд — раньше, чем рванётся мертвец, ведомый жаждой живого мяса… только потом до него доходит, что нужно смотреть ниже. Гораздо ниже роста взрослого человека.       Девочка, одетая в джинсовый комбинезон и яркую футболку, ужасающе и бесповоротно мёртвая маленькая девочка — лет восемь, не больше — застывает, будто принюхиваясь, ощеривает маленькие зубки и поворачивается к Эггси, глядя снизу вверх мутными белёсыми глазами. Господь Всемогущий и все его апостолы, не надо, пожалуйста, не надо.       Чарли, позвать, предупредить которого нет ни сил, ни голоса, оборачивается сам. Недоумение на лице быстро сменяется замешанной на жалости злобой, вмиг становятся пустыми и стеклянными прищуренные глаза. А ему приходилось убивать детей?       — Вашу мать…       Чарли умеет понимать без слов в те моменты, когда это действительно необходимо. Чарли берёт его за плечо и молча задвигает себе за спину: то ли «прикрываю тебя», то ли «не мешайся». Слитным плавным движением вытаскивает из ножен мачете. Девочка подходит ближе. Джинсовый комбинезон с надорванной лямкой. Разноцветная футболка, покрытая засохшими бурыми пятнами.       Эггси закрывает глаза, но не может не слышать влажного звука — а затем треска, с которым разрубаются позвонки, и падения тела на бетон.       — Не смотри. — глухо говорит Чарли. Шорох, как если бы металл вытирали о ткань. Негромкий лязг, как если бы лезвие возвращали в ножны. Тишина.       Эггси прорывает в машине. Он вставляет ключ в замок зажигания, проворачивает трясущейся рукой, слушая уверенный и надежный рокот мотора… бросает руль. Отирает лицо ладонями, с силой надавливая на глаза, будто пытаясь стереть невидимую паутину. Внутри скребётся, пытается вылезти через горло то, что он глушил и пытался забыть: что-то колючее, угловатое, режущее стеклянными гранями… что-то страшное. Чарли кладёт руку ему на плечо, уже понимая, что что-то пошло не так — но что-то пошло не так гораздо, гораздо раньше.       — Ты же знаешь, что у меня была семья? — стеклянные грани режут язык, хрустят на зубах.       Чарли кивает, принимая постановку предложения: не «есть семья». «Была».       — Я убил их. Мать и сестру. Я пришёл домой, и они были там… и я ничего не мог сделать. Я убил маму и Дейзи, хотя они были мертвы ещё до того, как я пришёл. Потому что я опоздал! Понимаешь? Опоздал! Дейзи было семь лет, она мечтала о пони и рисовала лучше, чем все её одноклассники. Мама, пока не связалась с Дином, каждое утро рисовала для меня на каше рожицы из джема, даже когда я разлюбил кашу, даже когда я стал воровать и курить траву, даже когда меня выперли из морской пехоты… а потом я отрезал им головы тупым кухонным ножом. Маме и сестре, хотя то, чем они стали, уже не было моей семьёй. Ничем уже не было.       Острое и режущее укладывается обратно, обвивает колючей проволокой внутренние органы. Оно теперь навсегда там, врастает в мясо, прорастает ржавыми иглами в лёгких.       — Ты знаешь, что я не могу тебе помочь, — говорит Чарли, отвратительно спокойный, уверенный в себе засранец, в жизни которого, кроме, быть может, покупки машины не того цвета, никогда не случалось ничего плохого. Лучше бы кричал, лучше бы вспоминал старые обиды, язвил и плевался ядом, лучше бы дал по морде… — Эггси! — берёт за подбородок жёсткими пальцами, не бьёт в зубы, не ломает челюсть. — Смотри на меня. Ты сделал всё, что мог… но тебе не помогут мои слова, ничего не поможет. Никому не помогало. Ты просто будешь жить с этим и научишься это терпеть.       Эггси вспоминает: взорвавшиеся чипы, кровавые фейерверки, обезглавленные тела. Чарли тогда лишился родителей, голоса и руки.       Чарли понимает, что он понимает.       — Да, у меня, знаешь, есть практический опыт в таких вещах. Даю тебе слово: как только доберёмся до безопасного места, можешь рыдать, выть в голос и обвинять меня во всём, что придёт в голову. Я даже соглашусь. А сейчас бери себя в руки и поехали: ещё пять минут и сам потом будешь отмывать борта от давленой мертвечины.       Парой миль позже Эггси уточняет:       — Ты сознательно ставишь невыполнимые условия? Безопасные места на этой планете закончились две недели назад.       Чарли молча кривит губы в пародии на улыбку. Кислота разъедает их обоих.

День 18

      На заброшенной узкоколейке посреди тревожно барабанящего по крыше ливня Эггси, до этого бесцельно крутивший колёсико радиоприёмника, с размаху зажимает рот Чарли, нацелившемуся рассказать историю из былых времён. Хескет оскорблённо кусает его за палец… и вдруг вскидывается, едва не встретившись головой с крышей машины. Сквозь шорох и помехи радиоприёмника отчётливо слышен уверенный мужской голос, уже не в первый раз, кажется, зачитывающий одну и ту же информацию.       Дослушав сообщение до конца, Эггси поднимает глаза. Чарли, задумчиво стуча пальцами по ноге, говорит:       — Форт Ньюхейвен?       Эггси знает, что Чарли, как и он сам, сейчас мысленно строит картину: крепкие стены, рассчитанные на попадания снарядов. Удачное расположение. Судя по манере речи, диктор — военный, а значит…       — Там есть защита, оружие и люди, которые умеют им пользоваться. — Чарли, кажется, уже принял решение и теперь ждёт, пока его примет водитель.       — Не всё ли равно, куда теперь ехать? — невесело улыбается Эггси, вытягивая затёкшие ноги. — Пока дождь не закончится, всё равно стоим. Так что давай, рассказывай, что там было в Гластонбери.

День 20

      Кажется, прорвались.       Через три секунды на Чарли, идущего первым, набрасывается притаившийся за дверьми аптеки мертвяк. Эггси орёт: «Пригнись!», разносит гнилую черепушку, ещё даже не до конца сообразив, что происходит, перешагивает через окончательно мёртвое тело, уже готовый отпустить пару шуточек про скорость реакции… а потом Чарли, бледный донельзя, поднимает неверящие глаза (Господь Всемогущий и все его апостолы, не бывает же так, не должно быть так) и протягивает левую руку ладонью вверх, будто даму приглашает на танец. Эггси очень не хочется смотреть, но он все равно смотрит: длинные пальцы. Линия жизни. Тонкое запястье. Разводы грязи на коже. Четкий кровавый отпечаток зубов. Пятнадцать секунд до того, как зараза разнесётся по организму: отсчёт пошёл. Только Чарли Хескет мог покрошить целую аптеку трупов — а потом попасться настолько глупо. На полпути к надёжным стенам форта. На полпути к безопасности.       Эггси не думает. Он вообще не думает, вытягивая из ножен мачете и считая про себя секунды: «Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать». Лезвие режет воздух, Чарли воет сквозь зубы и падает на колени, прижимая к груди руку, обрубленную по локоть: чтоб наверняка. Наверное, это очень больно, отмечает отстранённо Эггси, наскоро накладывая жгут на кровоточащую культю. Потом он вздёргивает Чарли за шкирку и бежит, потому что в новом мёртвом мире ты можешь только бежать.       Обколотый всеми добытыми антибиотиками и обезболивающим, Чарли почти отрубается на заднем сидении, только тихо скуля, пока Эггси, трясясь от осознания пережитого и роняя пузырьки с антисептиком, зашивает культю швом, от вида которого любой мало-мальски уважающий себя хирург совершил бы ритуальное самоубийство.       — Больно, да, понимаю, ты терпи, раньше терпел и теперь потерпи… — Эггси несёт невнятную успокаивающую чепуху до тех пор, пока Чарли, превозмогая всё и сразу, не приподнимается на локте, шипя со всей доступной в его состоянии яростью:       — Твою-то мать, Анвин! Сначала зашей нормально, а потом будешь меня оплакивать!        Дальше дело идёт лучше: Эггси внутренне собирается, в три стежка дошивает рану — как придётся, но за нормального хирурга сейчас, наверное, платят золотом… грузовиком консервов в пересчёте на актуальный курс, — и, выдыхая, вытирает о штаны залитые кровью ладони. Чарли рассматривает собственную руку с искренним любопытством человека, впервые увидевшего столь интересный предмет… говорит спокойно, слишком спокойно, в шаге от истерического смеха:       — Знаешь, всем было бы лучше, если бы ты отрубил мне не руку.       Непроизнесённое «а голову» повисает в салоне, почти осязаемое, и, что страшнее всего — абсолютно правдивое.       Эггси вздыхает, оставляя попытки оттереть ладони начисто, перебирается через раскиданные баночки, коробки и блистеры и осторожно прижимает голову Чарли к своему плечу. Хескет, горячий как печка и дышащий как загнанная лошадь, пахнущий кровью, отчаянием и несколько дней не стиранной одеждой, вырывается пару секунд, даже упирается протестующе ему в грудь металлической ладонью (Эггси знает, каким страшным оружием может быть эта рука)… а потом обмякает, ссутуливается ещё сильнее и утыкается носом в ключицу. Короткие волосы, насквозь мокрые от пота, щекочут Эггси шею, куртка на плече намокает от беззвучных слёз… Он не может сказать Чарли, что всё будет хорошо — потому что дальше будет только хуже. Он и не говорит.       В боковое стекло тихонько, как-то даже робко скребутся. Эггси поднимает голову, отпускает неровно трясущиеся, сведённые судорогой плечи Чарли Хескета… и резво перебирается за руль, проскальзывая между передними сиденьями.       — Поехали. Кажется, нам тут не рады.       Одинокий зомби неопределённого пола и крайне фрагментарной сохранности остаётся печально стоять на обочине.       Чарли оживает миль через двадцать. Устраивается поудобнее, скрипя сиденьем, вскрывает зубами бутылку воды… заявляет хрипло:       — Знаешь, ещё немного практики — и тебя переманят в Ройал Бромптон.       — Это было «спасибо»? — Эггси улыбается в зеркало заднего вида. — Знал, что ты по достоинству оценишь мои таланты.       — Возможно. Но… я бы тебя бросил. Голову бы, может, отрубить не смог, но что бросил — так это точно. Калека сейчас не лучшая компания.       Эггси обдумывает эту сентенцию до тех пор, пока у них не заканчивается бензин — и даже немного позже, уже после забега со шлангом и канистрой по пересечённой местности. Чарли, свернувшись неловким колючим клубком, спит на заднем сидении, даже во сне оберегая от ударов и бездорожной тряски левую руку.

День 22

      В безымянном маленьком городке — от силы три улицы, на каждой по десятку домов, — Эггси принимает решение встать на отдых. Чарли не выдержит продолжения поездки.       Жалости Чарли не выдерживает тоже. Смотрит подозрительно, колет словами, кривит презрительно рот — это что-то из старого и почти забытого, — а Эггси видит обмётанные губы, ввалившиеся глаза, опухшие швы, сочащиеся сукровицей, ничего хорошего, в общем.       — Катись со своими подачками… Только попробуй сказать, что меня жалеешь, только попробуй, — крайне убедительно сообщает Чарли, глядя в упор злыми больными глазами. Эггси, конечно, очень хочется так сказать (останавливает лишь то, что Чарли даже без руки не преминет развесить его кишки по всем фонарным столбам), но вслух он говорит совсем другое:       — Чарли, я терпел тебя, когда ты был зазнавшимся высокомерным ублюдком, но терпеть тебя, когда ты стал ещё и идиотом, вообще невыносимо. Поэтому мы остаёмся здесь, я, наконец, посплю в нормальной кровати, а ты можешь делать, что хочешь, хоть с мертвяками в крокет играть, только отвяжись от меня.       Конфликт утихает в зародыше, Чарли с видом оскорблённой невинности вылезает из машины и направляется к дому, выглядящему наиболее крепким, только передёргивая плечами в ответ на все приглушённые увещевания… Эггси тяжко вздыхает, подхватывает мачете и отправляется в том же направлении. Будет немного жаль, если Чарли сожрут раньше, чем Эггси с ним доругается.       Дом, который они обходят сверху донизу, пуст и чист, жалобно дребезжит на ветру приоткрытое окно, поскрипывают полы. Недавно здесь жили люди. Больше людей нет. Эггси перебежками приносит из машины сумку с оружием и все их небогатые припасы… завтра нужно будет выйти на поиски еды и лекарств, сегодня же он запрёт все двери и будет спать. А Чарли уже может делать, что захочет.       Чарли, очевидно, привыкнув за недели в машине к ограниченному пространству, во сне подкатывается к нему под бок. Даже у спящего, у него не разглаживается скорбная складка между бровями.       С утра Эггси, оставив Чарли отсыпаться и заперев покрепче двери их временного пристанища, методично обшаривает все дома сначала по левой стороне улицы, после — по правой, набивая сумку консервами, бутылками с газировкой и, предварительно вскрыв и с сомнением понюхав содержимое, вакуумными упаковками из обесточенных холодильников. Мародёрство — лучший залог выживания. Городок на удивление безлюден, ни одной души, живой или мёртвой, и нетронут ни мертвецами, ни мародёрами, только в одном из строений Эггси отправляет в мир иной бывшего владельца дома, старичка с запёкшейся раной на затылке — упал с лестницы? — благообразного и медлительного даже после смерти.       Эггси уже не может сказать, что в крохотном магазинчике, ассортимент которого не менялся веками, так привлекало всё население при жизни городка… что привлекает зомби теперь, знает любой, кому не посчастливилось выжить. Захваченный мародёрским азартом, Эггси поднимает голову только тогда, когда в тесном помещении явственно начинает тянуть гнилым мясом. Смертью.       Первого, самого нетерпеливого, рванувшегося к нему зомби он принимает на выставленный вперёд клинок мачете, отпихивает ногой насаженное на лезвие тело и втыкает мачете в переносицу, с трудом проворачивая; ещё троим с размаху сносит головы с плеч… поток трупов не убывает. Кажется, посмотреть на потенциальный ужин действительно собралось всё население вымершего городка — и только узкие двери и теснота магазинчика спасают Эггси жизнь и дают время: иначе его уже взяли бы числом. Когда очередной мертвец, отшатнувшись от силы удара, уносит с собой и мачете, застрявшее между рёбрами, Эггси от безысходности опрокидывает стеллаж на его собратьев — гремят, раскатываясь по полу, банки, — и сразу же понимает неправильность решения. Он лишил себя преимущества, расширив проход до такой степени, что по нему могут спокойно протиснуться три, а то и четыре мертвеца, и одновременно остался без оружия. Глупая, позорная, абсолютно идиотская смерть. В голову почему-то не приходит ни одной молитвы, да и вся жизнь не пролетает перед глазами, только становится очень обидно и жалко себя до слёз… У одного мертвеца, схватившего его за куртку, оскаленная морда вдруг разваливается на куски и расцветает металлом: блестящими даже под слоем трупной жижи бионическими пальцами. Спустя секунду второго, уже тянущегося к его лицу зомби отбрасывает, будто взрывом гранаты — если, конечно, взрыв способен так точно вырывать позвоночники. Потому что Чарли Хескет, скалящийся не хуже упокоенных им зомби, держит в отставленной на отлёт руке, по локоть покрытой ошмётками тёмной плоти, именно человеческий позвоночник.       — Что, думал, я совсем беспомощен? — низким, пьяным от адреналина голосом вопрошает Чарли — и Эггси бы, может, и рад ему ответить… но пока что его мучительно, спазмами тошнит себе под ноги.       Чарли, вежливо пережидающий минуту слабости, отходит в сторону, оглядывая поле боя, брезгливо ворошит ботинками раскиданные по полу товары вперемешку с гнилыми внутренностями…       — Если бы на месте тебя был кто-то другой, я бы уже отсасывал спасителю. Думал, мне конец, — сипло делится впечатлениями Эггси, вытирая губы. Глотку жжёт кислотой, перед глазами до сих пор стоит незабываемая картина выдирания позвоночника из человека. Окей, мёртвого, мёртвого, омерзительно воняющего и мечтающего сожрать всё живое человека… Эггси не сомневается, что с такой же лёгкостью Чарли мог бы вырвать позвоночник и живому. Не хотелось бы испробовать на себе.       — Да, не сомневаюсь. Но, к сожалению, это я, так что ты просто отсасывал. Интересно, ты выходишь на улицу без пистолета из глупости или это принцип? — не оборачиваясь, отвечает Чарли. — Забирай сумку и двигай ножками.       Весь остаток дня Эггси заколачивает окна досками и сооружает на чердаке подобие наблюдательного пункта. Кто знает, какие ещё популярные среди населения места имеются в этом городке: с их удачей Эггси не удивился бы, даже узнав, что по пятницам весь город ходил играть в покер к хозяевам именно того дома, в котором они остановились, — и после смерти своим привычкам никто изменять не захотел.

День 28

      Когда гружёный джип плавно трогается, оставляя за собой и почти обжитый дом, и теперь уже окончательно мёртвый городок, Эггси оборачивается к Чарли, полулежащему на пассажирском:       — Дотянешь?       Чарли красноречиво пожимает плечами:       — Твою бы трогательную заботу… да от меня подальше. Успокойся, прямо здесь не сдохну.       Эггси предпочитает сделать вид, что не видит в его глазах обжигающе горячей благодарности, неловкой и непривычной даже для самого Чарли. Эггси вообще много чего предпочитает не видеть.       Петляя по узким улочкам, к форту они подъезжают уже на закате. Всё ближе ощущается присутствие человека, знающего, что надо делать: противотанковые ежи, натянутые тросы и импровизированные баррикады на улицах, щиты на окнах домов и растяжки с жирно нарисованными указателями, выводящими прямо к кирпичным стенам и тяжёлым воротам. Дорога расчищена, путь закончен. Всё, больше бежать не нужно.       Эггси кажется, что за этими окованными металлом воротами закончится что-то важное. Знать бы ещё, что. Чарли, напряжённо рассматривающий собственные колени, вдруг вскидывает голову. У него глаза человека, прямо сейчас закрывающего собой амбразуру, отчаянные и больные.       — Глуши мотор.       — Тебе голову за день напекло? — интересуется Эггси, всё же притормаживая. Есть, конечно, вероятность, что Чарли окончательно свихнулся за время странствий и сейчас скажет что-то вроде «Я передумал, разворачиваемся, хочу жить в норе и есть камыш»… Но он знает, что Чарли нужно доверять. Он доверяет.       Чарли терпеливо дожидается, пока машина остановится. Эггси убирает руки от руля (ноют уставшие пальцы), поворачивается… задать вопрос он уже не успевает. Чарли металлической рукой хватает его за ворот, сгребая в горсть свитер и куртку — кажется, трещат нитки, — и яростно целует, стучась зубами о зубы. Обветренные губы. Колючая щетина. Ослепительно холодные молнии, не переставая, бьют в одну и ту же точку: не понять, реанимирует или убивает. Чарли вжимает его в себя так, будто стоит отодвинуться на дюйм — и они вместе с джипом, минуя асфальт, бетон и глину, провалятся в геенну огненную.       Эггси не приходится вырываться, Чарли отпускает его сам, смотрит так зло, будто во всех несчастьях мира виноват один лишь Гэри Анвин… Кажется, сейчас не тот момент, чтобы шутить.       — Эй, — говорит Эггси, облизывая губы. Губы горят. — Всё хорошо. Никуда я от тебя не денусь. Хочешь — разворачиваемся и едем обратно. Будем жить в норе и есть камыш.       — Какой ещё камыш, придурок?! — Чарли, всё ещё недоверчивый и ждущий удара, медленно теплеет, опускаются плечи, с тихим скрежетом разжимаются судорожно сжатые металлические пальцы. Эггси медленно протягивает руку, будто дикого зверя приманивает. Оглаживает напряжённый загривок.       — Какой угодно, на твой вкус. Иди сюда. Только зубы мне, пожалуйста, больше не выбивай.       Когда Эггси запускает руку в волосы Чарли — отросшие пряди завиваются, щекочут пальцы, — почти всё становится правильным и нестрашным. Над увитыми колючей проволокой надёжными стенами форта вспыхивают прожектора, разгоняя подступающие сумерки.