"Ошибка беса"

      Снизу раздался очередной крик Влада, и я невольно втянул голову в плечи. Хлопок двери кабинета, и всё затихло. Оставалось только вздохнуть — такова, видимо, цена любви: иметь недюжинное терпение, прощать и всё равно упрямо следовать зову сердца. Я этого понять не смог бы никогда. Да, его чувства, ещё из смертного существования, пронесённые через века, всё же нашедшие искомое, чтобы выбраться из непроглядной тьмы, сделать несколько упрямых шагов навстречу той любви, которой девушка была, по его мнению, достойна…       Я не понимал…       Но раз уж ввязался в эту кашу, стоило бы в очередной раз постараться. Попытаться вернуть ему прежнюю жизнь, прежний облик. Ведь иначе она его не примет. Не сможет. Человеческое сознание более хрупкое, более подвижное. Прожив долгие годы в реальности, оно перестаёт различать реальность и фантазию там, где это необходимо. В итоге они, люди, разрушаются, как вековые крепости, которые когда-то я видел своими глазами, сотни лет назад от момента закладки фундамента до водружения знамени на самом высоком шпиле.       Отмахнувшись от пиджака, наброшенного на спинку стула, я со вздохом покинул свою комнату в замке. Грандиозное сооружение, пропитанное магией до последнего камня. Да такой, которая даже моим знаниям не поддаётся. Словом, я был озадачен — как в постколониальной Америке была отстроена эта громада, хранящая в своих стенах и подвалах тысячи тайн. Даже Румынский замок Дракулы рядом с ним в какой-то мере смотрелся неказистым и не таким уж мрачным.       Пройдя по длинному коридору, я замер у лестницы, настороженно прислушиваясь. Быть может, влюблённые только поскандалили, а сейчас мирятся и я буду не к месту. Становилось несколько смешно от себя самого — бес, опасающийся быть не деликатным и оказаться не к месту. Впрочем, это — моё основное предназначение рядом с правителем тёмных сил. Компаньон, советчик, лицо, заинтересованное в общем благополучии, посредник и чёрт знает, что ещё. Вот только амплуа купидона мне прежде на себя примерять не приходилось.       — Что ж, всё бывает в первый раз… — с нервным смешком пробормотал я.       Было тихо, только небольшой гул от сквозняков. Что опять же для такой громады не мудрено. Поторопившись, проскочил лестницу, следом холл замка и, наконец, выбрался на улицу, оглядываясь. Лайя была, да и остаётся весьма импульсивной. Могла бы и сбежать, но знаю, что на сей раз она не станет, ведь бежать, по сути, некуда. Это её родной город, а не Карпаты. Однако, меня всё же настораживали помощники Ратвена. С них станется попытаться выяснить через девушку, куда делся прежний «хозяин» построек. В этом случае, я стопроцентно рисковал получить от Влада капитальный разнос и билет обратно в свою личную преисподнюю, откуда лишь недавно, с его помощью и позволения, смог выбраться, чтобы посмотреть на изменившийся мир собственными глазами, а не глазами подвластных сущностей. И да, разумеется, в который раз оказать правителю посильную помощь в завоевании крепости, которая ещё не в силах осознать себя.       Ночной воздух Лэствилла пьянил похлеще всех известных вин и куда более крепких напитков. Да и вообще, воздух свободы… Если в Румынии воздух напитан поверьями, которые подпитывают отнюдь не выдуманных монстров, то здесь, в самом молодом «мире», который всеми силами позиционирует в себе претензию на свободу и право выбора, он действительно способен был вскружить голову. Даже грехи здесь пахли иначе, словно Всевышний на эту землю заглядывал реже, считая её ребёнком во взрослом мире, который заслуживает наказаний даже за самый лёгкий проступок.       Я брёл по бетонным дорожкам сада, прислушиваясь к звукам и размышляя о том, что невероятно хотел бы, возникни такая возможность, остаться здесь. Навсегда. Наверстать века прозябания, добровольного затворничества и лишений. И я действительно готов был этому молиться. Взгляд на часы — стрелки стремятся на свидание в полночь. «Как же не вовремя они решили в очередной раз выяснить отношения…» — немного устало подумал я. Нет, я не нуждался в отдыхе, сне и пище, по сути. Просто… просто было забавно примерить на себя человеческие частности: спать по шесть часов, чистить зубы, завтракать, отдавать в стирку спальные брюки, причёсываться, умываться, следить за речью, при этом не стыдясь, подпуская флёр истинной сущности, чтобы открыть их пороки, заглянуть в душу… Сказка в мире жестокой и серой реальности, которую украсить удаётся лишь в Рождество, или припоминая пасхального кролика.       А люди… Люди всё же удивительны…       Я различил её по дыханию. Не было слёз, всхлипов, просто попытка осадить бурю в себе самой, которую раз за разом разворачивало присутствие одного единственного мужчины. Сидела в белой нише, увитой плющом, переваривая недавний скандал или ссору. Уж как посмотреть. И мне было в какой-то мере действительно жаль её. Смахивала на ребёнка, которого пугают чудовищем, но который всё равно видел в этом чудовище, пусть и сквозь страхи, друга или же нечто большее.       Задев небольшой камешек, я нечаянно отправил его в полёт, чем заставил её вздрогнуть и поднять голову. Показалась усталая улыбка:       — Босс недоволен своим наёмным работником, верно?       — Не то чтобы… — я попробовал в привычной шутливой манере пожать плечами и перевести тему, но не преуспел. — Снова не выдержала?       Лайя снова опустила голову, чуть качнув ею:       — Ты судишь несколько предвзято, уже который раз. Я совершила ошибку единожды — сбежав из Румынии. Сейчас же… он словно мстит за это, так яростно показывая себя чудовищем, что даже не даёт мне возможности осмыслить события минут, проведённых бок о бок, — улыбка угасла. — Я не боюсь его, но он сам прогоняет, специально, чтобы убедить меня предать, уйти, оставить и не мучить, видимо. Судя по всему, я всё же плохо справляюсь с тем, чтобы вывести его из более привычной тьмы.       Я со вздохом сел напротив неё, уперевшись локтями в колени:       — Для него прошли века, и ты понимаешь это. Он не видел доброты между встречами с прежней тобой и нынешней. Это сложно, но… — я чуть усмехнулся, — всему требуется время. Чувствам в том числе.       — Его поведение убивает все чувства на корню, — почти безучастно ответила девушка, ведя пальцем по доскам утопленной в нише скамейки. — Знаешь, как попытка красками перекрыть первые слои, чтобы скрыть более старую картину. Так делали очень многие художники. Нищая каста, зачастую… — девушка незаметно для себя перешла на более понятную и привычную тему, — когда холсты заканчивались, выбирали наименее удачные работы и поверх них рисовали новые. К слову, часто случается так, что под вторым слоем скрываются истинные шедевры…       Она неожиданно рассмеялась, взглянув на меня. Тонкие ладошки потёрли лицо. Девушка со вздохом опустила голову, повторяя мою позу. Поняла, судя по всему, что привычно ступила на дорожку любви к собственной профессии, не думая, что это может мне быть хоть сколько-то интересным.       — Прости… — шёпотом коснулось слуха.       Я приподнял бровь:       — За что? Мне любопытно… — и это было правдой, а не ложью.       — Правда?       Тихо рассмеявшись, я улыбнулся от того, с каким любопытством она посмотрела на меня:       — Абсолютная. Расскажи ещё что-нибудь…       Лайя тихо рассмеялась. Смахивало на звон хрусталя или колокольчиков. Я впервые захотел сбежать подальше от женщины. Не знаю, что мною руководило, но в этот момент я искренне желал оказаться подальше от неё. Смех… Этот смех заставлял прислушиваться к тональности, знакомо анализировать состояние. Грусть, тоска, немного безнадёги, благодарность и… нежность. Направленная в мой адрес. Не Владу, не Лео или Сандре, или даже Милли… Не кому-то другому.Всё же, она была направлена в мой адрес…       Удивляло…       Я задумчиво смотрел на девушку, активно жестикулирующую в попытках рассказать то, что она знала в разрезе культуры и истории. Рассказать то, что я упускал, видя абсолютно любого художника современником. Всех. Каждого из них… Удивительно. Хотелось втянуть голову в плечи, как студиозусу, которому уверенный и знающий профессор утрамбовывает в голову непреложную истину. Мне хотелось бы рассмеяться, вставить известные лишь мне ремарки, коих были мириады… Но терпел… Терпел, любовался, слушал мелодичный голос, который так восхвалял Влад в самом начале.       «Несбыточная…» — скользя взглядом по овалу её лица, думал я.       — Ноэ?.. — голос тихий с непривычно вибрирующими нотками беспокойства. Я не помнил, чтобы обо мне переживали хоть минуту или секунду от рождения или сотворения. — С тобой всё в порядке?..       — Д-да… — нервно проговорил я.       Девушка улыбнулась:       — Уже не помню, чтобы меня кто-то столь же внимательно и увлечённо слушал.       Короткое пожатие плечами:       — Поверь, в том месте, где я обретался всю свою жизнь… Точнее, большую её часть, я знал всё и обо всех. О каждой вехе в истории, каждом выборе правителей и ошибках знати, о переворотах и падениях государств. Я знал искусство во всех проявлениях: музыка, живопись, скульптура, литература в прозе и поэзии — всё от самых истоков. От наскальных рисунков до современного творчества, — я вздохнул, глядя, как девушка кусает губу, улавливал мысли о том, что хотела бы знать не меньше. Тянуло тихо рассмеяться, но не стал… Не стал… — Но всё это поверхностно, Лайя. Я никогда не интересовался чем-то глубоко и полностью, читая книги по диагонали, глядя на тех, кто отдавался искусству до каждого края души, будь она тёмной или светлой — не важно. Я никогда не знал ничего хотя бы «достаточно». Бес — искуситель и провожатый в мир мрака. Он должен уметь увлечь, склонить чашу весов, чтобы укрепить чьё-либо мнение, мнение своей жертвы в том, что она хочет добровольно шагнуть во мрак… Для этого нет нужды углубляться в детали.       Лайя завороженно слушала, осознавая свою ошибку даже мимолётной зависти. Снова чуть грустный взгляд:       — Жить тысячи лет, но не знать ничего, зная всё… Жестоко… — тихо проговорила она.       Я рассмеялся:       — Плохо это или хорошо, но моя голова почти никогда не бывает забита «лишним».       Снова пробившаяся неуверенная улыбка. Девушка неожиданно застыла, чуть склонив голову набок. Я снова завороженно наблюдал за сменой её настроения и течением мыслей. Улыбка стала любопытной и азартной. В какой-то момент я даже забыл о причине нашей встречи в этом саду, которая продолжала метаться в кабинете замка, старательно занимаясь самоедством и ненавидя собственную суть. Но… Стоило только снова взглянуть на Лайю, как мысли о Владе кощунственно испарились.       Девушка облизала губы, тихо поинтересовавшись:       — А тот… тот момент с фишкой… Он работает только в одну сторону? То есть, я могла увидеть то, что ты захотел показать. Сможешь ли ты увидеть то, что показать хочется мне?       Я немного настороженно кивнул:       — Если есть предмет, который ты в те времена носила с собой… Это возможно.       Тихий смех. Она расстегнула браслет на своём запястье, поднимаясь со скамейки:       — Подарок папы. Я его иногда даже в ванной не снимаю. Так что… Такой предмет вполне может подойти…       Втянув носом ночной воздух, я поднялся следом, глядя на тонкую цепочку, лежащую в её ладошке. Наивно распахнутые карие глаза с интересом следили за мной, не решающимся подойти и просмотреть то, что она хочет показать. И всё же, сглотнул, делая вперёд последний шаг, занося свою ладонь над её, чтобы почувствовать ауру и историю, с которой предмет связан. «Главное — вовремя остановиться и не лезть в дебри, которые для меня должны быть всегда заперты…» — внутренне одёрнул я себя.       — Думай о том, что хочешь показать, чтобы направить меня, хорошо? — Лайя кивнула, чуть дрогнули в улыбке уголки губ, и я вздохнул: — Тогда вперёд…       Плавно перетекающие мысли, кружащиеся в вихрях воспоминаний, и перед моими глазами развернулись её воспоминания об учёбе, практиках и работе. Восторг от того, до какой степени ей всё это было интересно, как она прилежно конспектировала лекции, как проходили первые учебные реставрации, те самые моменты со снятием более свежих слоёв краски, словно открытие за открытием. Элемент за элементом, мозаика всплывающих более ранних работ не слишком известных, до поры, художников.       Бесконечные поездки по мировым галереям, изучение искусства не только как науки, но как предмета бесконечного обожания ею и главного объекта вдохновения. Мастер-классы у известных реставраторов и ещё множество событий, связанных с тем, чем она занимается едва ли не всю сознательную жизнь. Я восхищённо сновал между этими воспоминаниями, понимая, что погрузился без оглядки. Не так, как в фильм или театральную постановку. Сам, кажется, напитывался её знаниями, понимая, что при желании теперь мог бы набить руку и попробовать заняться тем же…       От последней мысли прошиб холодный пот, мысли разлетелись, и я невольно зацепил совершенно не то, что хотел бы видеть. Тот самый момент, что показывал Лайе о посещении Владом моей обители. Её внимание было приковано к нам обоим, но страха наш вид не внушал. Скорее, чувство сожаления, что мы всё же замкнуты в подобном вынужденном существовании, не имеем выхода из него и права что-либо изменить, исправить.       Я одёрнулся, убрав ладонь. Вырвалась неловкая шутка:       — Зря ты это сделала… Теперь я могу стать твоим конкурентом по работе и тоже начать реставраторскую деятельность.       Кажется, меня даже не услышали. Лайя продолжала смотреть на меня:       — Я только сейчас обратила внимание, какие у тебя потрясающие глаза.       — Да я вообще очень даже ничего… — вырвалось из меня.       «Мастер юмора сегодня…» — саркастично встрял внутренний голос.       Но снова смех как звон колокольчиков. Лайя хохотала заразительно и долго. Я не удержался и присоединился, понимая, что обстановку разрядить удалось. И всё же, мы никак не могли остановиться. Её тревога отступила, как отступила и лёгкая обида от наших прежних стычек.       Смех неожиданно оборвался, девушка смахнула выступившие на глазах слезинки, снова встав напротив меня. Внутри что-то встревоженно говорило, что стоит отвести её в замок и отправить спать. Дальше снова носить маску надменного шутника и помощника Влада, но… Не только это. Непроизвольно поднявшаяся рука заправила ей волосы за ухо. Я со вздохом подался вперёд, совершенно позабывшись и целуя её. Поначалу аккуратно, словно предчувствуя, что сейчас оттолкнёт, но Лайя лишь прикрыла глаза, ответно скользнув пальцами по моей щеке. Приоткрылись губы, позволяя углубить безмолвное прикосновение поцелуя, дополнить, стать ему жаднее, более жгучим, более чувственным.       Обернувшаяся вокруг её талии рука притянула ближе, несдержанно поглаживая через рубашку прямую чуть напряжённую спину. Разум словно пылал, разрываясь салютами и ощущениями, которые я прежде не знал. Были женщины, были связи, но я неожиданно понял, что никогда не целовал кого-то только от собственного желания. Не целовал никого так, как её. Боясь переступить черту впервые в своей жизни, боясь причинить боль, вред и сделать что-то не то.       Прикосновение оборвалось, разомкнувшиеся горящие губы обжог показавшийся ледяным воздух. Девушка продолжала стоять, не пытаясь вывернуться, убежать. Всё ещё закрытые глаза, лёгкая улыбка, чуть тяжёлое дыхание, попытка вернуться в реальность. Снова смена тональности её чувств. С лёгкой растерянности на… покой. Она опустила голову, вздохнув, продолжая поглаживать кончиками пальцев мою щёку.       Шёпот, который я бы не различил, не стой мы так близко:       — Мастер иллюзий… Ты можешь показать настоящего себя?       — Не хочу пугать, — я попытался отступить, но удержала, наконец посмотрев на меня. — Лайя, тебе это не нужно.       — Но я хочу… — снова скольжение пальцев по щеке, ласка, которой я не получал никогда. — Я не боюсь. Совсем.       Увлекаемый её пальцами по щеке таял образ, открывая огрубевшую, словно покрытую вязью древесной коры, кожу, стали длиннее волосы, показывая беса «во всей красе». Того, чья чернота души и сердца сделали внешность отталкивающей и грубой. Пальцы не пропадали. Скорее наоборот, тёплая сухая девичья ладошка накрыла мою щёку, поглаживая скулу большим пальцем. Во взгляде не мелькало отвращения. Она продолжала смотреть в мои глаза, не отступив и не вздрогнув.       Я сглотнул:       — Ты удивительная…       Короткая улыбка, и снова подалась вперёд, едва уловимо тронув поцелуем сначала нижнюю мою губу, затем верхнюю.       — Я не боюсь внешности, но боюсь поступков. Боюсь того, какое решение будет принято. В пользу жизни или же смерти, — она снова прикрыла глаза, продолжая шептать мне в губы: — Я. Не. Боюсь. Ничего, кроме утрат, никого, кроме тех, кому утраты сродни выброшенным крошкам. Я не боюсь. Ничего не боюсь, кроме этой жизни.       Удивлённо приподняв брови, я продолжал смотреть в умиротворённое лицо, в карие глаза, упрямо рассматривающие меня, пытающиеся отыскать человеческое в образе тысячелетнего беса, который, опять же, впервые за своё бытие искренне опасался вредить, пугать, ломать и уничтожать. Её свет пленил. И я летел, будто ночной мотылёк на пламя самого яркого костра. Без страха сгореть, и отчего-то зная, что именно она мне этого сделать не даст ни в какой из ситуаций. Почему-то в это я верил искренне и безоговорочно.       Снова мимолётное прикосновение губ, ощущение чего-то неправильного, противящегося самой моей сути. «Или, может, именно это правильно?..» — немного нервно думается мне. Всё ещё страшно, что всё оборвётся. Всё ещё страшно, что оттолкнут. Прежде не испытанные эмоции, не направленные на мимолётное короткое удовольствие. Чуть жаднее, чуть жарче. Вскипающую в теле чёрную кровь и бурю в голове и душе унять уже не представляется возможным. Это смахивает на шторм, истрепавший парус моей дырявой лодки, но прибивший к необходимому берегу.       Лайя отстранилась, снова прошептав в мои губы:       — Я не боюсь… — короткая улыбка. — Доброй ночи, Ноэ…