я буду в настоящем

      Денис нашёл себя на пустой станции метро.       Время на часах — чуть за полночь; время у него — слишком медленное. Перед глазами яркими пятнами мельтешили узоры московского метро, и Титов не совсем понимал, являлось ли это реальностью или галлюцинациями, побочками. Холодный мрамор стен казался сюрреалистичным и слишком ярким, вырвиглазым, он отдавался пульсацией в висках и заставлял жмуриться, чтобы не смотреть.       Ещё здесь непривычно тихо и почему-то нет вагонов, а пути казались даже одинокими. Действительно тихо, но тишина настолько нездоровая и чуждая для этих мест, что Денису действительно всё это казалось каким-то дурным, но не самым ужасным бэдтрипом. Он вдохнул носом шумно стерильно-чистый воздух, не изгаженный запахами человеческих тел, но самого шума не услышал, ни на вдохе, ни на выдохе. И так, не будто это у него уши заложило, а будто это мир вокруг заложило.       Ноги ватные, но как-то держали, хоть и сомнительно весьма. Цветастые картинки перед глазами рассосались, когда он услышал смех. Смех, который прозвучал сначала так отдалённо, будто сам Денис — где-то под водой, а звук идёт сверху, но вот Титов поднялся, выплыл, вытряхнул из ушей всю воду, и этот смех тогда услышался таким заливистым и по-непривычному живым. Таким, какой здесь звучать не должен был.       Между колоннами и среди стерильно чистых арок стояла компания подростков — не намного старше или даже вровень Денису. Силуэты размашистыми мазками масляных красок плыли движениями перед глазами медленно и плавно, и среди всего этого Титов заметил его.       Кудрявого, слишком яркого и громкого для этой картины, слишком отчетливого по контуру и слишком живого. Настолько ощутимого и реального, что сомнений в том, что это не плод воображения, не осталось. Денис понимал здраво — такого он бы придумать не смог. Такого не смогли бы выдать ни одни таблетки, такой галлюциногенным образом не возникнет ни в одном бэдтрипе. Такой только наяву и аляпистым пятном в серой реальности.       Его звали, вроде, Макс — Денис слышал, как один из них называл его по имени программированным голосом и выцветшей интонацией. Сложно разобрать среди всего, кому принадлежал этот голос — парню или девушке, подростку или ещё ребенку, сложно сказать сломался ли этот голос уже или ещё нет.       А вот у Максима голос звучащий и отчётливый. У Максима между зубов узкая щербинка, у него веснушки по щекам едва заметные, складки на переносице, когда он улыбался и брови сводил, глаза жмурил так, что возле тех тоже складочки небольшие. Под ними — мешочки от недосыпа фиолетовые и с венками, которые под кожей выделялись красиво и узорчато. Макс он такой — настоящий.       Как-то быстро по ненормальному стерильное и тихое метро сменилось разъебаной однушкой на окраине города, куда Дениса затащила вся эта сомнительная компания, он пошёл — за Максом.       В узком коридоре он запнулся о кого-то безликого, потому что не смог рассмотреть в темноте — просто потому что не смог — но увидел лишь изогнутый огонь, который темно-синим у основания и идёт красной дугой, явно огибая снизу чайную ложку. Ещё сильно воняло. И холодно было. И так получилось, что из одного мартовского холода и расхлябанного снега в кедах, Денис попал в другую прохладу с ледяными батареями без отопления и выбитыми окнами, которые выглядели, как выключенный телевизор из-за темноты на улице. На улице действительно темно. Штор в квартире не было совсем.       Коридоры все были узкими, а комнаты широкими, всего их было три, но Титов побывал лишь в одной и краем глаза заглянул на кухню, откуда его через секунду выпихнули. На кухне свет был яркий, и звучало что-то по-русски депрессивное, чисто думерское, а ещё там пахло по-другому и было ещё больше сомнительных ребяток с сомнительными штучками. Со шприцами и перебинтованными предплечьями, с мешочками под глазами чернее телека в стене и с блевотой на подбородке. С выбритыми наголо затылками. Вот-вот отпиздят.       Денису быть отпизженным не хотелось, и он вновь двинулся на источник света по узенькому коридору, упираясь руками в стены, чтобы отсрочить приступ клаустрофобии, пока не доберется до комнаты. Руки скользили по неровной штукатурке, мазались белым и иногда натыкались на обрывки обоев, но больше проходились по голому бетону. Холодному.       Комната, в которой упал Титов, была большой. Самой большой, наверное, если бы он знал, какие есть ещё. Из обсыпающегося штукатуркой потолка был виден провод, а от него патрон, но вот в самом патроне не было лампочки. Там было её основание, накрепко вкрученное, и несколько осколков было, а саму лампочку, похоже, разбили в очередной из таких вечеров. Зато на полу стоял ночник, возле розетки, потому что провод был слишком коротким. Он стоял на неровном линолеуме и лил темно-оранжевый свет, но тот был настолько слабым, что его едва ли хватало на освещение всей комнаты. Тем не менее, это было лучше, чем ничего. Была ещё старая софа блядско-малинового цвета, вся в пятнах — темных и светлых, сухих и мокрых, поэтому Денис решил прилечь на пол.       На полу ещё холоднее, сквозняк топтался по Денису, размазывая его внутренностями по полу, будто украшая, но и ноги не держали вовсе, поэтому оставалось безжизненной тушей свалиться, свернуться немного и дрожать, как сука. Титов справлялся.       Он ловил глюки от таблов, и ему тоже было нормально и весело. Страшно и весело. Как в той песне — в себе разберись, ведь каждый от чего-то зависим. Денис от таблов. И Макса. К Максу его распирало дикой нежностью от того, насколько тот был красивый. Денис лежал на спине уже выровнявшись, залипал в облупленный потолок своими большущими глазами с большущими зрачками и ловил себя на мысли, что Макс самый красивый человек в мире из всех, кого Титов когда-либо встречал. Нет, Макс просто самый красивый в мире.       По тонкой коже прыгали блохи и больно кусали, Денис всё их сгонял с себя, в голове играла своя музыка, а вместо потолка появилось звездное небо. Хотелось, чтобы рядом ещё появился Макс, но в галлюцинациях такого произойти не могло, а в реальности уж тем более. Денис отрубался, потому что чувствовал, что ещё немного, и он начнёт дурить от психосоматической тошноты, которая подкатывала к горлу и ебала то подобно двадцати трех сантиметровому абстрактному члену. Неприятно, в общем.       У Титова было чувство, будто он снова вернулся в рехаб, но по большей части потому, что и из дурки, и отсюда сбежать ему не давали. Он хотел вновь миновать того чувака с ложкой, забрать кеды и брести босоногим по грязи снега, но лишь бы быстрее вернуться к себе-себе-себе, и если уж ловить бэдтрипы и сомнительные отхода, то делать это в родной квартире под шум материнских криков и звук порвавшихся голосовых связок. Всё от тех же криков. Но здесь ему не хотелось ничего вообще, отсюда хотелось выбраться побыстрее.       Бритоголовый оттащил его от двери практически за шкирку и был, увы, не ласков, другой, всё такой же неопознано безликий подхватил его за локоть и что-то нашёптывал на ухо, вероятно, что-то манящее, но Денис не слышал. Разобрал только «Макс» и закивал головой, как ёбнутый, а затем пытался обернуться, захватив все участки комнаты взглядом, но Макса так и не нашёл.       Нашёл на спидозной, пропитанной спермой-водкой-ссаниной-блевотиной софе, когда тот сидел на ней, подтянув под себя ноги, а подбородок по-детски уткнув в колени, и о чем-то думал напряженно. Денис думал, что тот тоже упоролся, но зрачки у Макса были идеально суженые, а поведение более, чем нормальное. И глаза у него для заядлого наркомана — ну, как для Дениса, например — были слишком чистыми и невинными, по-лолитовски невинными, детскими, хоть Кольцов был и шире, и старше, и умнее, по всей видимости.       Его оставили как няньку что ли, но Денису нравилось думать, что Макс пришёл посмотреть с ним на звёздное небо под обшарпанным потолком. Поэтому он лишь упал обратно на пол, под собой чувствуя что-то твердое, что неприятно впивалось в бок, но проигнорировал, лежал с блаженной улыбкой, сплетая между собой собственные пальцы. Смотрел на Макса и на потолок. А потом вновь на Макса. На Макса больше.       Он хотел, чтобы Кольцов ему что-нибудь сказал. Титов подполз, уперся коленями в пол, а сам выровнялся перед софой, так, что стал теперь тоже на уровне колен Макса. Положил так же подбородок, и их щеки теперь по-дурацкому соприкасались. От Макса шло жаром, и кожа у него тёплая, и сам он, как солнышко, и дышал почти бесшумно Денису на ухо горячим воздухом. Титова скрутило. От близости такой ему захотелось блевать снова.       Захотелось блевать ещё в тот момент, когда Кольцов накрыл его губы своими и мягко подминал их в подобие поцелуя, а потом протолкал в неподатливого Дениса свой язык, да настолько настойчиво, будто пытаясь вытрахать чужой рот, и Титов знал по книжкам-фильмам-сериалам-учебникам, что это должно вроде приносить удовольствие и даже возбуждать. Да хуй там плавал. Денис отстранился, словив на себе удивленный взгляд Макса, и тот лишь успел открыл рот, чтобы что-то сказать, как Титова согнуло пополам и вывернуло чистой желчью на желтый линолеум.       Макса едва не вывернуло следом.       Он сполз с дивана, устраиваясь рядом с Денисом, так, чтобы не зарядить коленом или ладонью в лужу блевотины, уложил голову Титова на собственные колени, вытер слюни со рта и подбородка и стал медленно перебирать чужие пряди, что-то нашёптывая. Его Денис слышал отчетливо и слушал так же.       — ...а ведь какой в этом смысл, если это всё ненастоящее? — спросил Макс как-то слишком глубоко и тревожно, с каким-то, знаете, стеклянным скрежетом в голосе. Титову даже интересно стало, о чем тот таком рассуждал. Он поднял глаза, упираясь взглядом в широкий подбородок, поборол в себе желание ткнуться носом куда-то над кадыком и переспросил, еле шевеля языком. — Я вот думаю — какой в наркотиках смысл, если всё, что ты видишь — ненастоящее?       — В.. том-то и смысл. В том, что от настоящего там.. всего.. ничего, — бессвязно в ответ промычал Денис, а Макс попытался его искренне понять. — Но ты настоящий, Макс. В этом и есть весь смысл оставаться в настоящем — ты.       — Ты тогда не уходи больше в ненастоящее, — Кольцов попросил почти жалобно, а Денис кивнул почти трезво. — Ты мне и здесь нужен. И договор — ты больше не уходишь туда, а я пытаюсь сделать твоё настоящее таким, чтобы тебе в нём было хорошо. И мы вместе.       — Ну, всё, — утвердительно произнес Титов, чувствуя влажность и то, как щиплет в уголках глаз. — Договор.       Последнее перед тем, как провалился в тяжелый сон.       А проснулся от смс-ки от Макса. Которого рядом не было, но был почему-то в телефоне буковками черными по белому, все ещё расплывающимися перед глазами.       «Доброе утречко, пизда тебе тут».       Нет, Макс, кажется, тоже под чем-то был.       Денис обошёл все комнаты, заглянул на кухню, понял, что бритоголовые спят, отправился дальше. Спали все, потому что, очевидно, те, кто не спали, уже успели съебать из этого ебучего притона, и Денису медлить не стоило. Он пошарил по карманам, но кошелька нигде не было. Вот же суки.       Есть шанс отсюда сбежать и не быть никем остановленным, и это дороже денег, очевидно, потому что, слегка протрезвев, Титов понял, в каком пиздеце оказался вчера из-за своих супер таблетосов. Понял — бежать.       Он схватил кеды и босиком выскользнул в подъезд через незакрытую дверь, перебрал под собой четыре этажа и пришёл окончательно в создание, когда грязный снег коснулся голых ступней и обжог холодом. Тогда Титов натянул свои летние кеды на босу ногу и зашагал уже значительно быстрее и увереннее, закуривая по пути. Рассвет по небу расстилался отхарканной кровью или мокротой, людей было немного, и это лишь успокаивало.       Денис правда хотел написать Максу, но подумал, что потом. Потом, когда вернется домой, примет душ и окончательно протрезвеет. Хотел написать, когда вытаскивал вторую сигарету, но печатать было неудобно, и пальцы замерзали. Он хотел написать, правда, но почему-то не стал.       Хотя Макс клёвый. И охуенный. И Денису точно хотелось позвать его куда-нибудь, но только вдвоём, без этих типов, хотелось его облапать и поболтать о вечном, о смерти и наркоте, дать какие-нибудь обещания, «я буду в настоящем», чтобы потом ещё раз вместе обдолбаться. Макса хотелось под кожей внутривенно.       Титов остановился возле почтовых ящиков на первом этаже, чтобы спиной к лестнице и начал проверять один за другим, потому что «а вдруг что». Денис не почувствовал человека сзади, хотя тот был достаточно шумным, просто парень был занят своим.       Денис впервые почувствовал смерть ни как таблетку на языке, потому что она была в виде ржавого ножа где-то справа, между последним и предпоследним ребром. Услышал хлюпанье крови, когда нож вытащили, но не услышал собственного истошного крика, когда его болезненно всадили в плоть между костей и несколько раз прокрутили. Это было больным, но не самым страшным. Когда Денис упал на грязную подъездную плитку, то незнакомец уже исчез.       Самым неприятным было умирать настолько по-русски. От, блять, тупого ножа в печень в обоссаном подъезде после сомнительной вписки с упоротыми торчками. Денис лежал и думал, задыхаясь, о том, в какой момент всё стало так гиперболизировано хуево. Разве он не заслужил менее прозаичной смерти? Наверное, прозаичнее быть мог лишь передоз.       Денис лежал и жалел себя, потому что он, очевидно, был мерзким даже на своих последний вздохах. Думал о том, как многого не успел сделать, а потом корил себя за то, что мыслит настолько узколобо и банально, разве не каждый, умирающий внезапно, думает о том, что бы он сделал, будь у него ещё времени? Не отличился, Титов, как и всегда.       Но, тем не менее, Денис щупал под собой лужу крови и думал о том, что действительно слишком рано решил уйти из этого «настоящего». Он ведь даже не успел написать Максу.