Особенный

Настенные часы с круглым циферблатом отбили четыре ночи. Прошёл час. Убедившись, что больше никто не придёт к отцу, чтобы закончить начатое, он отпустил его руку — едва тёплую, со слабым биением пульса на запястье, иссечённом застарелыми шрамами от крючка и сети. — Спи, папа. Я сделаю всё, чтобы тебе больше никто не помешал, — сиплым шёпотом уверил Бруно, не слыша собственного голоса. Он встал с колен у больничной койки и осмотрелся; тупая ноющая боль, которую он не замечал, схлынула с его ног. Тела, побледневшие, сероватые, замерли в лужах собственной крови. Веки одного тела были бессмысленно раскрыты, белки его глаз больше не блестели. Лицо другого тела, лежащего на животе, потонуло в крови, почти чёрной в холодном свете уличного фонаря. Обходя лужи, Бруно наклонился и поднял рыбацкий нож, которым он потрошил рыбу, рубил ей хвосты и головы, соскрёбывал переливающуюся упругую чешую, каждый раз когда отец приносил в пластиковом ведре очередной улов. Впервые лезвие было красным от человеческой крови — та покрыла его тонкой пятнистой плёнкой. Бруно, зажав в ладони рукоять, осмотрел его и достал из внутреннего кармана куртки кожаный чехол. На коричневой коже были вытиснены завитки, которые складывались в крохотное сердце посередине клинка. Когда он выловил свою первую рыбу, отец подарил ему этот нож, а мама с мягкой улыбкой предложила спрятать его в этот чехол, словно говоря Бруно быть решительным, но осторожным. Бруно провёл большим пальцем, бесчувственно считывая знакомый узор. Мама. Она уже должна была ехать в вагоне поезда «Милан — Неаполь». Уже днём она со своим новым мужем должна была встретить его в родном доме. В доме, где полицейский оставил Бруно дожидаться её; пропахшем солью и рыбой, скрипящем, как всегда, на ночном ветру; ныне пустующем. Она не должна беспокоиться из-за него. Он не должен заставлять её беспокоиться ещё и за него. Помедлив, он вложил нож в чехол, а после спрятал его во внутренний карман куртки. Он обернулся на отца, лежащего в свежих бинтах на больничной койке, к чьему носу и вене на локте тянулись прозрачные трубки. Отец выглядел безмятежным. Ни химический запах медикаментов, вкрутившийся между кирпичей больницы вместе с цементом, ни два мёртвых тела подле никак не мешали его крепкому сну среди белоснежных простыней. Покой. Вот, что было необходимо его отцу. Вот, что он был обязан сохранить. Бруно вышел на балкон, по которому пробрался в палату сразу после последнего обхода медсестры. Он увидел, как на безоблачном небе перламутровой жемчужиной горела луна. Услышал назойливый, словно комариный, писк аппаратов, поддерживающих дыхание и измеряющих состояние организма, и ритмичное тиканье настенных часов, доносившиеся из палаты. Его мокрый рукав захолодил кожу, и Бруно по наитию оттянул его, испачкав пальцы в красном и липком. Кровь, подумал он отрешённо. Но не было боли. Не было раны. Это была не его кровь. Бруно медленно отпустил рукав, и его замерзшие, испачканные пальцы задрожали. Затягивающая, неуверенная пустота поднималась от живота к горлу, а белый шум в голове ширился, заглушая мысли, пока Бруно не заставил себя прикусить нижнюю губу до крови. Это была его боль и его кровь, и это отрезвило его, вернуло его назад, к тому, что было важно. Он спустился по скрипучей пожарной лестнице на балкон первого этажа, а оттуда спрыгнул, приземлившись на асфальтовую дорожку, окружавшую больницу. Смотря на чернеющий вдали горизонт, где переливались волны Неаполитанского залива, он вдохнул предрассветный воздух — и побежал, не останавливаясь ни на миг. Вчерашним вечером многолюдные улицы и заброшенные тайники Неаполя нашептали ему: «Польпо поможет», «Польпо выручит», «Польпо — единственный, кому можно доверять». Польпо, теперь повторяли онемевшие губы Бруно, пока цветные дома смешивались по краям его зрения, как на палитре художника. Польпо — будто начало молитвы, которую мама зачитывала перед сном, после того как рассказывала ему очередную сказку. Когда солнце прокралось в каждый уголок Неаполя, а воздух наполнил запах свежей выпечки, его ноги застыли перед ажурной вывеской ресторана. «Либеччо». Юго-западный ветер, подсказала память отцовским голосом. Бруно встал и шумно выдохнул — лёгкие горели, словно их засыпало раскалённым песком. Эта дубовая дверь была последним рубежом, за которым скрывался его последний шанс. Бронзовая ручка холодом укусила ладонь. Внутри, в светлом и лёгком, как чиабатта, холле, стояли два мужчины в чёрных приглаженных костюмах. Черты их лица были невыразительными, равнодушными. Когда дверь закрылась за его спиной, они подняли на Бруно бледные глаза, и он, сжав кулак, заговорил. — Мне нужно поговорить с Польпо. Его голос предательски треснул, но Бруно не отвёл твёрдого взгляда — лишь сжал кулак ещё сильнее. Бармен, стоящий за барной стойкой в дальнем углу и скучающе потирающий бокалы, на минуту замер. Мужчины в чёрных костюмах бесстрастно осмотрели Бруно, как если бы смотрели сквозь него. — Что это у тебя на рукаве? А ну-ка подними руку. Бруно подчинился. Рукав белой куртки был таким же красным, как и несколько часов назад, но его это больше не волновало. Мужчины переглянулись. Один из них ушёл в соседнее помещение через арку, а спустя полминуты вернулся, кивнув своему напарнику. — Хорошо, малец, — спокойно сказал мужчина, остававшийся с Бруно. — Будет тебе поговорить. Он проводил его в соседнее помещение, залитое солнцем из больших длинных окон, и оставил его, едва переступив порог. В сердцевине помещения стоял большой и крепкий прямоугольный стол, накрытый белой скатертью. За ним сидел мешок человеческого сала, пошедшего складками на животе и на чём-то, что должно было быть шеей. Он был погружён в большое кресло, в котором бы поместилось три человека средней комплекции; несмотря на это, кресло прогнулось под ним. Польпо, безмолвно произнесли губы Бруно. Люди Польпо, — шесть чёрных пиджаков и безжизненных лиц, — стояли по периметру, словно колонны Атлантов, держащие потолок. Стол ломился от блюд. Рядом с оливково-зелёными бутылками находились пузатые бокалы, наполненные рубиновым вином. Десяток белых тарелок с золотыми каймами таили в себе животное, безыскусное удовольствие, которое появлялось в просоленном доме Бруно только по праздникам. Ряд приборов, лежащих на столе, серебрился в тёплом свете. Носа коснулся горячий, пряный, сырный запах карбонары, и желудок, пустой со вчерашнего дня, свело болезненным спазмом. — Я прошу протекции для моего отца, — сказал Бруно, решительно заглянув в по-свиному мелкие, налитые кровью глаза, и после паузы, стараясь вложить в тон уважение, добавил: — синьор Польпо. В старых фильмах, которые показывали в их деревенском кинотеатре, просящие вставали на колени с молящими слезами на глазах. Бруно не сдвинулся с места. Отец учил его не терять чувство собственного достоинства, что бы ни стояло на кону. Польпо молча смотрел на его руку с красным рукавом; жирные пальцы, похожие на сардельки, застыли над тарелкой с зажатыми в них вилкой и ножом. Его громадная монструозная тень, падающая на стол, слегка вытянулась, задев носы пыльных ботинок Бруно. Тишина была тяжёлой и вяжущей — в надежде ослабить напряжение Бруно разжал всё это время сжимаемый кулак. И негромко, но чётко продолжил: — Мой отец стал свидетелем продажи наркотиков. В него стреляли, но он остался жив и сейчас находится в городской больнице. Сегодня ночью двое убийц пробрались к нему в палату, когда он был без сознания… — Ты особенный мальчик, верно, Бруно? — перебил его Польпо властным, но словно бы лукавым голосом. Бруно поджал губы; боль от укуса вспыхнула с новой силой. Он не был особенным. Он просто хотел защитить своего отца и был готов сделать для этого всё что угодно. Польпо улыбнулся ему. — Ты пришёл ко мне с просьбой, следовательно, ты мне доверяешь. Чего я не могу сказать о себе. У нас, в организации, к которой я принадлежу, доверие ценится превыше всего. Сейчас в качестве исключения я могу выполнить твою просьбу и без него. Авансом. Однако я должен быть уверен, что ты не воспользуешься моей добротой, чтобы после нанести мне оскорбление, позабыв о том, что я для тебя сделал. Иными словами, тебе придётся заслужить моё доверие, ты понимаешь это, Бруно? На этот вопрос мог быть только один ответ. — Да, синьор Польпо. Я сделаю всё, что вы мне прикажете сделать. Польпо улыбнулся ему с сытым довольством, а после повернул головой влево. Тотчас один человек, отделившись от стены, оказался у его левого плеча и склонился, чтобы выслушать то, что нашепчет ему Польпо. Спустя мгновения человек выпрямился и без эмоции вышел из комнаты. Польпо повернулся к Бруно лицом и, отставив нож, сделал жест двумя пальцами. Другой человек, отделившись от стены, взял стул в углу комнаты и поставил его за столом напротив Польпо. — Позавтракай, Бруно. Для начала этого будет достаточно. Бруно осторожно подошёл к стулу и, сжав его бархатную спинку, поднял глаза на Польпо — тот вернулся к трапезе, стуча приборами по тарелке, и больше не смотрел на него. Пути назад не было, понял Бруно. Где-то на другом конце города полиция снимала отпечатки пальцев в больничной палате и пыталась опознать убитых, где-то в вагоне поезда мама, смотря в окно, нервно перебирала ремень сумки. Где-то в другой, новой, палате мирным сном спал отец, не зная ни о чём из происходящего. Бруно перевёл взгляд на свой окровавленный рукав. Тот всё ещё был немного влажным — положи его на скатерть, и он бы оставил красные разводы на белоснежной ткани. Спустя несколько мгновений Бруно закатал окровавленный рукав и опустился за стол.