Шаг вперед — и два назад

— Тох, ну, серьëзно, ты бы хоть надел что-то подходящее, — говорит Паша, когда они уже стоят у самых дверей. Людей вокруг неожиданно много — больше, чем Антон мог бы себе представить на органном концерте, тем более на том, что анонсировали два с половиной человека, и который проходит в старой церкви. Но факт остаётся фактом: их едва не вжимают в шикарный витраж, а Добровольский чопорно поправляет шарфик и хмурится. — Блин, Паш, ты уже пять лет как не мой репетитор, хорош меня учить, — говорит Шаст, но все же лукавит: он и сам воспринимает Добровольского как кого-то старше и мудрее, но иногда от его занудства едва кровь не идёт носом. — В церкви, чтоб ты знал, платок на голову и юбку нужно носить только девушкам, и то, на светском мероприятии вроде необязательно. Это же не действующий храм? Он оглядывается, пытаясь рассмотреть поблизости что-то, подтверждающее хоть одно из его утверждений, но вокруг — только толпа, бескрайнее море чужих голов, над которым Антон возвышается ярко-зелëной шпалой. И да, он видит, что большинство всё-таки выбирает сдержанные тона, но это не значит, что его одежда — неподходящая. — Дело же не в храме, — вздыхает Паша, — а в том, что это концерт: серьёзный, классический. — Ага, серьёзный. Такой же серьёзный, как какой-нибудь театр в здании пивного завода. — Не колись, ты не ёж. — Добровольский давно научился пропускать его язвительность мимо ушей. — Арс обещал нам места в первом ряду, и что, ты будешь там светить волосатыми коленками? — Твой Арс поёт сегодня? — спрашивает Антон, и Паша кивает. — Ну вот и всё, пусть в ноты смотрит или что там у него, а не на чужие коленки. Антону после этих слов за самого себя становится почти стыдно. Как музыкант, он мог бы более уважительно относиться к чужому творчеству, но день сегодня ужасный — с неба капает мерзкий дождик, а нормальные (чёрные и без дыр на коленях!) брюки он заляпал сырным соусом на обеде, так что пришлось бежать за новыми, и нашлось, к сожалению, только это: рваное, неудобное, сжимающее всё, от яиц до щиколоток. Его раздражение, по сути, с Арсом не связано совершенно. Не связано и с концертом, и с тем, что Паша его сюда позвал, — а было это, между прочим, почти три недели назад; Шаст даже не подозревал, что такого рода вещи организовывают хоть сколько-нибудь заранее. Но конкретно сейчас все Пашины «Это же Арс» неожиданно начинают бесить. Это же Арс — когда Добровольский уезжает на другой конец города вместо обещанного похода в бар, потому что «Тох, ты подождëшь этот бар, а у человека беда». Это же Арс — когда Паша восторженно лопочет, какой тот дурак, и уже через минуту — какой он всё-таки гений. Это же Арс — с гениальными идеями, которые Антону зачастую не близки, с классической музыкой в плейлисте ВКонтакте (Антон проверял), с поставленным голосом — такой талантливый, что пиздец. Ну просто светило музыкальной индустрии. И не должно ведь бесить: Добровольский с тем же рвением поддерживает самого Шаста, добросовестно репостит информацию о всех концертах, а сам стоит в первом ряду — за исключением дня, когда у него родилась дочь, но это, извините, святое. А, ещё кроме того предновогоднего выступления, когда Арсу было одиноко накануне праздника, и Паша поехал его спасать. Всё по отдельности выглядит вполне логично, но вместе складывается во что-то зудящее и чешущееся внутри. Антон в принципе не любит, когда кто-то оказывается в его жизни заочно, — не личное знакомство, а голограмма через десять рукопожатий. Человек тогда обрастает мифами, слухами и обрывочными сведениями, из которых складывается совершенно обманчивый образ, потому что все со всеми ведут себя слишком по-разному. А потом и знакомиться страшно: того и гляди, его кто-то разочарует. — Сейчас начнут запускать, — говорит Паша, и Антон, честно, слегка по-детски завидует: на его концертах и близко нет такого ажиотажа. А может, он просто не замечает, потому что в это время уже проводит генеральную репетицию. — Ты там как? Очень сильно хочется ворчать и говниться. Потому что день плохой, настроение — ниже плинтуса, джинсы жмут, в кедах хлюпает дождь, даже паспорт в кармане промокает. Его наверняка можно высушить, да хотя бы на батарее, но Антону плевать: хочется ныть, а значит, ничто ему не помешает. Ничто, кроме радостного Пашиного взгляда и женщины, подозрительно похожей на работницу церкви, в старинном платке и с коробочкой для предполагаемых пожертвований. Антон смотрит, как все по очереди скидывают туда купюры: налички у него нет, и это бесит ещё сильнее. — Всё супер, — говорит Шаст тихо. Дело осложняется ещё и тем, что заранее купленных билетов ни у кого нет. Антонова надежда посидеть удобно в принципе погибает, когда он видит кривые покосившиеся стулья с порванной обивкой, — кажется, будто они вот-вот рухнут под его двумя метрами роста, но Добровольский тащит его вперёд, заставляет усесться в первый ряд, в самом проходе. Проходящая мимо девушка, уже без платка, кивает Паше так, будто хорошо его знает; по Антону она скользит безразличным взглядом, явно не узнавая. Антон не то чтобы привык к постоянному вниманию. Ещё не тот масштаб, чтобы фанатки ловили его у каждого общественного туалета и тут же выкладывали в Инстаграм и Твиттер. Но здесь, в зале, полном фанатов классической музыки, он чувствует себя почти лишним. Кажется, будто церковь полна снобов, которые, если бы узнали, кто он такой, брезгливо поморщили бы носы и отвернулись, мол, рэп — это вообще не музыка. До начала импровизированного концерта проходит минут двадцать. Всё это время Паша, будто почувствовав его настроение, даже не пытается завязать разговор и, что ещё лучше, не ведёт знакомить с это-же-Арсом, зато сам уходит, чтобы поздороваться, и возвращается сияющим, как начищенный медный таз. Антон ощущает себя капризным ребёнком — но кому какое дело, пока он не сливает негатив на окружающих? — Как ощущения? — спрашивает Добровольский, когда свет уже гасят; нестерпимо хочется съязвить, что теперь наконец-то не видно уродство интерьера, хотя за такие слова его бы закрыли за оскорбление чьих-нибудь чувств. — Уже прикоснулся к прекрасному? — Нет, Арс же ещё не вышел, а разве есть что-то прекраснее него? — спрашивает Антон шутливо. — Тоже правда. Паша, видно, к его раздражению привыкает. Антону стыдно, но чем больше масштаб, чем сильнее ответственность, тем чаще у него дёргается глаз и повышается голос. И нет, он не кричит на людей, разве что на организаторов, когда те не понимают со сто двадцать первого раза, а своё плохое настроение предпочитает складывать куда-то внутрь себя, а орать и биться лбом о стены — уже дома. Хорошо, что последние светильники гаснут и церковь погружается в пустоту. Остаётся только крошечный клочок света, и туда величественно выплывает, видимо, Арсений — Антон не уверен, но по всем описаниям он подходит. Высокий, тощий, как шпала, с растрëпанной чëлкой — и в таких же рваных джинсах, как у самого Шастуна, так что сразу получает три лишних очка. Правда, Арсению, скорее всего, глубоко плевать. Откуда-то сверху начинает играть орган. Антон оборачивается, вскидывает голову так высоко, что начинает болеть шея. Девчонка, кивнувшая Паше, сидит теперь наверху, как-то ожесточëнно колотит по клавишам, и это даже красиво, но не настолько, чтобы преисполниться в своем познании. Но Антон даёт этому шанс — в смысле, не вскакивает сразу, хотя ему нестерпимо хочется домой, развалиться в новеньком джакузи — не зря же он взял ипотеку на эти апартаменты в самом центре. Арсений поёт хорошо. Это почти досадно: так удобно было бы разозлиться и заочно оскорбить незнакомого человека — вроде и сцедил яд, и никого не обидел. Но Антон неожиданно залипает. Возможно, дело и в том, что он задолбался за день, а теперь можно вытянуть ноги в проход, зажмуриться, замедлиться хоть немного — но всё-таки внутри появляется вдруг какое-то теплящееся блаженство. — Спасибо-спасибо-спасибо, — бормочет Арс в перерыве между песнями, кланяется так низко, что касается пальцами пола; в свете ламп особенно заметна россыпь веснушек на бледной коже. — Надеюсь, вам так же, как и мне, нравится настоящая музыка. Антон мысленно забирает три лишних очка обратно. — Приятно, — продолжает Арсений, и Шаст, честно, не хочет слушать, что будет дальше, — что в наше время люди ещё могут замедлиться и найти минутку для чего-то… прекрасного. Он не говорит этого напрямую, но вполне можно предположить, что какую-то другую музыку Арс не считает прекрасной и настоящей. Антона от этого тошнит. Что за предубеждения? Он так же старается, вкладывается в тексты, в музыку, поднимается с левого берега Воронежа до центра Питера благодаря труду и упорству — и это нельзя обесценить никакому классическому музыканту, будь он хоть ведущим оперным певцом. Поэтому остаток выступления Шаст сидит с ощущением, что Арс, конечно, красивый румяный пирожок, но на поверку — с говном. В каждом его жесте, в каждом звуке, даже невыносимо чудесном, слышится его высокомерный тон, когда тот говорил о настоящей музыке, — и это накладывает отпечаток. У Антона буквально моральная травма, и вряд ли он когда-то ещё сможет насладиться старинной музыкой — спасибо Арсению за это. Паша, кажется, в восторге. Антон впервые в полной мере осознаёт понятие «меломан»: Добровольский с одинаковым энтузиазмом орёт и Шастовы, прямо скажем, не перегруженные смысловой нагрузкой треки, и Меладзе с Лепсом на тусовках, и здесь вот покачивает головой в такт, а когда Арс берёт какие-то особенно сложные ноты, то и вовсе беззвучно хлопает, и Арсений кивает ему в ответ. В выступлении запланирован перерыв. Антон узнаёт об этом, когда все начинают расходиться, и желание поехать домой умножается по меньшей мере на сорок два, но Паша доверительно сообщает: — Полчаса антракт — и обратно. Шаст думает, что, в целом, оставить перед Арсением пустой стул — достойный способ выразить свое негодование от его снобизма, но это — совсем уж свинство, а он воспитан лучше всяких там классических музыкантов, да и Паша выглядит очень уж счастливым. И всё-таки ему хочется простого человеческого позавтракать, так что Антон наспех гуглит ближайший «Макдональдс»: он оказывается слишком далеко, а ливень так и не прекращается, так что он, вздохнув, просто идёт до ближайшего ларька, прикрывая голову ладонями. Все начинает бесить ещё сильнее. На перекрестке его ловит восторженная фанатка: Шаст, честно, не зазнавшаяся мразь, он рад обниматься и делать фото, даже если выглядит на них совсем уж мерзко, но конкретно сегодня — раздражает. Девчонка рассказывает, как Антоновы песни коренным образом изменили её жизнь, и это очень мило, но над Васькой молния бьётся о тучи, рубашка окончательно промокает, просвечивая соски и живот, и хочется спросить только: почему сейчас? С антракта он возвращается с банкой энергетика в одной руке и пирожком — в другой. Сочетание нестандартное, а происхождение выпечки вызывает большие вопросы, но Антон наспех жуёт то, что ещё утром, возможно, мяукало, и потягивает «Монстр» прямо на ходу — только бы успеть. Не хотелось бы вламываться в церковь после начала: бог, может, и не заметит, зато заметит Арсений, а Антон готов из штанов выпрыгнуть, только бы показать, что рэперы — не такие уж невоспитанные и глупые. Арсений, правда, видит его и так — потому что сам стоит сбоку от здания, вжавшись лопатками в стену, только бы уместиться под козырьком, и курит. Антон не сдерживается. — А что, боженька не видит? — спрашивает он ехидно, не обращая внимания на то, что пирожок промокает, а пакетик из-под него заливает дождем. В целом, у него и в энергетике тоже дождь, но Антон пил «Три топора», пока жил в общаге, и его желудок готов ко всему. Арс смотрит на него, как на умственно неполноценного, и в данной ситуации это даже кажется справедливым. — Я не верующий. — Антон такой вариант не рассматривал, хотя можно было бы догадаться. — То, что мы поём церковную музыку, не делает нас христианами, это исторический вопрос. Ты же не будешь доёбываться до филологов, которые читают чьë-нибудь житиë? — Не сквернословь, — отмахивается Шаст. — А то ты сам святой, — говорит Арсений, закатывая глаза. Антона это слегка корёжит. Вот он и не верит вроде, а значит, церковь — не больше чем красивое историческое здание и памятник архитектуры, даже если выглядит так, будто в последний раз его ремонтировали ещё до рождения Христа. И всё-таки мат режет слух, хотя в другом месте он сам выражался бы более грубо — просто потому что привык. — Никто не святой, кроме святых. — Не тот святой, кто святой… Это всё, в целом, отвратительно, и, возможно, они будут гореть в аду, но сейчас оба смеются так сильно, что едва не бьются головами в стену. Арс уж точно цепляется затылком, а после — наклоняется, кладёт руку на Антоново плечо, и через тяжёлую мокрую ткань это ощущается по меньшей мере странно. Антон от такого напора шатается, спотыкается о неровность асфальта — и выплëскивает половину энергетика прямо на Арсову грудь. — Твою мать! — совсем уж неприлично громко кричит Арсений. — Ты!.. Он явно не может сформулировать мысль, запинается, пыхтит. Пятно, расплывающееся по его джемперу, пахнет сахаром и ещë чем-то характерным, чем всегда пахнут энергетики. Антон не знает, какой именно компонент даёт этот запах, но безошибочно ассоциирует его с бессонными ночами на студии, с рейсовыми автобусами между концертами, потому что зовут его до сих пор чаще в Геленджик и Анапу, где счастливые отдыхающие готовы пойти на любой концерт, а местные — просто рады, что приезжает хоть кто-то. — Мне ещё выступать! — пыхтит Арс, тычет носом в часы на запястье. «Вот мажор», — проскакивает у Антона. — Через восемь минут! Шаст пожимает плечами. — Ну, шагни под дождь, будешь весь мокрый, никто не заметит, — и добавляет через небольшую паузу: — Я вообще, блин, не понимаю, как ты до сих пор оставался сухим. — Только до встречи с тобой! — выпаливает Арсений. Антон благоразумно оставляет все всплывшие в голове комментарии при себе. — Ну… Нужно бы выдавить из себя извинения: в любой другой ситуации он бы, конечно, ощущал себя виноватым, и, объективно, вылить на кого-то половину банки энергетика — это форменное свинство, не нужно быть особо воспитанным, чтобы это понять. Но Арс вызывает смешанные эмоции, Антон устал, а ещё — взгляд у Арсения настолько осуждающий, что включается та самая реакция, когда мама просит убраться, а ты и так хотел, но после просьбы — уже не то. — Мог бы извиниться, — добивает Арсений тем самым маминым тоном, не подозревая, что роет себе — и их отношениям — могилу. — Это ты ко мне прилип, как банный лист к жопе, между прочим! — вскипает он. — Сам же меня толкнул! — Вот то, что к жопе, — это факт, — парирует Арс, и у него разве что пар из ушей не идёт. Антону кажется, что они вот-вот друг друга убьют — или хотя бы покалечат, а этого бы сильно не хотелось. Поэтому он мысленно считает до десяти, пытаясь выдержать взгляд, который, по ощущениям, тяжелее стотонной глыбы, и наконец разворачивается на пятках и заходит в церковь. Ему на Арса смотреть ещё полтора часа.

***

— Знакомься, — говорит Паша, врываясь в гримëрку, и Антона это привычно бесит: кого угодно ещё он не пустил бы к себе до выступления, но дружба превыше всего. — Я тебе привёл друга, вы же вроде так и не пересеклись тогда. Шаст не очень понимает, что это за «тогда»: он бывает на десятке мероприятий в неделю, на половине из них — с Пашей, потому что тот становится его негласным ангелом-хранителем и поддерживает в критические моменты. Таких моментов в жизни молодого музыканта оказывается много, и Антон, честно, благодарен — потому и прощает самые разные по степени глупости выходки. — Привет! Он отрывает глаза от палетки: у нормальных людей макияжем занимаются визажисты, но ему нужно всего-то покрыться тональником и пудрой, чтобы лицо не блестело и чтобы всё это не потекло через десять минут в жарком свете софитов. Арсений по-хозяйски проходит на диван, вытягивает ноги на всю длину — спасибо, что не обувь. Такая беспардонность бесит тоже, но злиться почему-то не получается: Арс выглядит слишком умиротворëнным, а это, в свою очередь, влияет на настроение самого Антона. Почему-то влияет — он не хочет вдаваться в подробности, но всё-таки. — Чё, паришься, как всегда? — спрашивает Паша, усаживаясь на подлокотник. — Как «Крокус» собирать будем, мой хороший? Антон закатывает глаза: при Арсе не хочется обсуждать его вечный нервяк. Смешно же: вроде именитый музыкант, ну, не уровня какого-нибудь Крида, но всё-таки — а до сих пор трясётся при мысли о выходе на сцену. Трясётся — и выходит, потому что больше в жизни почти ничто не имеет смысла. — Волнуешься? — спрашивает Арсений, приоткрывая один глаз. Шаст ждёт какого-нибудь подвоха — язвительного замечания о том, что для рэпа много ума не надо, или что, если переживаешь, не нужно и начинать, потому что какой из него музыкант, если он боится публики, — пусть играет в каком-нибудь гараже. Но тот смотрит на него неожиданно нежно и выдаёт: — Они на кого пришли посмотреть? — спрашивает Арсений, кивая на выход, туда, где находится сцена. — Они на тебя пришли посмотреть. Ну вот и не загоняйся, чувствуй себя хорошо, улыбайся, будет настроение — тащи. Импровизированная речь, если говорить прямо, не блещет красноречием или какими-то новыми истинами: Антон слышал это примерно миллион раз — да что там, друзья и знакомые пишут примерно то же самое перед каждым концертом. Даже не смотря на часы, он знает, что минут через десять напишет Эд, ещё через пять — подтянется Димка, даром что после переезда они стали общаться немного меньше. Но Арс выглядит таким искренним, таким заряженным, что его энергия будто передаётся по наэлектризованному воздуху. — Ты же не признаëшь рэп, — выдавливает из себя Антон, скорее чтобы скрыть накатившее смущение и перевести тему. — Ну и что? Я поддерживаю человека, а не музыкальное направление, понимаешь? Антон фыркает. — Ага, а если бы серийный маньяк переживал перед убийством, ты бы поддерживал не преступление, а его лично. — И как тут поддерживать рэп, когда сами рэперы проводят такие аналогии? — саркастично спрашивает Арсений. — Нет, если ты начнёшь стрелять, я вызову полицию, но пока могу только полицию вкуса. — Они приедут и арестуют тебя за эти джинсы, — говорит Шаст как-то совсем уж жалко: Арсовы джинсы, снова порванные до состояния половой тряпки, ему на самом деле нравятся, но нужно же что-то сказать, а на большее его уже не хватает. Паша смотрит на них, как на дураков, закатывает глаза так сильно, что почти не видно зрачков, но — молчит, и конкретно сейчас Антон ему за это благодарен. Арсений строит ему глазки ещё минут десять, прежде чем уходит куда-то в зал, но расстаются они ненадолго. Шаст находит его взглядом в первые пять минут выступления — тот стоит в первом ряду фан-зоны, вжимаясь грудью в ограждение, и единственный не пропевает ни строчки. Антон в этот момент проклинает день, когда выдал Паше приглашение с «плюс один» на все следующие концерты скопом: безучастное Арсово лицо в целом море счастливых его смущает. В этом весь Антон: все вокруг танцуют, дëргаются в свете стробоскопов, толпа ревëт песни почти дословно, и ему бы радоваться, что поднялся до таких высот, но одному человеку неинтересно — и это портит всё. Даже когда Арс начинает наконец качаться в такт и неразборчиво шевелить губами, судя по всему, выдумывая свой текст, ну, либо пытаясь угадать существующий, Антону как-то тоскливо. Первые три песни он не поёт, а почти орёт — на чистом энтузиазме и том самом восторге, привычно накатывающем каждый раз, когда он понимает, что находится на своём месте. Возможно, ещё не на самой вершине, не как какой-нибудь Лазарев или тот же Тимати, но хотя бы в пути туда — и это воодушевляет. Потом, правда, физическая усталость берет своё: Дима говорит, что нужно разумнее распределять силы, чтобы не дышать, прижавшись лицом к стене в перерыве, но Антон каждый раз попадает в одну и ту же ловушку. — Ты как? Оксана, его бессменный администратор, подаёт бутылку воды — она почти ледяная, обжигает горло, и в сочетании с кондиционером за кулисами это пахнет простудой. Антон думает об этом — и тут же просит Оксану его сфотографировать, выкладывает в Инстаграм с подписью, мол, не заболейте под кондеем. И это не из-за курсов по ведению аккаунта, не благодаря каким-то сетевым коучам; Антон придерживается позиции, что нужно делать всё от сердца, и подписчики это, кажется, замечают — хотелось бы, чтобы замечали. Арсений никуда не уходит и после перерыва — так и стоит, вжимаясь грудью в ограждение, и его буквально вдавливают вперёд. Остаётся только гадать: воспитание это, искренний интерес, или он просто не смог пробраться сквозь бешеную толпу. Где-то на балконах — кто только придумал сделать в клубе балконы? — девчонки разворачивают баннер с надписью «Спасибо за эмоции», и Антон переходит на лирику, а там, наверху, покачиваются в такт ярко-красные картонные сердечки. Мысль о том, что он, возможно, не заслужил этого вовсе, отпускает за два трека до финала. Антон расстëгивает молнию, скидывает лëгенькую ветровку куда-то в толпу. Цветастая ткань тонет в человеческом море — не важно, счастливая фанатка всё равно выложит фото, а Шаст — от души! — лайкнет и скинет кучу разноцветных эмодзи, которые потом долго будут расшифровывать в Твиттере. Как будто в игрушечном пистолете, персике, радуге и цветочке может быть какой-нибудь скрытый смысл. Паша вваливается к нему в гримëрку минут через десять после того, как Антон уходит со сцены, провожаемый громогласными аплодисментами. Это удивительно: непонятно, как он в принципе выбрался из толпы, но заметно, что произошло это с потерями, — волосы у него прилипают ко лбу, и Шаст молча кивает на раковину в углу: сам-то сидит мокрым котёнком, запихнув всю голову под кран сразу после прихода. — Ты воняешь, как псина, — говорит Добровольский, и весь интеллигентный преподавательский флëр слетает с него в ту же секунду. — Мокрая? Антон садится, на шее у него гремит тяжёлая цепь, которую до сих пор нет сил снять. — Сутулая. Выпрямись, Тох. «Справедливо». Шаст молча показывает ему средний палец, но осанку всё-таки поправляет — и так ведь знает, что нужно сидеть прямо: на него морально давят даже плакаты, развешенные в поликлиниках, со сгорбленными дедушками. Но этого хватает минут на пять, и он думает даже повесить такой плакат в студии, вот только песни пишутся в максимально неудобных положениях — он проводит время то лёжа на спине, то перегнувшись через спинку дивана, то свернувшись в клубок на пушистом ковре, и ничто из этого в принципе не похоже на заботу о здоровье. — Ща Арс ещё подползëт, — говорит Паша после небольшой паузы. Антону очень хочется спросить нахуя. — У него там дела какие-то. — Ну ещё бы, — фыркает Шаст, в общем, только для того, чтобы возмутиться, хотя в самом факте Арсового появления нет ничего плохого. — Ну, пусть приходит. Нужно ведь хотя бы пытаться сохранить иллюзию власти. Хотя Антон уверен, что, если бы он совсем-совсем отказался и сообщил, что в жизни не хочет Арсения видеть, Паша не стал бы навязывать новые знакомства — но Антон молчит, прислушиваясь к собственным ощущениям, и интерес у него соседствует с отвращением, потому что Арс — явный сноб, так что непонятно, чего от него ждать. Арсений вваливается в гримëрку, спотыкаясь о порожек, и по-хозяйски плюхается на диван совсем рядом с Антоном. Он пахнет дезодорантом, который, видимо, работает плохо, потому что потом воняет сильнее, но указывать на это — тот уровень свинства, на который Шаст ещё не готов. К тому же, он сам после обжигающих софитов пахнет отнюдь не фиалковым букетом. — Устал? — спрашивает Арс тихо. Так и хочется язвительно спросить, мол, а ты, блять, как думаешь, но из этого явно не получится ничего хорошего. Антон думает, что Арсений может и раскритиковать его, сказать, что от этой пародии на музыку уставать стыдно, — и хорошо бы, чтобы можно было окрестить его стопроцентным ублюдком и избавиться от сомнений, но Шаст кивает, а Арс смотрит на него жалостливо. — Да, это тяжело. У нас-то тяжело, а мы по сцене не скачем, как горные козлы. В этой фразе всё-таки проскакивает язвительность, но тон у Арсения мягкий, а ещё — он по-свойски тянет руку и почëсывает его по макушке. Волосы ещё мокрые, путаются, и, возможно, Антону придется вычëсывать это примерно миллион лет, но он всё равно жмурится машинально, подставляясь. Это вряд ли значит что-то особенное: Арс просто весь такой — шумный, беспардонный, лезущий в каждую щель, с личными границами, раздвинутыми до масштабов небольшого прибрежного городка. — Не, ты молодец, много делаешь, это заметно, — продолжает Арсений, и Антону заранее немножко хочется в него плюнуть, — но твои тексты… — Что с ними не так? — спрашивает Шаст возмущëнно, но тут же об этом жалеет: Арс похож на человека, который может прочитать целую лекцию. — Тох… — вздыхает Паша, видимо, рассуждая примерно в том же ключе. — Ты… — Ну, ты серьёзно? — спрашивает Арсений с лёгкой пассивной агрессией, но пока что это похоже скорее на маленькую тявкающую собачку: совсем не страшно и даже мило. — «Эй, девчонка в шестнадцатом ряду, хау ду ю ду»? Это звучит не очень… интеллектуально. Антон хмурит брови. — Эту песню я написал для своей подруги, которая поддерживала меня с самого начала! — Надеюсь, после этого она об этом не пожалела, — говорит Арсений, и Шаст, не сдержавшись, хлопает его ладонью по лбу. Арс смотрит на него пристально, прожигает взглядом, и это, ну, забавно, учитывая, что его стопы едва не упираются в Антоново бедро, и в целом они находятся друг к другу ближе, чем предполагает ситуация. Антон, помолодев разом ещё лет на двадцать, показывает ему язык — и Паша, закатывая глаза, комментирует: — Ребят, вот тут жарко, но духота прёт все равно от вас. — Он первый начал, — говорит Антон, и это, ну, совсем детский сад, штаны на лямках, так что нужно бы перевести тему. — Интересно, кстати, куда делась та ветровка, я пропустил. Паш, ты не видел? — Да откуда, снизу обзор ещё хуже, — отмахивается Добровольский. — Ждём фото восторженной девочки, которая не зря отдала пять косарей за фан-зону. — Эта ветровка, кстати, стоит дороже, — сообщает Шаст. — На последние покупал, не поверишь. Но что не сделаешь ради фанаток! — Можно, например, писать нормальные песни, — комментирует Арс, — или, если это тебе больше подходит, отдать им весь гардероб, до самых трусов.

***

Фото от фанатки не появляется на следующий день, через день — тоже, и Антон уже думает, что ветровку порвали в драке. Было бы обидно — фирменная ведь, «Пума», и стоит куда дороже, чем он может себе позволить на данном этапе, но это была любовь с первого взгляда, так что путь от витрины до кассы он проходит минут за пять, только бы не успеть передумать. Поэтому, наверное, и за судьбу её переживает куда сильнее. Можно было бы, конечно, кинуть браслет или даже кольцо, но это могло бы перерасти в черепно-мозговую, а там, в целом, недалеко и до суда. Отметка прилетает внезапно, в три часа ночи, и он, наверное, только поэтому замечает её среди прочих, хотя в целом старается просматривать каждую: там попадаются и талантливые рисунки, и коллажи. Шаст спросонья не сразу понимает, что именно происходит, мозг будто подгружает информацию медленнее обычного: она не укладывается ни в один шаблон. На фото — Арс, стоящий на берегу какого-то водоёма, в той самой ветровке, а в подписи красуется: «Я — восторженная девочка-фанатка, @shastoon». Он скользит взглядом ниже: в тэгах — #самсоздаюспрос и #шастпахнетбулочкойскорицей. И первое, и второе похоже больше на подъëб, так что Антон показывает экрану средний палец и готовится спросить, нужно ли выдать ещё и трусы, но умная мысль в кои-то веки оказывается быстрее движений пальцев. У Арсения в комментариях — уже целая толпа, спрашивающая, откуда они знакомы, и пищащая от того, что Арс Антона в принципе знает, и вряд ли комментарий про трусы сделает лучше. Шаст представляет кучу будущих фанфиков: вот тех, противных, где музыкант замечает фанатку со сцены, — про него уже начали писать такое, и Эд говорит, что это, в общем, признак популярности, — и открывает директ, отправляя туда язвительный вопрос. @shastoon А ты поэтому сказал про весь гардероб?)) @arseniyspopov А ты прям помнишь, что я сказал?)) Шаст вздыхает: ситуация явно сворачивает не туда. Можно сколько угодно обсуждать, язвить и по-ежиному колоться острыми фразами, но Антон то и дело сворачивает диалог, возвращается к фотографии, где в комментариях комплименты рассыпаются пополам с удивлением от их знакомства. Арсений там отвечает, мол, он до недавнего времени вообще не слышал ни одной шастуновской песни, и Антон возмущается сначала, а потом думает, что в свете этого Арсовы язвительные комментарии приобретают совершенно другой оттенок. В смысле, он-то думал, что Арс потому и выдал пассаж про нормальную музыку, что заметил Антона «по-мне-текут-все-девчонки-города» Шастуна в первом ряду, а может, и Паша рассказывал ему про то, чем занимается друг, а оказывается — не знал. И это не то чтобы что-то меняет — Антон почти уверен, что Арс с его беспардонностью высказал бы всё то же самое в лицо, — а ещё, вообще-то, обидно, что Паша не говорил о нём, тогда как сам Шаст был вытрахан историями про это-же-Арса до состояния нестояния. И всё-таки новый факт в истории их отношений будто ставит на место какой-то кусочек мозаики. По ощущениям, правда, от всей картинки собрано пока что два бортика, а оставшиеся детальки лежат в углу горой, не поделëнные даже по цвету, но Шастун — оптимист, он смотрит на то, что уже готово. Само слово «отношения» проходится по внутренностям чем-то странно-колючим — звучит так, будто речь идёт о чём-то постоянном или хотя бы имеющем продолжение, а они просто переписываются о всяких глупостях. @shastoon А правда ничë про меня не слышал? Эдово «ничë» привязывается намертво, хотя ещё недавно Антон сам язвил на эту тему. @arseniyspopov Не слишком самовлюблëнно этому удивляться?) @arseniyspopov Дофига кто про тебя не слышал Ладно, возможно, Шаст всё-таки делает поспешные выводы обо всех возможных отношениях. @shastoon Тогда приятно, что я смог украсть твоё сердечко так быстро, раз ты уже воруешь мои вещи) В их диалоге даже скобочки кажутся оружием — острые, едкие, заточенные под то, чтобы попадать в самое сердце на поражение. Чем саркастичнее реплика — тем больше скобок в конце, а иногда, в крайних случаях, они сменяются подмигивающими смайликами. Арсений такой же старомодный, каким кажется, — почти не использует эмодзи, зато пытается возмущаться неверно поставленными запятыми, и, пока Антон ищет ответ в интернете и готовится расписать, почему в данном случае он прав, Арс переходит на долгий рассказ о своём детстве. Это оказывается неожиданно интересно: Шаст зачитывается даже, представляет мальчонку в крошечном пиджаке и со скрипочкой в маленьких ладонях — это одновременно трогательно и странно, потому что, ну, кто вообще будет рассказывать всю свою биографию незнакомцу, и Антон почти жалеет, что отвечает на это саркастичным «Ну да, как тут не вырасти со странностями?». Арсений, кажется, не обижается, зато переходит на дискуссию о том, кого вообще можно назвать странным. Антону неинтересно — совсем-совсем. Он так и заявляет Арсу, вот только в метро доезжает вместо Звенигородской до самой Чкаловской, а оттуда, будто назло, вызывает такси. Потому что, во-первых, опаздывает, а во-вторых — Арсений переходит на голосовые, а их неудобно слушать между станциями, но это — совсем не главная причина. Парадокс заключается в том, что именно в этом диалоге Антон никого из себя не строит. Спокойно меняет тему чата на «Любовь», потому что никакой любви там не мелькает и в помине, и чередует шутки про «иди нахуй» и споры о том, как правильно писать, слитно или раздельно, с историями о своём детстве. И вот этот похуизм касательно чужого мнения — просто лучшее. Антон по жизни слишком вязнет в желании всем понравиться, и теперь, когда можно просто существовать, это приносит облегчение. А Арс почему-то терпит всё это, включая анекдоты категории «Б», спрятанные под сообщения с бантиком, те, что нужно открывать по очереди, а там — история о немце, американце и русском, которые как-то заходят в бар. Так продолжается до тех пор, пока Шаст сам не заходит в бар на встречу с потенциальным организатором выступления и нарочно не прощается с Арсом, так что телефон в кармане вибрирует раз в несколько минут. И где-то между всем этим то и дело всплывает мысль о том, что он, блять, действительно носит его ветровку.

***

Их диалоги так и не становятся регулярными, но Антон думает, что взаимная подписка, редкие лайки и несколько посвящëнных лично ему тэгов — уже хороший знак. Непонятно, правда, в какой момент Арсений становится хорошим, но Шаст искренне улыбается, когда после очередного спора о музыке и обвинений в том, что Арс вообще не шарит в современной музыке, тот выкладывает фото с саркастичным #гдехитылещенко, а когда Антон жалуется, что боится лететь на самолёте, тот приходит с #еслихочешьлететьлети. Вишенкой на торте интернет-общения, несомненно, становится фото на фоне кричащей надписи «Эй ты, люби меня», но Антон решает, что необязательно видеть знаки в каждом чихе, — ну, надпись и надпись, может, это вообще не ему. Как ни странно, музыкальные диалоги цепляют сильнее всего. Арсений то и дело напоминает, что Шастун — ноль в истории музыки, и от кого угодно ещё это не звучало бы обидно, но сейчас Шаст, конечно, отмахивается, мол, и помогла тебе твоя музыкальная школа, но всё-таки лезет скачивать лекции. Лекции оказываются говном: ведущий через пять минут видео бодро предлагает отличить Баха от Моцарта — у них ведь совершенно разное звучание, и выдаёт гору пассивной агрессии на людей, которые посмели не слушать «Лунную сонату». Антон не сдаётся: бегает по Ютубу, выгрызая тут и там кусочки полезной информации, но в голове скапливается ком, а мозг упорно выдаёт только подкаты в стиле «Эй, мы с тобой связаны, как церковная музыка с богослужением» — что, кстати, не сработает, потому что Арс сам говорил, что не верит. В следующий раз встречаются они нескоро. Антон предлагает раньше, но Арс то и дело отмахивается, говорит, что у него много работы, зато, когда Шаст уезжает на концерт в Анапу, пишет сучьи подписи про купающихся на другом берегу. Зато потом повод находится сам: Паша собирает тусовку по поводу собственного переезда, и Антон мысленно ворчит, что у Москвы нет души, но всё-таки приходит — а как иначе. Он топчется где-то рядом с Добровольским, неэкологично выедает ему мозг, потому что, ну, а с кем теперь ходить на эти дурацкие концерты, искать акции в музеях и глазеть на мумию в Эрмитаже, будто там нет больше ни одного экспоната. Впрочем, это всё напускное: он, честно, рад за друга, искренне рад, учитывая, что учительская зарплата в столице куда выше, а Паша всегда мечтал вариться именно в школьных кругах — но почти невесомая тоска всё-таки подгрызает сердце. Арсений находится на балконе. Шаст выходит покурить, и дверь на балкон оказывается затемнëнной, так что он до последнего не замечает фигуру на самом краю. Арс сидит, болтая ногами над Лиговским, внизу носятся машины, и Антон, споткнувшись о порожек, неловко здоровается и выдаёт: — О, а где ты потерялся в последнее время? Я по тебе скучал, как Бетховен — по слуху. — Отвратительно, — тут же комментирует Арс, но даже не начинает лекцию о том, что они, в целом, не могут претендовать на личное время друг друга, и вообще, никто никому ничего не обещал, и это — уже хороший знак. — Мало того, что неэтично, так ещё и Бетховен без слуха написал множество гениальных вещей. Например, багатель №25, «К Элизе»… — Я понял, — говорит Антон, усаживаясь рядом, — но он наверняка всё-таки скучал по слуху, а ты сам недавно шутил про члены, так что не нужно тут прикидываться святошей. — Но не про член Бетховена! — добивает Арс и сам хватается за перилы в приступе удушающего смеха, а отсмеявшись, всё-таки спрашивает: — Так ты, говоришь, скучал? Антон фыркает, выскребает из головы остатки знаний: он носился по интернету, как полудохлая собака-ищейка, и всё это заняло кучу времени, но в итоге помнит он два с половиной факта, которые, конечно, не укладываются ни в какую систему. И если онлайн он может погуглить Арсовы отсылки и проверить свои, то сейчас приходится импровизировать. — Горю без тебя как Анненкирхе, — говорит он, шаркая носком по балкону, и наконец плюхается рядом, пока не выгоняют. — Её же уже отремонтировали. Арсений закатывает глаза. — Но внутри она всё такая же сгоревшая! — парирует Шаст: этот факт запомнился ему больше всего. — Ага, — тянет Арс, и Антон ловит себя на приятном чувстве: он совершенно не знает, чего ожидать. Арсений — сама неожиданность. — Вот только ты не можешь быть как Анненкирхе. — Почему это? — В тебе нет бога, — пафосно изрекает Арс, но почти сразу показывает язык. — Хотя бога в принципе нет, так что… Антон прислоняется лбом к перилам. — А ты, кстати, сегодня выглядишь как бог, — улыбается он, заранее понимая, как глубоко закапывает сам себя, и Арс смотрит на него непонимающим взглядом: это почти приятно, так как они наконец-то меняются местами, и тупит здесь не он. — Ну, можешь побыть во мне? — Иди в жопу! — возмущается Арсений, легонько пинает его ногой по щиколотке: на джинсах наверняка останется след. — Ну или так. Мне, если честно, без разницы. У Арсения едва не идёт из ушей пар, и он смотрит так тяжело, так красноречиво, что Антон не знает, то ли подставлять зад, то ли бежать, не оглядываясь: по ощущениям, его либо втрахают в балконное стекло, наплевав на ходящих за ним людей, либо скинут прямо на Лиговский. Падать Антону нельзя: там, внизу, стоит потрясающий «Порш», и его цена многократно превышает все шастуновские доходы, так что он просто сидит, выжидая неизвестно чего. Арсений молчит минут пять, и Антон за это время действительно успевает закурить, благо, дым сносит ветром в другую сторону, и хотя бы за это огребать не придётся. — Как вы это слушаете? — наконец говорит Арс, кивая в сторону двери. — Нет, серьёзно, я там посидел минут тридцать, и голова уже заболела. Антон мог бы его пожалеть, вот только складывается впечатление, что кто-то очень сильно драматизирует: ну не может болеть голова даже от самой плохой музыки. В лофте, кстати, включают какой-то русский рэп, из тех, где узнать можно только одно слово во второй половине припева, и Шаст такое не слушает тоже, но сейчас, наверное, не время об этом спорить: кажется, для Арса всё, что новее девятнадцатого века, — разные сорта говна. — Ну… — мнëтся он: диалог поддержать хочется, но что сказать, он понимает с трудом, — берём и слушаем, у всех разные вкусы. Опять же, это не всеобщий любимчик, — добавляет он, имея в виду конкретного исполнителя. — Может, у меня мозг неправильно работает, нет какой-нибудь извилины, отвечающей за современную музыку, — вздыхает Арс почти огорчëнно, но тут же добавляет: — Или лишней хромосомы. Он улыбается так, будто выдал свою лучшую шутку, и — возмутительно! — смотрит на Антона с таким видом, будто придётся объяснять, в чём соль. Шаст качает головой: Арсений — во многих отношениях приятный человек, живой, искренний, умный, да, в конце концов, красивый, но его снобизм разве что не сшибает крышу. — И всё-таки ты пришёл на мой концерт, например, — наконец говорит он, будто между делом, но на самом деле желание узнать причину перевешивает: действительно, почему? — Ты не так ужасно поёшь, — говорит Арс, и Шастун улыбается: это похоже на комплимент, — а вообще, меня ж Паша позвал, а потом я увидел, что ты трясëшься, как сопля на ветру, и понял, что, если я уйду, ты загонишься ещё сильнее. Вот и стоял. — Ага, а это вот сейчас вообще не причина загнаться, — смеётся Антон, хотя на сердце — на удивление — ни пылинки не оседает, не говоря уж о неподъëмных камнях. — Но на самом деле… — он задумывается. — На самом деле это пипец как грустно звучит, будто ты делаешь что-то для других в ущерб себе. А так точно не надо. Шаст говорит это — и в глубине души думает, что его пошлют. Во-первых, Арс выглядит вредным, во-вторых, он сам лезет так глубоко в душу, куда его, возможно, вовсе не звали. Но Арсений будто переваривает его слова и наконец отвечает: — Да не то чтобы. Я и сам хочу понять, что в этом… такого. Я видел, как тебя встречали после концерта, там за касание пальца девчонки сожрать друг друга готовы, и, ну, почему? Мне в детстве говорили, что, если под песню нельзя станцевать вальс, она в принципе не должна существовать. Антон грустно качает головой. Сигарета стачивается до крошечного бычка, и он тушит его о перила, а потом так и крутит в пальцах, потому что пепельницы не предусмотрено. Шаст помогал бронировать лофт, видел цены — за такие деньги могли бы поставить хоть банку из-под «Нескафе», но нет ведь, что за жлобство? — Мне жаль, — искренне говорит он: Шасту в принципе тоскливо от мысли, что кого-то могут ограничивать таким образом. Ему-то более-менее повезло с родителями: они, конечно, ссорились, но ничего криминального не случалось, а здесь — такие загоны. — Правда, это не значит, что можно оскорблять людей только за то, что они поют не то, что ты, но тебя немного оправдывает тот факт, что твои предки были душнилами. — Не были они душнилами! — возмущается Арс, и Антон снова успевает себя отругать: лезет в чужую голову, не выбирая слов. — Они до сих пор есть. И до сих пор, кстати, душнилы, этого не отнимешь. Шаст улыбается — широко-широко: это почти первый раз, когда Арсений с ним искренне соглашается. — А вальс, кстати, можно танцевать под любую музыку. Кажется, будто ничего более удивительного произойти не может, — ну, разве что из-за поворота выплывет огромная Годзилла, да хотя бы пойдёт снег, Питер умеет быть снежным в любое время года, но Арс просто встаёт, протягивает ему ладонь. — Докажешь? Антон фыркает: теперь, когда Арсений поднимается, заметно, как он на самом деле пьян. Не настолько, чтобы совсем уж не стоять на ногах, но он слегка покачивается, и Шастун подхватывает, просто чтобы тот не рухнул за ограждение. В лофте начинают играть «Веснушки», и миссия, как по мнению Шаста, вполне выполнима, так что они качаются из стороны в сторону, и он даже пытается сделать необходимые шаги на четыре счета, раз уж больше ничего про вальс в принципе не знает, но Арсений не торопится шевелиться, зато по-ежиному сопит и утыкается носом ему в плечо. Пирокинезис поёт о том, как почерком резким рисует между точек отрезки, и они освещают путь вокруг, чтобы он видел, куда бежать. Антон никуда бежать не хочет, но Арсовы веснушки вдруг оказываются как на ладони, а всё занудство уходит на второй план. И они покачиваются неспешно, топчутся, и, когда налетает неожиданно холодный ветер, Шаст поворачивается к нему спиной, закрывая куда более легко одетого Арса. И, когда тот сквозь ветер бормочет, что танцуется хорошо, хотя на балконе на самом деле некуда лишний раз шагнуть, Антон всё равно считает это своей победой.

***

Они не видятся почти две недели. Не видятся — и не переписываются даже, и это, в целом, логично: они ведь не друзья даже и уж тем более не обязаны мелькать в жизнях друг друга. Одно «но»: Антону без Арса становится тоскливо. Не невыносимо больно, не тошно, не грустно, но тоскливо — как когда моросит едва заметный дождик, и под ним не промокнешь, даже если будешь шагать полчаса, но ощущение всё равно поганое. Антон пробует всё: конечно, кроме разговоров словами, — это для слабаков, зато он лайкает Арсению все фото подряд, а на следующий день плюёт на всё и приезжает в ту самую церковь. Арс в сторис пишет, что туда можно заявиться на репетицию, и Шастун вламывается в Анненкирхе буквально первым; тёмные лестницы встречают его тишиной. Антон шагает наверх, ведомый скорее инстинктом, и действительно врезается в Арсения шагов через восемьдесят пять — не то чтобы он считал, но он считал. — Вот тебе лютики, вот васильки, — выпаливает он с порога, и Арсений смотрит на него до неприличия ошалело. Антон почти ударяет его в грудь букетом. — Здесь ни лютиков, ни васильков, — говорит Арс, вглядываясь в цветы, — а букеты вообще принято дарить после выступления, а не во время репетиции. Я, кстати, неебически занят. — До сих пор не понимаю, как ты весь такой возвышенный, но материшься, — улыбается Шаст, хотя ситуация действительно дурацкая: он знает ведь, как важно для музыканта грамотно подготовиться, но приходит всё равно раньше времени открытой репетиции. — И это цитата была. Мог бы узнать. — Я узнал. — И что это? Антон блефует: он и сам помнит с трудом, хотя гуглил цитаты про цветы буквально минут тридцать назад. Даже пытался найти в ларьке именно васильки, но их, конечно, не оказалось, так что он выбрал пионы. — Это «Иоланта». — А вот и нет, это Бетховен, — говорит Шаст гордо, но не добавляет, что запомнил по фильму про собаку. Арсений смотрит на него как на идиота. — Ты, несомненно, прав, — вздыхает он, видимо, отчаявшись, — а репетицию можешь посмотреть с балкона. В зале нельзя, там будут места готовить. Они так и стоят напротив друг друга, и Шаст глупо хлопает ресницами: казалось бы, приём мог бы быть и потеплее, но Арс выглядит недовольным, а сам Антон ощущает себя попросту пустым местом. И хочется обсудить тот вечер у Паши, их ночные диалоги, которые прекратились так же внезапно, как и начались, но он только кивает, отпуская Арса, и тот сразу уносится вниз по лестнице, едва не подметая букетом пол. Антон не влюбляется — вовсе нет, ему не так уж и интересно, и вообще, классику он не любит, но проводит на балконе ещё два выступления, а после — топчется у уголка, отведëнного для музыкантов, и в этот момент ощущает себя как те девочки, которые его караулят. И если у них нет шансов уже потому что Шаст — стопроцентный гей, у самого Антона не может быть шансов, потому что Арс гетеро, или западает только на выпускников музыкальной школы, или что угодно ещё — их недоотношения могут обломиться буквально на любом этапе. — Ты серьёзно ждал? — спрашивает Арсений, заприметив его у входа, и крепко-крепко прижимает цветы к груди; Антон считает это хорошим знаком. — Ну… да? Глупый вопрос — не зря же он там стоит. — А зачем? Ещё глупее. Антон не находит ничего лучше, кроме как ответить честно: — Я не хочу терять тебя из своей жизни, — говорит тихо, а сердце едва кадык не пробивает. — Прогуляемся? Всё-таки искренность — это иногда очень сложно. Ему почти удивительно, что Арсений соглашается: перехватывает джинсовку через плечо, выходит под мелкий летний дождик, подставляя каплям лицо, а букет бережно прижимает к самому сердцу. Антону его почти жалко: таскаться с этим веником, который кажется теперь дурацким и неуместным, но он не подаёт виду, только предлагает выпить кофе — прямо здесь, на улице. Стаканчики из ларька обжигают пальцы, и они усаживаются в каком-то дворе, прямо на покосившийся заборчик. — Романтика, — фыркает Арсений, и Шаст пожимает плечами: ну да, не лучший антураж, зато воздух свежий, и наконец не надо никуда спешить. — Для красоты не хватает только какой-нибудь фанаточки. — Твоей? Антон улыбается, представляя себе Арсову фанатку: в голову лезут все возможные стереотипы про любителей классики; с другой стороны, он и сам ведь — уже фанаточка. — Твоей. У меня особо нет поклонников. — Не скромничай, — говорит Шастун, — я видел, сколько к тебе приходит людей, это не показатель? Арсений не выглядит довольным — хмурится даже, а пальцы на стакане сжимаются до белеющих костяшек. — Вот именно. Они если и приходят, то на симпатичную мордашку взглянуть, а музыка? — он хмурится так печально, что даже не хочется шутить об актуальности этих песнопений. — Даже ты со своим букетом… Ты же нихрена не шаришь в классике! Антон едва не падает с забора: чудесно, его записали в ряды несуществующих фанаточек, и не важно, что он сам себя к ним и приписал. Одно дело — признать симпатию мысленно, другое — вести себя так, чтобы всё было заметно как на ладони. А хочется почему-то, чтобы как в школе, спрятаться и никому не говорить, что тебе нравится этот мальчик. Для этого, наверное, не нужно приходить к нему на выступление с, мать его, огромным букетом. — Ну, все с чего-то начинают, — наконец говорит он. Это, в сущности, не совсем правда: они с Арсом общаются почти месяц, а из классики он до сих пор знает только заставку «Спокойной ночи, малыши». А чем не классика, на ней целое поколение выросло. Беда в том, что все эти Бахи и Моцарты его не то чтобы не интересуют, но они непонятные, сложные, унылые какие-то — плохо, но как есть, а Шаст не планирует себя переделывать, даже для кого-то столь симпатичного, как Арс. — Да ты, наверное, только на афишу пришёл, — подначивает Арсений, и Антон в это время — живое воплощение мема «А чё, а в смысле?». — Ну, там же Германия против Италии. Может, ты подумал, что это про футбол. — Ты придурок? — спрашивает Шаст по-свойски, вынуждая собеседника закатить глаза. — Они триста лет друг против друга не играли. — О, это всё меняет! А что-то действительно меняется: Арс всё так же играет в сноба и плюëтся заранее заготовленным ядом, но это ранит всё меньше. Возможно, Антон просто успевает узнать другую его сторону или находит брешь в его категоричности: Арсений же всё-таки с ним общается, хоть и утверждал раньше, что руку не пожмëт тем, кто не знает, чем церковная музыка отличается от светской. Антон тогда мерзко шутил, что ему, значит, придётся умереть в одиночестве, потому что за пределами репетиционных залов никого не волнуют исторические справки — и даже тогда Арс его стерпел. — На самом деле, я не так безнадежен, — говорит он, шмыгая носом: явно подступает простуда. — Мне понравился Мендель. Арсений хмурится. — А при чем здесь генетика? Разве где-то на входе показывали опыты с горохом? Я не знал. — Что? — Ничего, — фыркает Арс и закатывает глаза ещё сильнее, и вот здесь Антону кажется, что его вот-вот ударят этим букетом, — тебе понравился Гендель, Фридрих Георг, и то, вопрос, понравился ли, если ты даже фамилию не запомнил. Антону наконец есть, что ответить, и он изрекает с самым одухотворëнным видом: — Что значит имя? Роза пахнет розой… — Не говори этого человеку, которого всю жизнь путают, сука, с Семёном, — говорит Арсений смешливо и затягивает рассказ о важности чужих имён. Антон думает, что теперь наверняка запомнит каждого грëбаного композитора.

***

Они ссорятся регулярно — во всяком случае, так кажется Шасту, и всякий раз он готов, что его вот-вот пошлют нахер. Это было бы даже справедливо: по сравнению с Арсом он ощущает себя просто поленом, из которого случайно стесали подобие Буратино, и это заставляет страдать — и читать историю всего сразу, так что Антон всё-таки начинает разбираться в композиторах, а заодно и в религии, и в инструментах, и вообще. Что-то воскресает в памяти, забытое ещё на уроках музыки в школе, что-то он узнает заново — и всегда-всегда приходит, чтобы сообщить очередное открытие, а Арсений на удивление не язвит, мол, как можно было этого не знать, а дополняет копилку интересных фактов ещё чем-то связанным с заданной темой. Но сейчас он всё ещё ощущает себя полным придурком. Где-то в зале стоит Эд — он в принципе не любит толпу, так что наверняка выбирает ложу в углу балкона, хотя эта площадка неудобна каждым своим сантиметром, — Крап на аппаратуре хмурится, выстраивая звук. Антон скачет по сцене как заведëнный: у него буквально шило в заднице — это даже не образное выражение. Во всяком случае, там, сзади, всё зудит, да и всё тело зудит от напряжения, и ему не с кем даже разогнать шутку про анальные пробки — нужно петь. Сингл про девчонку в шестнадцатом ряду заходит на ура — и это неудивительно, именно эту песню почему-то любят до щенячьего визга. Лучше реагируют только на «Серотониновую яму», и Антону это удивительно: ну вот как тут говорить о великой музыке, когда пипл хавает то, что они с Макаром написали однажды по пьяни, выложили в сторис — и ему завалили просьбами о продолжении весь директ. Сейчас же у Антона ладошки потеют и глаз дёргается. Он видит Арсения, стоящего, как всегда, в первом ряду, в футболке с ангелом и демоном, одной из тех дурацких, от которых становится смешно, а сам Арс вовсе не кажется снобом. Шаст встречается с ним взглядом, вздыхает, как перед казнью, и если бы Арсений мог его успокоить, то сказал бы, что Набоков не высылал ему приглашения, а значит, всё хорошо. Но в голове гудят только Эдовы шутки, мол, что это ты вдруг подсел на скрипку, — и про приседания на смычок не шутится тоже: слишком нервно. Между одной песней и другой наступает длинная пауза, и вот здесь нужно бы что-то делать, но Шаст тормозит, вытирает лицо рукавом: софиты поджаривают его до состояния маршмеллоу на веточке. Зал гудит, взрывается аплодисментами, Крап в наушнике уточняет, все ли идёт по плану, так что Антон находит его стойку и нервно кивает. До него, наверное, только сейчас доходит, что вот это всё — слишком уж слишком. Так обычно делают предложение девушкам, типа, пять минут на сцене, а в конце — «Давай поженимся», но у Антона нет ни девушки, ни кольца, ни легальной возможности пожениться, так что он садится на край сцены и протягивает Арсению ладонь. — Эй, мальчонка в первом ряду? — неловко улыбается он, ощущая себя полным придурком, и уже видит миллион фанфиков по их паре, но — пофиг. — Хау ду ю ду? Арсений моргает часто-часто, так ошалело, что за это почти становится стыдно, а шкафоподобный охранник раздвигает ограждения, чтобы он смог выйти. Антон так и держит руку протянутой — запястье затекает, шутки про дрочку одна за одной лезут в голову, а Арс смотрит на него и спрашивает так глупо: — Прям… наверх? — Прям наверх. Он ждёт, что Арсений пройдёт вдоль сцены и поднимется по лестнице, ну, как нормальный человек, но Арс подпрыгивает каким-то невероятным образом сразу на метр — и, споткнувшись о колонку на краю сцены, вываливается сразу в самый центр. Антон вздрагивает: теперь пути назад нет, и всё это, возможно, жутко нелепо и ни к чему их не приведет. Ну, зато это последняя песня, а значит, позор не продлится долго. — У моего друга сегодня праздник, — говорит он, чтобы хоть как-то оправдать присутствие Арса на сцене. Арсений загибает его микрофон за ухо и спрашивает тихо-тихо, шелестящим шепотом: — Какой праздник? Шаст пожимает плечами. — Каждый день, друг мой, это маленький праздник. Арс улыбается — и становится почему-то легко-легко. — И в завершение вечера — ваш наверняка любимый трек! — орёт Антон, снова возвращая микрофон на законное место. — Но — с кое-чем необычным! Он кивает — и Крап подключает к обычной минусовке скрипичную партию. Из-за этого, наверное, толпа не узнаёт его сразу, но когда понимает — гудит растревоженным ульем, кто-то почти воет, и всё сливается в единый ультразвуковой вопль. Арсений на сцене поначалу не находит себе места, но с первыми строками начинает танцевать — на удивление хорошо. Не то чтобы Шаст прежде считал его ужасным бревном, но и не думал, что тот может сделать полную волну, проехавшись животом по сцене, — и что у него в принципе будет настроение. «Серотониновая яма» в этой обработке замедленная — и это был тот ещё геморрой, они с Эдом просидели в студии неделю безвылазно, не прерываясь даже на еду и сон, но, кажется, это того стоило. Звучит комично — вряд ли строку «Если ты бревно, то я пилорама» в принципе можно сделать шедевром, но на словах про раздвинутые ножки Арсений действительно падает на сцену в идеальном шпагате, и у него даже не рвутся джинсы, хотя они и так порваны во всех возможных местах. Антон потный, затраханный — и счастливый. — Надеюсь, вам понравилось! — кричит он в толпу, но имеет в виду больше самого Арса. Потому что всё это задумывалось именно так: не как попытка Арсения переделать, но можно ведь показать свой мир, поделиться счастьем по эту сторону сцены. Антон не смел надеяться, но всё равно хотел, чтобы Арсов скептицизм дал трещину — и вот он скачет по сцене, едва не делая сальто на руках, а на вопрос едва заметно кивает, пытаясь отдышаться. И вот они стоят, глядя друг на друга, у обоих пот разве что со лба не капает, Оксана за кулисами машет полотенцем, и Антон отмирает будто, уносится за декорации, надеясь, что Арсений пойдёт за ним, — и он идёт. Они вваливаются в темноту закулисья; всё вокруг заставлено какими-то банками, коробками, аппаратурой, вокруг снуют незнакомые Антону люди. Оксана впихивает ему полотенце и бутылку с водой, и Шаст пьёт её, как девушки из рекламы — в смысле, просто открывает рот и льёт себе на лицо, лишь запоздало понимая, что так и не снял микрофон. Сердце колотится где-то в горле. Арсений выхватывает у него полотенце, вытирает сначала своё лицо, а потом, глупо хихикая, ещё и лицо Антона — для этого приходится встать на цыпочки. — Это… офигеть! — выдыхает Арс куда-то ему в подбородок. — Энергетика! Драйв! Оно… Антону немного хочется щëлкнуть его по носу: помнишь, мол, ты говорил, что мы здесь скачем по сцене, как горные козлы? А шутить про дурацкие тексты больше не хочется? Но он сдерживается, потому что отвечать ядом на яд — не лучший способ наладить контакт, а Арс, возможно, и поменяет свое мнение; расширит, так сказать, горизонты. Горизонты, видимо, расширяются слишком сильно, потому что прежде, чем он успевает придумать достойный ответ, Арсений впечатывается губами в его губы, и у Антона из головы вылетает и Монтеверди, и Пахельбель, и все партии для органа разом. Арс наступает ему на кроссовки, становясь выше разом на несколько сантиметров, и даже не хочется ворчать про коллекционную обувь из белой кожи и вот это всё. Не хочется и думать о том, что Арсений, по сути, просто поддаётся тому самому драйву — они поговорят об этом позже, когда-нибудь, обязательно, а сейчас у Антона есть пышущее жаром чужое тело, и он обвивает его крепко, неуклюже делает несколько шагов назад, прямо так, на пятках: только бы не заметили со сцены. Он сможет объяснить это Оксане с натяжкой, но не сможет объяснить Крапу; мог бы Паше, но тот давно тусуется в своей Москве. А вот всему зрительному залу — нет, спасибо, увольте. Арс от него буквально не отлипает. Смеётся в шею, жмурится, прикусывая нижнюю губу, и целует снова; Антону кажется, что он готов Арсения съесть — в прямом смысле, настолько отчаянно он его к себе прижимает. Они по-дурацки стукаются носами, зубами, Арс лезет пальцами под его футболку, вылизывает губы, и они становятся липкими и пахнут почему-то мятой, будто Арсений готовился к поцелую как минимум две песни назад. Но он ведь не мог знать? Они так и вваливаются в закулисье единым слипшимся комом, и Арс целует его в подбородок, в уголки губ, всюду, куда дотянется, так что воздуха ещё хватает, но Антон всё равно делает шаг назад, придерживая его за плечи, чтобы не рухнул. — Арс, — шепчет он тихо, оглядываясь: здесь уже бегают какие-то технические работники, девушки с разноцветными планшетами, визажистка с целым чемоданом барахла, о котором Шаст до сих пор не может забыть. — Арс, люди. Арсений смотрит на него явно непонимающе, будто выныривает из глубин своего разума, и это, в общем, неудивительно — он ведь всегда такой, немного себе на уме, и чёрт знает, что там на дне прячется. Но сейчас нужно собраться, собрать себя по частям как мозаику, от которой не хватало одного уголка, а теперь — всё снова валяется вокруг беспорядочной многоцветной кучей, и непонятно, что с этим делать. Поэтому он втаскивает Арса в единственный закуток, отгороженный шторкой, дышит часто-часто — и только потом, когда сердце прекращает быть пулеметом, кивает, чтобы тот шёл за ним. В гримëрке, конечно, уже слишком много людей. Катя, стилистка, караулит, чтобы Антон не заляпал дорогущую одежду для выступлений. Сам-то он до сих пор носит футболки из «Твоё», потому что, ну, они классные, и зачем платить больше; визажистка стоит наготове с влажными ватными дисками, чтобы смыть три тонны крема с его лица. Про Арса никто не спрашивает — мало ли, кого занесло в гости: это совершенно не важно, только бы не мешал работать. Арсений и не мешает, садится по-кошачьи на край дивана, облокачивается на стену. И всё бы хорошо, вот только Антону почему-то неловко переодеваться, и он отворачивается, демонстрируя Арсу только острые лопатки. Пресс вдруг кажется недокачанным, бока — слишком пухлыми, по-детски неуклюжими, хотя он почти уверен, что Арсения это ни капельки не волнует.

***

В последнюю неделю Антон чувствует себя теремком, в котором и заяц жил, и лисица жила, и львица, а медведь пришёл — и разрушил весь теремок. Они с Арсом тот поцелуй не обсуждают, да и вообще не обсуждают почти ничего, и от этого он опасно приближается к самому дну. Логика у него простая, как дважды два, — кто целует, тот и приходит поговорить, но, как и почти вся Антонова логика, эта с Арсением не работает. Тот отмалчивается, зато сыплет тэгами и двусмысленными подписями — Антон подозревает, что это его устоявшийся способ общения с миром. Накануне Арс выкладывает фото, где спрашивает, кто и у кого есть личный, и Шаст едва не пишет, что музыкант, спотыкается о тэг #нупожалуйстапожалуйстамолю — и идёт прямиком нахер. Уточнять, о чём он молит, кого именно и почему через Инстаграм, — нет, спасибо, нервы дороже. Хотя последние Антоновы нервы умирают на фото из-за кулис, которое подозрительно напоминает его собственное — когда только успел. Под фото — тэг #незаходитенааккаунтшастуна, в комментариях — визги и вопли, которые почему-то всегда появляются от их взаимодействий. Следующий тэг про голосовое управление с пошлëпыванием весь рунет уже единогласно приписывает Антону. Сомневается, видимо, только сам Антон. На десятый день он готов уже на что угодно, только бы пообщаться, и зачем-то вбивает в поисковик ближайшие Арсовы концерты, но анонсы пестрят печальным «Даты будут скоро объявлены», а в комментариях и без него хватает страдальцев, так что включаться в общий хор, в целом, бессмысленно. Антон держится на расстоянии, решает не беспокоить — тем более что в Арсовой голове могло произойти буквально что угодно, и, может, ему нужно время, чтобы переварить всё самому. Или ему страшно, или неловко, или он уехал медитировать в Тибет — никто не скажет наверняка. На двенадцатый — Арсений объявляется сам. Шаст к этому моменту проходит все стадии принятия, переключается на свои проекты, благо, дел много, и искренне пытается не переживать. Потому что одно дело — скучать по кому-то, другое — давать этому вмешиваться и крушить твое состояние и твою жизнь, и Антон намерен удержаться по эту сторону грани адекватности, не рухнув в преувеличенный, раздутый из мухи в слона ад. Правда, лаконичное «Привет, встретимся?» всё-таки накатывает волной по сердцу — и море явно неспокойное, но он цепляет на нос огромные солнцезащитные очки, берёт самокат в аренду и мчится к той самой Анненкирхе; будто нет в городе других мест, а может, сам Арс — призрак этой церкви и не может отходить от нее дальше чем на, допустим, четыреста метров. Антон поверил бы уже и в это. Но Арсений — просто Арсений, стоит в дурацкой жёлтой джинсовке и жёлтых же очках, которые Шаст помнит ещё с их последнего разговора по фейстайму. Он думает, что, наверное, именно в тот момент, когда он начал сознательно запоминать, во что был одет Арс, и цвет его очков, их судьба была предрешена — если только ему ответят взаимностью. Но это — пока неизвестная информация, как икс в уравнении, но её нельзя обнаружить, просто перенеся часть чисел на другую сторону и сменив знак. Переместить получается только себя — до самой Невы, и Арс шагает рядом с самокатом, молчит, улыбается, как довольный котяра, даже не подозревая, наверное, что у Антона уже половина головы поседела. А потом — плюхается по-свойски прямо на лесенку у самой воды, и волны плещутся по красным кедам. Антон, честно, ждёт чего-то вроде подробного обсуждения того чëртового поцелуя, но Арс достаёт мобильник и говорит только: — Слушай. Шаст думает, что, если тот сейчас просто расскажет ему о каких-нибудь чудом найденных нотах из шестнадцатого века, он просто столкнëт Арсения в воду. Он не сразу понимает, в чём, собственно, суть. Из Арсового телефона льётся сначала органная музыка, потом она сменяется чем-то тяжёлым, чему Антон не может дать названия, потом — скрипкой, но полностью картинка складывается, только когда начинается текст. Сначала он узнаёт слова, потом, как в тумане, начинает бормотать их, сотни раз озвученные на репетициях и концертах; зачем-то вспоминаются едкие комментарии Эда, благодаря которым песни, впрочем, становятся только лучше, и поэтому Антон принимает их одновременно с тревогой и благодарностью. Финальное «можешь меня жечь, можешь меня бить» хрипит из динамика, наполовину перебиваемое шумом волн, и Антон жмурится, кажется, не дышит даже: знает, что будет дальше, но всё равно немножечко умирает, когда Арс одними губами повторяет «я всё равно тебя буду любить». Телефон отзывается последней скрипичной партией, настолько пронзительной, что сердце ëкает даже у Шастуна; а может, ëкает вовсе не поэтому, а просто благодаря восторженному арсеньевскому взгляду. — Ну как? — спрашивает тот, а сам едва не стучит ногами по граниту набережной, и восторг этот — детский, незамутнëнный, как когда ребенок бежит к родителю, чтобы похвастаться главным достижением. — Странно, — признаётся Антон, — ты как будто впервые пел что-то подобное. Песня совсем не под твой тембр, и… Арсений, кажется, готов послать его в жопу. — Потому что я впервые пел что-то подобное. И? До Антона доходит действительно как до жирафа. Он молчит, вжимается в стену, когда там, наверху, проходит стайка весело галдящих подростков, и придвигается ближе к Арсению. В Питере непривычно жарко, одежда липнет к телу, и Арс тоже стягивает куртку, оставаясь в очередной дурацкой футболке с перекрещенными копьями и щитами Марса, и если это не ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого, то что тогда. — Это… потрясающе, на самом деле. Это потрясающе, Арс! — Арсений смотрит на него тем самым взглядом, но видно, что и гордится: дошло. — Как ты это придумал? — Вообще-то это придумал ты. В тот день, когда… Арс запинается на полуслове, и это, ну, странно. Арс, у которого на каждую фразу находится с десяток интересных (на самом деле — не всегда) фактов; Арс, болтающий по поводу и без; Арс, у которого в Телеграме даже кружочки с собаками делятся на два, потому что нельзя снимать дольше минуты. — Да, — выдыхает Антон: они всё-таки подходят к этому моменту в диалоге, но дальше шагнуть страшно, будто стоишь над пропастью, — но у нас всё было сыро и на коленке сделано, и вообще, а ты… Когда ты успел? — Ты мне льстишь. — Арсений криво улыбается, поправляет чёлку. — Это тоже криво и на коленке сделано, и я даже не уверен, что весь текст правильный, но… это могло бы быть неплохой совместной работой, как думаешь? Один трек для начала, возможно, дуэт и обязательно скрипка, это моё условие! Шаст усмехается: он ещё ни на что не согласился, а ему уже ставят условия. И все-таки Арсов энтузиазм заразителен, и вся эта история вдохновляет настолько, что хочется и самому стучать кроссовками по земле, только бы унять эмоции. Потому что один трек для начала — это больше месяца плотной работы плечом к плечу, а значит, Арс хочет видеть его в своей жизни, а ещё — что он всё-таки даёт шанс чему-то младше ста лет. — Предлагаешь не расставаться ещё долго? — спрашивает он, даже не скрывая второго дна. — Так сказать, вступить в отношения? Арсений улыбается не то что до ушей, а, кажется, до самого неба. — Творческие. — Творческие, — серьезно кивает Шаст. — Конечно, так.

***

— Арс! — почти ввизгивает Антон, когда тот вжимает его в стену гримëрки и, смеясь, целует в щетинистый подбородок. — У стен есть уши! — У стен есть пол, — парирует тот, — а я просто офигительно рад. — Подожди, сейчас тебе припишут гейский роман, вот ты будешь рад! — Мне уже приписали, — вздыхает Арсений, но всё-таки делает шаг назад, — и кто бы их теперь переубедил. Это — чистая правда. Число их фанатов после выхода сингла возрастает раз в десять, и они теперь — не просто Антон и Арсений, а часть чего-то большего. Иногда это восхищает, иногда — пугает, потому что фанаты, к сожалению, не всегда видят грань разумного, но чаще они сходятся на мысли, что им с такими людьми повезло. Арс хоть и отрицает всякую романтическую подоплёку их общения, а однажды даже делает фотосессию с полуголой девушкой, мол, он такой самец, но всё-таки ставит тэги один хуже другого, а по вечерам хихикает, наблюдая, какие теории разгоняют в социальных сетях. Апофеозом всего этого становится кадр, где они стоят на сцене, глядя друг на друга, и после нажатия лайка сердечко всплывает прямо между ними; Антону кажется, что по этому фото и так всё понятно, и не нужны даже лайки, но кто бы его спрашивал. Он вспоминает тот неловкий разговор у Невы, ещё более неловкий — у Арса дома, где тот ломается, вздыхает и сообщает, что одного букета недостаточно, чтобы они начали встречаться. Проходит еще месяц, пятнадцать букетов — по одному раз в два дня, причем под конец Антон переходит на букеты из колбасы, сыра и бутылок пива, потому что столько бесполезных веников Арсу наверняка девать некуда, — прежде чем тот наконец сдаётся и соглашается их отношения как-то обозначить. А теперь — пожалуйста, их коллаб перерастает во что-то большее, их впервые зовут на интервью вместе, как части одного нового музыкального проекта. Это сплошной эксперимент — то, что делают они, кажется, могут только они и никто больше. Во всяком случае, Эд, как ни старается, не может найти похожих задумок: они смешивают церковную музыку с английскими балладами позднего средневековья, умножают всё это на хаотичный рэп, и, если бог всё-таки существует, им наверняка влетит за это от какого-нибудь архангела. Но до этого момента — ещё целая жизнь, в которой покрывается шапками небосвод, снег летит на шапки, свистит Борей, теплотрассы нежат голубей, и Антону всего этого хватает с лихвой. Ассистентка заходит в гримëрку, кивает, ведёт их за собой, и где-то там уже шумит съëмочный зал; Арс ещё накануне вычитал, что, когда стало известно, кто будет гостями, запись закрылась буквально за три минуты, так что все люди там, на площадке, наверняка знают, на кого пришли посмотреть. А значит, их любви хватит на миллион таких залов. У Антона в голове — пыльная пустыня безо всяких оазисов, от волнения он забывает всё, что хотел сказать про их знакомство, общее творчество и проект, поделëнный на двоих, хотя нужно, конечно, упомянуть и Пашу, и Эда, и остальных, кто поддерживал на этапе обсуждений и записи. А ещё — рассказать про будущий канал на Ютубе, и что Арс, кажется, планирует большой тур, а Оксана уже списывается с какими-то площадками аж во Владивостоке. И ещё кучу всего, но в горле пересыхает от волнения: он привык говорить песнями, а редкие интервью до сих пор вызывают дрожь, причем сейчас он ведь не только за себя отвечает. — Они на кого пришли посмотреть? — спрашивает Арсений перед самыми декорациями, отступив на безопасное гетеросексуальное расстояние. — На меня, — послушно бормочет Антон, уже зная, что будет дальше: эти слова Арс, как незыблемую мантру, повторяет перед каждым концертом. — Ну вот и не загоняйся, чувствуй себя хорошо, улыбайся! — А будет настроение — буду тащить, — смешливо кивает Шаст, но волнение всё-таки отступает. Он улыбается Арсу в последний раз, прежде чем их громко объявляют, и зал взрывается криками и аплодисментами. Антон вытирает вспотевшие ладони о задние карманы джинсов, поправляет кольцо-печатку, подаренное Арсом после первого совместного выступления, — и шагает под родной свет софитов.