I will.

Дазай открыл глаза, обнимая подушку сильнее. Солнечные лучи просачивались через шторы, заставляя его прищуриться. Он не выспался. Опять. Веки непроизвольно закрывались, не давая юноше встать с кровати, а пора бы: завибрировал телефон, оповещая о начале буднего дня. Осаму дотянулся до сотового телефона и провел по экрану, издавая усталый стон. Все тело казалось невероятно тяжелым, и если он и чувствовал что-то, то это сонность. «Работа есть работа». В отражении зеркала стоял бледный юноша с потрепанными, сальными волосами и до боли уставшим взглядом, да что там: Дазаю тяжело давалось даже дышать, не говоря уже о передвижении по небольшой квартире. Вновь помятая рубашка была снята с вешалки: казалось, словно юноша не гладил ее с момента покупки, что, вероятно, являлось неопровержимой правдой, но темноволосый даже и не помнил, когда он купил ее. Он уже и забыл дорогу до магазина одежды. Единственный маршрут, которого он придерживался – пару сотен метров между домом и рабочим местом. На кухне парень увидел знакомую рыжую макушку около плитки, готовившую завтрак. Осаму присел за кухонный стол, молча следя за действиями Накахары. Он перемещался от тумбы до тумбы, доставая то соль, то пару яиц, то дешевый пакетик с кофе «3 в 1»: неплохой аналог «настоящего» кофе. Темноволосый подпер щеку рукою, едва сдерживая желание расположить голову на стол и уснуть. Тяжело. Он чувствовал усталость, которую никак не мог преодолеть, словно заболел и температурит, но нет: он всего-навсего не выспался. Юноша прикрыл глаза, услышав звук разбитого яйца и шипение сковороды. – Смотри не пересоли. – Ты мне еще живым нужен, – Накахара, достав из верхней тумбы две тарелки, поставил их на стол, – Выспался? – Хм… Как обычно, – Осаму молча отодвинул тарелку от себя: аппетита нет. Рыжеволосый молча наблюдал. Сразу же после этого Дазай уточнил: «аппетита нет. Я попью кофе и пойду». Накахара постоял, скрестив руки у груди. Плитка остыла, а завтрак уже красовался на кухонном столе. Это была яичница и магазинные блины, купленные вчера после рабочего дня. Темноволосый взял чайную ложку в руки, медленно, несколько пассивно, лениво перемешивая сахар. Его взгляд, действия и внешний вид насторожили рыжеволосого: тот лишь стоял, не сводя с него глазу. «Неужто простудился?..». Его волновали те темные, глубокие мешки под глазами, болезненная улыбка, бледная кожа и сальные волосы, падающие на глаза. Юноша приподнял волосы, падающие на чело Осаму, прикасаясь губами к его лбу. Температуры нет, но что-то же не так!.. Чуя, как ни в чем не бывало отошел от сидящего Дазая, кусая нижнюю губу от волнения. – Ты себя странно ведешь, – юноша сделал глоток кофе, оставив ложку в кружке. – От кого слышу, а? Я возьму тебе больничный, – Чуя посмотрел на Осаму, на его уставший взгляд, сопровождающийся нереалистичной, притворной улыбкой, – И не улыбайся так… раздражаешь. Понять Дазая – вот, что было сложно для всех его коллег, знакомых, друзей. Доппо, явно, часто задавался вопросом о том, какой он, настоящий Дазай. Никто не знал, кроме, пожалуй, одного человека – Накахары. Сидя в одиночестве на кухне, он пил крепкий кофе, вспоминая тот измотанный взгляд: все и без того понятно. Ему нужен отдых, и Чуя был готов его обеспечить. Не так много прошло с момента начала их совместного проживания, но они оба понимали друг друга с полуслова, словно были предназначены друг для друга с самого начала. Юноша прекрасно знал, что хотел сказать Осаму, что он скрывал от него и пытается скрыть по сей день. Он прекрасно все знает, он все заметил: Чуя заметил, как много он спит в выходные, как часто просит купить ему выпивку. Он помнит, когда в последний раз он говорил с ним так же искренне, но тот, кто предстал перед ним, когда настал тяжелый период, был совершенно другой человек: образ, который рыжеволосый выучил наизусть. Его не обмануть, так зачем же скрывать? Скрывать отсутствие аппетита, врать про состояние. Накахару раздражало это поведение возлюбленного: за дурака его, что-ли, держит? Другому, может, не понять, о чем думает, что чувствует Осаму, но Чуя поймет все. Только они оба этого никогда не признают: не признают того, как сильно друг друга ценят, но все понятно и без лишних слов. Они им не нужны. В спальне уже с начала дня было темно: темноволосый избегал солнечного света, каждый раз жмурясь при попадании ярких лучей в комнату. Накахара стоял, опершись плечом о стену, молча глядя на возлюбленного. Укрывшись с головы до ног, он прижал колени чуть ли не груди, водя пальцами по простыни, в попытках уснуть. Губы старшего расплылись в едва заметной улыбке, а взгляд его, взгляд! Он не станет врать: только в его глазах была видна вся безграничная его любовь к Осаму, которую не описать и пером, даже посвятив этому роман в нескольких томах. Это было что-то, что понимали только они – жители этой небольшой квартирки с вечно зашторенными окнами. Отвел взгляд, посмотрев на комнату. На кровати, на полу, на рабочем столе было столько всего ненужного: от грязной одежды, которая никак не попала в корзину для стирки до стаканов с водой или выпивкой. Работа всегда отнимала много времени у Чуи, потому никак не мог добраться до уборки комнат, но ему стало так больно, глядя на то, в каком состоянии была комната, учитывая то, что именно Дазай проводил больше всего времени здесь. Его душа предательски заныла, не в силах позволять темноволосому оставить все так. Он уже спал: не сказать точно крепко или нет, но Накахара положил ладонь ему на лоб, проверяя его самочувствие. Это не был грипп, нет! Это была настоящая тоска, охватывающая его сильнее с каждым днем. Чуя понимал, как тяжело ему было. Юноша погладил его по плечу и принялся убираться. На столе красовалось необычайное количество книг, романов, стихотворений, которые, видимо, возлюбленный не сумел дочесть из-за возникшей апатии. Стараясь не создавать лишнего шума, рыжеволосый аккуратно закрыл книги и сложил их на полке над рабочим столом. Наушники, жвачка, перекись и канцелярский нож. Накахара остановился, прожигая взглядом последние два предмета. Он убрал их подальше, не в силах глядеть на них без возникающей тоски. Парень собрал носки, разложил по полочкам худи, толстовки и вынес из комнаты бутылки из-под алкоголя. Юноша облегченно вздохнул: состояние комнаты больше не нагоняло тоску, нывшую где-то в области груди. Кровать слегка заскрипела: юноша пытался беззвучно лечь рядом с возлюбленным. Холодная постель заставила его вздрогнуть. Чуя оперся локтем на подушку, поддерживая голову ладонью. Его внимание приковал Осаму, мирно спящий рядом. Юноша вглядывался в каждую его лица деталь: нежно-розовые пересохшие губы, родинки на шее, возле уха. Он любил его, очень сильно. И сожалел, что не говорит об этом вслух, когда это так важно. Его бледная рука остановилась у его волос, забывших о расческе и других средствах ухода, и нежно провела по ним. Осаму накрыл рыжеволого одеялом, проводя рукой по его замерзшему плечу. Едва слышно, словно себе под нос, он пояснил: «замерзнешь». Он лег поближе к Накахаре, расположив голову около его грудной клетки, а руку за его спину, слегка приобнимая. Тепло, очень тепло. Чуя убрал руку, которой опирался о подушку. Он лежал на левом боку, продолжая проводить рукой по волосам возлюбленного. Аккуратно, нежно, с предельной осторожностью. – Осаму? – в ответ юноша лишь услышал мычание: он не спал, – Снова?.. – Не успел спрятать, – чужая рука остановилась на спине темноволосого, медленно поглаживая. – Дурак. Я думал, что умру, увидев перекись на твоем столе. – Прости. – Не обязательно закрываться от меня, – юноша прикрыл глаза, выдыхая, – Пожалуйста. Он хотел сказать столько всего, но столько слов превратились бы в часовой монолог. Накахара старался очень сильно, чтобы не рассказать все сейчас. Но как он хотел! Ему было, что сказать. Он понимал, как редко говорит слова любви, как редко сам говорит о своих чувствах, но как он старался. Старался быть лучше, старался, чтобы создать доверие, которые есть в их отношениях. Он хотел сказать, как много значит для него Осаму, как сильно он любил его парфюм, как он обожает его смех, как любит играть с его волосами. Он хотел сказать, что всегда готов быть здесь, с ним. Он был готов целовать его в лоб ежедневно, обнимать и готовить завтраки, лишь бы тот отбросил тот образ, который производил впечатление лишь на других, но не на него. Он не любил «Осаму», который вечно смеялся и улыбался, нет! «Он» вызывал лишь отвращение и тревогу. Но был готов писать поэмы о том парне, который мог спать часами и нуждался в помощи в принятии ванны. Он нуждался в Осаму, который сейчас лежал рядом с ним в черном, свободном худи. Без заметной наигранности, без острых шуток, без придуриваний. Он нуждался в Осаму, настоящем Осаму. Накахара хотел столько сказать, но не смог. Нет нужды: Дазай все понял. На столе лежали запачканные засохшей кровью бинты, пока пара лежала в непринужденных объятиях. Они весь день провели в кровати. Без слов и лишних тем для разговора. Им была приятной компания друг друга. И на следующий, и на последующий день они проводили время вместе. В течение двух недель они прятались в своем мире, грани которого не выходили за их небольшую квартиру. В ванной горел свет. Дазай сидел в теплой ванной, прижав колени к груди. Рыжеволосый стоял рядом, нежно массируя корни роста волос, наливая на ладонь побольше шампуня. Его пальцы аккуратно перебирали мокрые пряди, намыливая голову. Дазай прикрыл глаза, ощущая как чужие руки аккуратно, медленными движениями рук втирали шампунь в волосы. Теплая вода пробежалась по телу – Осаму прикрыл глаза ладонью, предотвращая попадания ее в глаза. Чуя с особой нежностью и предельной осторожностью прошелся мочалкой по шее, спине, рукам юноши, намеренно избегая область запястий, боясь причинить боль. Пара не чувствовала смущения или стыда: лишь приятное чувство доверия, в особенности старший. Все, о чем он думал, это о худых руках возлюбленного, о ребрах, что прорезались сквозь бледную кожу и о темно-красных полосах на запястье. Он его любил и был рад, что тот тоже: каков велик был шаг – довериться настолько, чтобы снять бинты, сковывающие его запястья, шею в течение долгого времени. Осаму верит ему, как и Накахара, в свою очередь. Когда вода, набранная рыжеволосым и разбавленная парой-тройкой бомбочек, стала прохладнее, Чуя вывел Осаму из ванной комнаты, вытирая огромным полотенцем его мокрые плечи, торс, ноги, аккуратно проводя по рукам. На кровати в мгновение ока появилась чистая одежда, найденная на полке Дазая, которую тот сразу же надел. Повесив полотенце на сушилку, рыжеволосый вернулся к сидящему на кровати возлюбленному. Его отросшие мокрые волосы падали на лицо, глаза, причиняя неудобство хозяину. Накахара сел на край кровати, пальцами убирая пряди с лица Осаму, оставив невесомый, легкий поцелуй на лбу. – Не буду сушить феном, – Волосы Осаму стали часто и сильно выпадать, что напрягало Накахару. Естественно, связано это было связано с небольшим аппетитом парня и нехваткой полезных веществ в организме, о чем свидетельствовала его бледная кожа, несравненная с оттенком здорового человека. Юноша вновь отошел, достав бумажный стикер, неопрятным почерком к списку продуктов добавил: «аптека, витамины». Дазаю было тяжело, он чувствовал одиночество, которое обглодало его тело почти до костей, пока не появился этот рыжеволосый юноша. Опора, поддержка, стабильность… Ему было тяжело дышать, а веки открывались с трудом, но сейчас он чувствовал чужое дыхание около своей шеи, теплые руки на своих плечах, поцелуи на лбу и макушке. Доверился! Впервые и, казалось, не зря: он нашел его, человека. Своего человека. Невыносимо трудно сражаться в одиночестве, не ведая причин и не зная последствий, но сейчас его единственной причиной стал он – рыжеволосый паренек с грубой манерой общения, но по-настоящему заботливой натурой. Юноша заснул с теплой улыбкой на лице, в объятиях своего возлюбленного, который с особой заботой поглаживал его по спине. Они были из тех, чья встреча была уготовлена самою судьбой.