Распустить или забрать?

             Он пытается, правда пытается сделать серьезное лицо.              Итачи не виноват, что губы сами растягиваются в глупой улыбке, а щеки приобретают — сенсация! — розовый цвет.              Учихи никогда, НИКОГДА не краснеют. Тогда что же с ним не так?              Всё началось с разговора вчера вечером. Черт дернул вернуться с миссии пораньше, хотя обычно он медлил несколько дней, чтобы не выслуживаться лишний раз. И без того хватало наград и похвалы за как всегда идеально проведенную операцию.              Учиха Итачи был командиром отряда АНБУ и если и брался за дело, то выполнял всё строго по уставу, как положено и с минимальными потерями: как по времени, так и по человеческому ресурсу, которого в деревне еще ждали близкие. Миссии выходили короткими, но результативными. Разумеется, все ранга S.              Внимания, надо сказать, Итачи тоже хватало. Ну еще бы, самый завидный жених Конохи — не каждый удостаивается столь высокого звания. Только вот вкупе со всеобщей любовью шли и проблемы, которые Итачи просто ненавидел, а ненависть он испытывал довольно редко.              Начать с того, что свободные, а оттого крайне настойчивые, особи женского пола донимали его своими выходками с утра и до поздней ночи: Итачи любил прогуливаться в темноте по знакомым до мельчайших деталей улочкам, однако вылазки, и без того нечастые, пришлось прекратить, потому что за ним тихой сапой двигался караван, состоящий из возбужденных — Итачи даже сказал бы «перевозбужденных» — девиц.              Они, видимо, совсем не осознавали, чем может обернуться обыкновенная ночная прогулка, а вот Итачи волновался. Смогут ли они добраться домой? Не попадут ли в какую-нибудь неприятность?              Он успокаивал себя тем, что это не его дело. Девушки сами могут о себе позаботиться, раз уж преследовали его и ничего не боялись.              Но переживания только усиливались, потому что Итачи начинал проектировать в своей голове разные версии событий, и из всех выходило, что девушки не смогут избежать неджентльменских поступков со стороны блуждающих в ночи парней. Ко всему прочему, Итачи не верил, что в этом нет его вины, ведь он в некотором роде был причиной того, что эти девушки вышли на улицу после двенадцати.              К счастью, всё разрешилось без каких-либо жертв с их стороны: он попросту отвел каждую домой. Себя Итачи жертвой не считал, хотя и поступился своими желаниями, перестав гулять по ночам.              Вчера он возвращался с миссии как раз в темное время суток. И всё бы обошлось, если бы не давняя знакомая, которая преградила ему и его команде путь.              Собственно, Сакура не была «давней знакомой» и даже «просто знакомой», как любил называть её Итачи в своей запутавшейся голове. Он не любил всякие шарады, а Сакура была той еще загадкой.              Конечно, нужно было выслушать холодный голос разума, который неустанно, монотонно твердил, что Итачи давно как свихнулся, раз позволял Харуно Сакуре проникать в его мысли и задерживаться там на весьма неопределенный срок.              Вот только Учиха Итачи отключал мозг и включал сердце, едва завидев подпрыгивающую розовую макушку, — у Сакуры была завораживающая пружинящая походка, с помощью которой она покорила не одно мужское — и не только — сердце.              У Итачи, к счастью, сердце находилось в холодильнике, и, когда приходил черед его доставать, Учиха попросту размораживал холодильник, предварительно удостоверившись, что никакой Харуно Сакуры поблизости нет, — иначе кровь грозила забурлить с неистовой силой.              До этой «случайной» встречи всё как-то обходилось, но, видимо, везение Итачи подошло к концу, помахав на прощание ручкой и заговорщически подмигнув. Коне-ечно, это же не ему нужно было стоять по стойке смирно, пока Харуно Сакура бесстыдно рассматривала Итачи на наличие повреждений.              Он боялся лишний раз шелохнуться: любимым развлечением этой бесчувственной и совершенно бесцеремонной девушки стало щипать его за особо уязвимые места, где кожа была слишком чувствительной. Когда Итачи был еще ребенком (если человека, вступившего в АНБУ и готовящегося в будущем стать главой клана, можно так назвать), он сдуру позволял Сакуре всё, что только ей вздумается. Просто потому, что она казалась такой расстроенной, когда он находил её за воротами деревни, куда она убегала от ссорившихся родителей и мальчишек, бьющих её и обзывающих самыми последними словами.              А еще потому, что ему было её жаль.              Жалость — то самое чувство, которое Итачи душил всеми силами. Жалеть себя, испытывать сострадание по отношению к умерщвленным своими же руками, ощущать витающие в воздухе враждебность, апатию, бессилие… он закрывался в собственной комнате, слушая, как сердце стучит от услышанной и увиденной боли. Он заставлял себя подниматься снова и снова, резать, убивать, ломать пальцы, кости, руки вырывать из суставов, и всё это — без звука, без мыслей, со сжатыми до скрипа зубами.              Конечно, всё было бессмысленно. И если с людьми, которых Итачи видел первый раз в своей жизни, он еще мог справиться, не потеряв хладнокровие и честь клана Учиха, то с Сакурой, со своими чувствами к ней он бороться не хотел. И не собирался.              Она приходила под их общее дерево всегда рано утром, потому что только тогда её родители спали — разумеется, в разных комнатах. Она не плакала, нет. Просто сидела, чуть покачиваясь, чтобы окончательно не сойти с ума.              Он приходил намного, намного позже, пусть и старался освободиться как можно быстрее. Отец его желания сбежать от ответственности не понимал, да и сам Итачи, если честно, тоже. Раньше такого с ним не случалось. Раньше он только и делал, что выполнял всю трудную работу — добровольно, с желанием, воодушевленный тем, что помогает клану.              Сейчас, с Сакурой, злой на весь мир, Итачи не мог не проникнуться её жаждой справедливости. Он всегда был падок на такие сильные эмоции — может, потому что сам не мог выразить то, чего по-настоящему хотел. Итачи не спрашивали, какая еда ему нравится, а какая — вызывает отвращение; не спрашивали, зачем он сражается, хочет ли сражаться — против других.              Сакура, напротив, открылась всему миру. Мир её не принимал, закидывал камнями, зачем-то подарил широкий лоб, над которым, как казалось Харуно, смеялись все вокруг. Максималистка, она как могла отстаивала свои убеждения, свое право на свободу и счастье. Сакура кусалась, вечно огрызалась, чертыхалась, откуда-то нахватавшись ругательных словечек. Её возмущало, что взрослые и не замечают её вовсе, а сверстники наоборот гнобят, оказывая слишком много внимания.              Она ненавидела свои розовые волосы, и очень зря. Итачи всегда втайне любовался бликами на ярких прядях, лелея сладкую мысль о возможных прикосновениях. Однажды ему удалось зацепить прядку у её левого виска, задержавшись на мгновенье. Сакура тогда подняла на него свой волнующийся, отливающий каким-то безумством, взгляд.              Она будто готова была рвануть после его тихого шепота: «На счет три… раз… два…»              В зеленых радужках по-детски искрилось настоящее любопытство. Что же такое сделает с ней этот мальчик, который порой так странно смотрел на нее?              Однако «три» не случилось: Итачи банально испугался. Все-таки она еще такая малышка.              Будто ему тогда было сорок шесть!              Он корил себя за дурацкое промедление и, ночами дыша в теплую мягкую подушку, представлял, что было бы, если б он посмел сжать в ладони её красивые волосы.              Итачи страшился иллюзий, в которые сам себя и загнал. В его памяти вращались отрывочные воспоминания вроде тех, где они вдвоем сидели под деревом, разговаривая ни о чем. Память делала с ним ужасные вещи: теперь Итачи стал рассеянным, забывчивым и несчастным — Саске, который заметно вырос, нередко кидал короткие, полные яда фразы о его «увлечении», подчас и вовсе игнорируя. Это особенно убивало Итачи изнутри.              Он не ощущал своего одиночества, только когда Сакура смеялась. И пока что в их жизни было достаточно ярких, светлых моментов, чтобы не коверкать свои судьбы найденным под деревом перочинным ножичком.              Порой Итачи думал, почему судьба распорядилась так, что теперь первым делом он бежал не домой, а из дома — рассказать приключившуюся с ним недавно историю, заинтересовать, помочь забыть о свежих ссадинах на правом плече. Видя её, изо всех сил сдерживающую предательские всхлипы, он неизменно вспоминал о том первом разговоре, который врезался в память вместе с захватившими Итачи чувствами:              — Я тебе завидую.              Сакура, сжав кулачок, саданула по коре ни в чем не повинного дерева. Итачи невольно представил себя на его месте, печально улыбнувшись: в этой милой и нежной девочке скопилось слишком много жестокости. Он хотел вытряхнуть из нее всю злость, всю обиду, но — не мог. Или не хотел, потому что видеть, знать, что Харуно тоже страдает… темная сторона его личности торжествовала, требуя новых жертв.              — Чему тут завидовать? — действительно, чему? Итачи этого искренне не понимал.              — У тебя есть брат. У меня — никого.              Итачи порывался сказать: «У тебя есть родители! У тебя есть… я», но вовремя прикусил губу. Она бы не поняла его признания.              Он сам себя не понимал.              Их разговоры тянулись, увлекая за собой дни. Сакуре думалось, что так будет вечно, Итачи же мечтал хотя бы о завтрашнем дне: ему не верилось, что подобные непринужденные беседы не закончатся ссорой.              Они привязались друг к другу — он видел это по вспыхивающим зеленым глазам, дрожащим пальцам в его руке и губам, которые облизывали с какой-то особой тщательностью. Сакура не намекала — она кричала о своем одиночестве.              И Итачи купился.              — Нет… — тихое, сдавленное, хриплое, оно звучало вопросительно — по крайней мере, ему так казалось. Всё произошло спонтанно: Итачи, наконец решившись, потянулся за притягательным разрезом разомкнутых губ, но вместо трепетного первого поцелуя, необходимого до зуда под кожей, получил… кукиш с маслом.              Сакура его укусила! Укусила, клацнув зубами, чтоб не повадно было.              А он просто застыл, изумленный, не веря в произошедшее.              Итачи слышал от Шисуи, что некоторые девушки специально «обламывают на самом интересном», потому что волнуются. Или «набивают себе цену», но Итачи за такую интерпретацию событий врезал другу, даже не почувствовав угрызений совести.              Сейчас же он чувствовал, что его унизили. Гордый с рождения, не знающий отбоя девушкам, Учиха Итачи впервые встретился с упрямством такого рода. И как вообще истолковать её вопросительное «нет»? И правда не хочет его отталкивать или же он тешит себя пустыми надеждами?              Итачи боится сказать «моя». Он ни на что не претендует, оттого и объяснений не требует. А на следующее утро, замечая у знакомого дерева вместо сгорбленной фигурки — две, разворачивается и уходит, полнясь от ярости.              Сакура оттолкнула его, но не Саске. О да… с его братом она проводила всё свое свободное время, чудом избегая его, Итачи, взбешенного взгляда.              Если бы он мог, он бы уже запрятал её глубоко-глубоко, где Саске никогда бы её не достал. В собственном гендзюцу, под покровом проницательной ночи.              Но он не мог.              Сейчас она — другая. И в то же время такая же. Сакура не потеряла себя и даже ожила, перестав себя жалеть.              Она стала по-настоящему сильной. Такая храбрая.              Он ужасно ею гордился.              Впрочем, теплые чувства не исключали черноты в его сердце. Почему она не поцеловала его в ответ? Что стоило поддаться мгновению, поддаться ему и прикоснуться к его жаждущим ласки губам? Что стоило…              Итачи искренне не понимал её поступка. Для него то воспоминание было отвратительным. Предала ли она его? Едва ли… они никогда не признавались друг другу в любви, не клялись на крови. Но Саске!.. Это был удар, и Учиха Итачи до сих пор жил с торчащей рукояткой.              В первое время он желал лишь одного — чтобы нож, который Сакура так легко всадила в его сердце, оказался обоюдоострым. Итачи требовал её боли. И это было даже отвратительнее случившегося.              А потом он свыкся. Он никогда не был мстительным — и не будет. Отпустить? В любой момент. Когда-нибудь. Не сегодня.              Сакура всех отшивала. В какой-то момент он даже подумал, что она просто ненавидит мужчин.              Зато она дружила с Наруто и Саске, и если первый обжегся о свою первую любовь, то второму, кажется, было абсолютно по барабану, есть Сакура или же её нет. Вот кто точно не интересовался отношениями…              Итачи непременно бы взялся за воспитание своего младшего брата, если бы не был так обеспокоен Харуно Сакурой. Вопрос: «Почему?» так и застыл в его голове, превратившись в изваяние.              Ему просто хотелось услышать правдивый ответ.              Она пряталась от него. И даже в больнице, на медосмотре, попросила себя подменить, лишь бы не встречаться с ним, не… раздевать его. При этой мысли Итачи неизменно краснел, боясь посмотреть вниз, — правда, ощущения были непередаваемые, так что волей-неволей приходилось что-то делать со своими фантазиями.              Сейчас же Сакура стоит прямо перед ним — руку протяни, обними, укрой. Смотрит решительно — прямо в глаза. Подловила его в черноте ночи, пока никто не видит.              Неужели дождался?              Итачи видит, что она хочет тыкнуть ему в лоб — родной жест, который она у него когда-то подсмотрела, — но в последний момент Сакура передумывает, пальчиком целясь точно в сердце. Убивает одной фразой:              — Я люблю тебя.              Итачи моргает.              Итачи кажется, что он, умерший и вдруг обретший надежду, воспаряет над землей, затылком утыкаясь в райское небо.              «Нельзя ей верить!» — шипит сознание, но Учиха вряд ли слышит какие-либо доводы.              Потому что он упивается моментом. Упивается Харуно Сакурой, шепчущей тихонечко:              — Прости. Прости меня, Итачи.              И он прощает.              

***

      Брат крутится перед зеркалом уже два часа, поворачиваясь то одним боком, то другим, — как будто они у него чем-то отличаются. Просто худые, как любит говорить мама.              Итачи совсем не обращает на него внимания. Такого никогда не случалось прежде. И это бесит.              — Как лучше: распустить или забрать? — о, наконец посмотрел на него! Через зеркало.              — Лучше отрежь: Сакуре не нравятся длинноволосые парни, — обижаясь на невнимательность брата, «мстит» Саске. Итачи в ответ глупо лыбится.              Итачи влюблен, оттого и рассеян и как будто пьян.              Имя Харуно Сакуры творит с ним просто невообразимые вещи. Так, Итачи чуть не лезет в мамину косметичку, захватывая оттуда помады всевозможных цветов и оттенков. Благо, Саске вовремя изымает опасные предметы из цепких рук настроенного на наведение марафета брата.              — Пожалуй, заберу, — зачем-то отчитывается ему Итачи, взволнованно приглаживая волосы на макушке. Господи, да он и так идеальный, чем еще можно Сакуре не угодить?! Саске зол, ужасно зол: из этого «будуара» его еще не скоро выпустят, а ведь у него есть дела поважнее, чем кивать на сыплющиеся из слишком разговорчивого рта Итачи вопросы.              Когда Итачи спрашивает, брать ли резинки, Саске грешным делом думает не о том, тут же включаясь в беседу и советуя свои любимые. Брат сначала внимательно слушает, а потом взрывается гневной тирадой.              А у самого щеки горят.              — Зачем тогда идти, если вы не будете…              Итачи захлопывает ему рот свободной от крема рукой, недовольно шикая.              — Романтика! Ничего ты не понимаешь, — сокрушается новоявленный жених — а Саске и не сомневается, что его погрязший в любви брат точно сделает бедной Харуно предложение.              И уж тогда Сакура не сможет отказаться. Всё, лимит ужасного слова «нет» исчерпан.              Несмотря на свое ворчание, Саске искренне рад за брата. Итачи светится от счастья, осторожно прикрывая за собой входную дверь. В этом весь он: даже торопясь на свидание с любимой девушкой, не забывает о подобных вещах.              

***

      

      Она сидит как на иголках, нервно ёрзая на удобном, как сама с улыбкой уверяет Итачи, стульчике. Только вот иголки еще сильнее впиваются в дожидающуюся люлей задницу.              Сакура не знает, что и делать. Извиняться? Уж лучше целовать ему ноги — так хотя бы не нужно будет смотреть ему в глаза. Проницательные, жгучие глаза. Темные-темные — зрачков и вовсе не видно. Они будто расползлись по радужке, затуманивая знакомый, пронзающий насквозь, терпеливый взгляд.              После того ужасного отказа Сакуре казалось, что он смотрит на нее осуждающе.              Итачи было больно, но он не хотел влезать в её мир, отринувший его самого. И теперь, одна, без него, Сакура будто избавилась и от тьмы, которой полнился Итачи. Только вот та тьма была добра к ней, в отличие от другой, чужой тьмы, в которой Сакуре пришлось побывать.              Помнится, в детстве он говорил, что не позволит ей участвовать в войне. С какой стати он решал за нее? Сакура тогда жутко на него разозлилась.              Теперь она осознала, как же он был прав.              Учиха Итачи всегда казался ей чем-то… недосягаемым. Загадочным… божественным. Конечно, она боялась его. Сакуру страшило всё неизвестное, а Итачи каждый раз утягивал её за собой, обещая всё на свете и почему-то не требуя ничего взамен.              Любопытство подстегивало, и Сакура неизменно оказывалась в дураках, но потом снова велась на его спокойный, одухотворенный голос и восхищение в затуманенных любовью глазах. Да, любовь… Сакура не чувствовала себя в безопасности, проваливаясь в скрытые дыры его души. Она верила: любить Итачи на расстоянии — единственный правильный выход из лабиринта, в который она сама себя загнала.              Легче было влюбиться в Саске, таскаясь за ним по всей деревне. Изображать любовь… о, она была хорошей актрисой.              Она попросту испугалась. Испугалась его губ, которые тянулись за поцелуем. Если бы дело было только в том, что она не умела целоваться!              Она боялась ему открыться. Боялась сказать ему, что не идеальна — по сравнению с ним…              Ей не было оправданий. Она просто хотела извиниться. Объяснить свою глупость. Ведь Итачи не виноват в том, что она запуталась.              «Я люблю тебя» — а вот это не надо было говорить. Итачи не заслужил того, чтобы она возрождала рухнувшую было надежду.              Протирая штаны, Сакура украдкой посматривает на заказывающего данго мужчину. Такой красивый.              Её палят на десятой минуте разглядывания морщинок под прикрытыми глазами: Итачи просто распахивает их, взмахивая длинными-длинными ресницами.              — Ты сказала, что… любишь… меня, — кажется, эта фраза дается ему особенно тяжело: Итачи хмурится, злясь на самого себя. Сакура не удерживается от того, чтобы глупо хихикнуть.              И очень зря, потому что Учихи не терпят насмешек. Подпирая рукой щеку, Итачи заходит с козырей:              — Я жду объяснений.              Так вот каково было ему, когда она так грубо его отшила… Неуютно. И холодно.              Сакура ищет правильные слова, но выходит, что она попросту мямлит, вспоминая тот самый недопоцелуй:              — Ну… понимаешь… я волновалась, и твои губы…              К её счастью и ужасу, Итачи снисходит до нее, прикрывая её оправдывающийся рот подушечкой указательного пальца.              А потом вдруг переводит взгляд на её губы, напряженно сглатывая.              Поцелует или нет? Нет? Да?!              Может, это она должна проявить инициативу?              Черт, как же всё это сложно. И сосредоточенное лицо Учихи Итачи только способствует разгорающемуся в её сердце пожару.              Он надавливает пальцем на нижнюю губу, чуть её оттягивая. Медлит.              И Сакура плюет на приличия, первой порываясь запечатлеть поцелуй на таких соблазнительных и — это сносит крышу — наверняка мягких губах.              — Не сейчас, Сакура. Я не целуюсь на первом свидании.              Ругаясь сквозь зубы и недовольно шипя, она принимает поражение, замечая искры в прежде холодных глазах. Но недолго длится её смирение: чувствуя, что Итачи теплеет, Сакура рывком стягивает резинку, избавляясь от извечного хвостика и пропуская тяжелые черные пряди между требующих больше прикосновений пальцев:              — С распущенными тебе больше идет.              Улыбается победно: за ней последнее слово!              Итачи тоже улыбается: раз она счастлива, почему бы не отдать пальму первенства?              На один разок.