От обратного

— Я хочу убраться отсюда, — хлестко информирует Сережа из-за спины и добавляет словам веса сухим щелчком снятого предохранителя. Олег нехотя отрывается от своего занятия: разбирал, разложив на диване, грязное белье. За неполную неделю накопилось немного, но на предыдущем перевалочном пункте возможности постираться не было, вот Олег и припер полсумки с собой, сюда. Почти все шмотье закономерно отправилось в кучу "черное и около-черное", во второй сиротливо лежала одна-единственная Серегина футболка — светло-серая и с дурацкой надписью на английском. Подумав, Олег подцепляет ее за ворот указательным пальцем и переносит к черному: воду тут приходится носить ведрами, а пробки выбивает от любого неосторожного чиха, к тому же вряд ли Сережа сильно расстроится, если из светло-серой его футболка станет просто серой. А расстроится, так пускай сам в следующий раз стирает. Олег кивает сам себе, довольный принятым решением, выпрямляется и только тогда оборачивается на тяжелое, с присвистом, дыхание. Спокойно смотрит в направленное в лицо пистолетное дуло. У Сережи насквозь больной вид: темные круги под глазами размером с кулак, затравленный взгляд, волосы грязные, спутанные и даже под тяжелыми складками теплой толстовки и домашних штанов видно, насколько он тощий — пару дней назад Олег помогал ему принимать душ, так смотреть было страшно. Сережа сейчас, кажется, только из торчащих ребер, полупрозрачной на просвет кожи, синяков по всему телу и плотно лежащих на бедрах порезах и состоит. Мужественно выдержав все его попытки наебнуться на ровном месте и впечататься виском в кафель, Олег потом заперся у себя и проревел полтора часа кряду. Впервые, наверное, с самого первого своего, всамделишного, задания. — Ты меня слушаешь вообще? Эй! Олег не только слушает, Олег еще и смотрит. Сережу трясет. Он держит пистолет двумя руками, но тот все равно гуляет из стороны в сторону. Между ними два метра максимум, но даже с такого расстояния Сережа дай бог если в огроменный, изъеденный молью диван у Олега за спиной попадет. — Отдай мне, — миролюбиво предлагает Олег, но руку предусмотрительно не протягивает. Никаких резких движений. Будет обидно, если Сережа все же психанет, выстрелит и не промажет. Маловероятно, но обидно. И диван, и шмотки, и пол зальет кровищей по самое не балуйся, а здешняя стиралка фурычит максимум на тридцати градусах и в ближайшем деревенском магазине порошок продают на развес, какой-то серый, не пахнущий привычными "морским бризом" или "сосновой свежестью". На черном после пары стирок будет не заметно, а вот серая футболка в таких условиях точно не отойдет, придется выкидывать. — Не дури, Сереж. Сережа смотрит ему в лицо несколько долгих секунд, глаза у него делаются еще злее, оскал — острее, как будто спокойствие Олега только сильнее его раззадоривает. Олег не удивится, если окажется, что так оно и есть. — Да хера с два! — рявкает Сережа и шатко шагает вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь Олегу даже не надо подаваться вперед, чтобы выбить ствол, достаточно просто вытянуть руку. Сережа не станет сопротивляться, Сережа отдаст сам. Именно поэтому Олег и не пытается забрать. Сережу покачивает из стороны в сторону, он вздергивает верхнюю губу, от него так и пышет неконтролируемой душной злобой на грани истерики. Олег, конечно, слышал, как его мотало по всему дому, как он собирал, матерясь, косяки, как торопливо скрежетал ящиками и шкафами в поисках оружия. Аккуратное дуло пистолета Олега нисколько не пугает. Сережа с некоторых пор — тоже. Немного пугает собственное спокойствие и то, что таблеток, щедро купленных по рецептам добрых итальянских врачей, хватит максимум на пару недель, но об этом Олег старается лишний раз не задумываться. — Ты, блядь, не можешь просто держать меня взаперти, как какой-нибудь скот! Олег и не держит. В здешнем подвале Сережа просидел меньше суток: ровно столько потребовалось Олегу, чтобы убедиться в безопасности дома, кое-как обустроиться и поспать пару часов впрок. Не прогадал. С выпущенным на вольный выпас Сережей спать или не удается совсем, или удается очень помалу — не столько из-за самого Сережи, сколько из-за собственных закидонов. Сережа в отведенной ему комнате спит часов по пятнадцать и еще парочку днем. Ест по команде, доедает по еще одной команде, жрет все свои таблетки, показывает язык, однажды швыряет Олегу в голову стакан с апельсиновым соком. На третий день находит пистолет и направляет его Олегу в лицо. Межкомнатные двери здесь хлипкие, замки можно невидимкой вскрыть, но Олег свою спально вовсе не закрывает. Захотел бы убить взаправду — пришел бы ночью. Олегу очень важно в это верить. — Не могу, — мягко соглашается он и тянется правой рукой к заднему карману джинс. Сережа то ли вскрикивает, то ли всхлипывает. Пистолет, описав неровную дугу, дергается за движением. Олег шикает, медленно поднимает левую руку с раскрытой ладонью. Сережа на нее отвлекается, выдыхает шумно, пытается сдуть со лба длинную — постричь бы его — липкую от пота прядку, и Олег беспрепятственно достает из кармана связку ключей. Сережа вздрагивает на металлический лязг, пистолет в его руках вздрагивает тоже. Олег снова шикает: — Тихо, тихо. Это от машины. Правую руку он тоже поднимает, надев колечко ключей на безымянный палец. Теперь обе раскрытые ладони смотрят на Сережу, Сережа в нервозной растерянности смотрит на них в ответ. Потом смотрит Олегу в лицо, потом снова на ладони, и наконец — на ключи. Взгляд у него на какую-то секунду делается пренесчастным, потерянным, почти-не-злым. Олег слишком хорошо знает, чего он добивается, слишком хорошо понимает, зачем. Выбитого пистолета хватит с лихвой. Заломленных за спину рук и захлопнувшейся перед лицом подвальной двери, жрачки по часам, душа под конвоем и тяжелым молчанием. Сережа хочет выслужить, выстрадать слишком поспешно дарованное помилование. Сережа не верит в "простил" и осторожные прикосновения к лицу. В убранные за ухо волосы и минимальную дозировку лекарств не верит тоже. Олег слишком поздно просек. Теперь не двигается с места, потому как ничего кроме ему не остается, и Сережин взгляд снова вспыхивает нутряной звериной яростью. Олег бы испугался, будь она направлена на него. Грудь у Сережи тяжело и быстро вздымается, руки начинают дрожать сильнее, и, если он сейчас отнимет одну от пистолета, чтобы взять ключи, то уже и в диван не попадет. Видимо, Сережа думает о том же, потому что пошевелиться так и не решается. Стоит истуканом, пялится, распаляет себя каждой секундой промедления. Да ну еб твою мать, устало думает Олег и берет Сережу за правое запястье. Тот вскрикивает, когда его подтаскивают ближе, палец на курке опасно подрагивает. Олег держит его руку крепко, так, чтобы не дрожала, уперев дуло себе под ребра. Смотрит внимательно и ровно. Сережа смотрит в ответ. Рот у него кривится, и на мгновение Олегу кажется, что сегодня этого будет достаточно: взгляда, прикосновения. Наваждение пропадает так же быстро и бесславно, как и вспыхнуло. — Да что с тобой не так? — шипит Сережа. Он рывком стаскивает с пальца ключи и ужом выворачивается из хватки. Осматривает беглым взглядом пространство вокруг себя, цапает со стола телефон и бумажник, смотрит на Олега не то с жалостью, не то с презрением. Отступает спиной, не опуская пистолет, один, два, три шага, после чего разворачивается и рвется прочь из комнаты. Олег выдыхает, только когда слышит хлопок входной двери и мягкий шорох, с котором осыпается с потолка старая штукатурка. Бездумно трет средним и указательным пальцами нижние ребра. Прямо так, сквозь футболку. Сам, дурак, виноват: надавил дулом слишком сильно, теперь наверняка останется синяк. На улице со всей дури шарахают автомобильной дверцей. Олег, стараясь не морщиться от боли при резком движении, оборачивается к дивану, сгребает грязное белье в охапку, наклоняется за выпавшим из кучи носком. Тащит все это добро на кухню, загружает в допотопную стиралку с дверцей сверху, не сбоку, заливает полутора ведрами воды, сыпет порошок, целый граненый стакан, чтоб наверняка, захлопывает крышку. Слышно, как на улице захлебывается в попытках завестись купленный с рук пару месяцев назад, невзрачный, но мощный внедорожник. Сережа, упертый сукин сын, пробует снова и снова, пока машина не перестает корчиться в агонии и не разражается удовлетворенным ровным урчанием. Олег выставляет режим стирки — единственный, который, со слов владельца этой халупы на краю света, еще пашет. Машинка издает утробный вой, начинает трястись, но это — тоже со слов владельца — в пределах нормы. Машина на улице, помурчав секунд пятнадцать, затыкается. Снова хлопает дверца. Раздается выстрел. Олег не успевает ни похолодеть, ни вдоволь испугаться: следом за первым звучат еще четыре. Ледяные пальцы, сжавшие было кишки, тут же расслабляются. Олег надеется, что Сережа палит в воздух, а не по колесам. Запаска у них всего одна, а на спущенных шинах они по здешним буеракам в жизни не выедут. Сережа возвращается в дом, едва успевает затеряться в близлежащем лесу эхо последнего выстрела: еще более потерянный и еще более злой. Непонятно только, на себя, за то, что так и не смог вдавить педаль газа, или на Олега — за то, что вытащил, приволок, готовит жрать и терпит наставленное в лоб дуло. Телефон с бумажником летят на кухонную стойку, пистолет остается в руке. Сережа смотрит с такой ненавистью, что почти страшно. И ладно бы за себя, так нет же. За него, дурака, страшно. Олега жизнь вот вообще ничему не учит. Олег знает, что облажался: что с Сережей, что с собой. Не когда протянул потную ладонь озлобленному на весь мир рыжему мальчишке в детском доме, не когда ушел в армию, даже не когда ответил на звонок после трех лет радиомолчания. Где-то между, когда спустил на тормозах, позволив им прорасти друг в друга, сцепиться намертво зубами друг у дружке на глотках. — Чего вернулся? Они смотрят друг другу в глаза — ровно, пристально. Всеобъясняюще. Сережа морщится. Его покачивает с пятки на носок и обратно, как от придушенного на корню желания рвануть вперед. Указательный палец неровно постукивает по пистолету. Раз, два, три, потом перерыв, потом еще раз и еще два. С каждой секундой перерывы делаются длинней, а удары — реже. — Сеть не ловит нихера, даже ашки нет, а оффлайн навигатор у тебя не скачан. — В бардачке лежат бумажные карты. Сережа все-таки подходит. Не бросается зверем, как ждет Олег, а едва-едва волочит ноги. Его по-прежнему потряхивает, но уже не так страшно. Остаточно — как будто вскрыли нарыв и вычистили гной. Глаза не такие стеклянные и дыхание ровней. Олег послушно задирает голову, когда под челюсть упирается еще теплое после недавней пальбы дуло. — Нужно было в голову тебе целиться, — устало бормочет Сережа, приподнимаясь на носки и прижимаясь ртом к щеке. Губы у него тоже горячие и сухие, и тоже снятые с предохранителя. Олег поворачивает лицо, но не целует, а только дышит в рот. — Может, хоть так что-нибудь бы понял. — Нужно было, — соглашается Олег, расслабленной ладонью накрывая жилистое предплечье. Гладит вдоль вен большим пальцем. Так и стоят — недвижимые, запертые в моменте, пока Сережа, целую вечность спустя, не отмирает первым и не опускает руку. Он вкладывает ствол Олегу в ладонь, Олег ставит его на предохранитель и сует за пояс джинсов. Отходит к стене, не выпуская Сережу из объятий, чтобы можно было опереться. В последнее время долго стоять и то тяжело. — Прости меня, — просит Сережа, падая разгоряченным лбом ему в плечо. Трется, шмыгает носом, жмется ближе. Олег накрывает его затылок рукой. Спрашивает вместо ответа: — Я футболку твою, серую, с драконами, в стирку с черным бельем кинул, это ничего? Сережа замирает, потом слабо улыбается. Потом качает головой: ничего. Олег обнимает его крепче, выдыхает, думает: ну, слава богу. Футболку они переживут. Все остальное, вестимо, — тоже. конец