в твоих венах течет северный ветер

***

В осенних лесах на рассвете пожар. Солнце упало вчера, а сегодня трава догорает. Над головами флаг, Новое солнце золотом в небе сверкает. Мы выйдем к морю, мы увидим лед, Черное море вдруг станет белым. Так может продлится тысячи лет, Если не бросить на лед свое тело. Сурганова и Оркестр — Жанна Д’арк ©

Сигрид — девять. Звенит и цветет весенний день, свежий, но еще холодный. Ночью лужи сковывает льдом, но к заре сбегает Богиня Биль с небосклона, и приходит светлая Соль,* отогревая сонное поселение. Сигрид просыпается с неохотой, слишком уж хорош был ее сон. Привиделась ей волчица — большая и черная, нисколько не похожая на страшного волка Фенрира, что в час Рагнарека проглотит солнце и звезды. Ее волчица — размером с лошадь, острые клыки белеют моржовой костью, а шерсть ее отливает черной сосновой смолой. Во сне Сигрид ее не пугается — подбегает и обхватывает за шею, зарывается пальцами в теплую шерсть. Волчица лижет горячим шершавым языком ей лицо, ложится тяжелой головой на колени, и Сигрид вовсе не хочется просыпаться — так легко и спокойно ей в этом сне, так хочется, чтобы он продлился подольше. — Корабли в заливе! — кричит маленькая Хелен из дверей, и все обитатели дома ярла вскакивают, бегут, на ходу натягивая меха — рассветный воздух жалит морозом щеки и носы. Матери Сигрид, Мии и Хелен торопятся к берегу, а дети отстают. Тяжелые железные ключи звенят у северянок на поясах: в отсутствие ярла и его хирда,* вся власть принадлежит его сестрам и жене. Ингольв, сын кузнеца, добирается до воды первым, за ним несется его верная подруга Ульрика, и ее волосы цвета раскаленной меди ловят первые лучи холодного солнца. Малышка Мия, расталкивая друзей и подруг, со всех ног бежит встречать корабли. Когда три боевых драккара и пузатый торговый кнарр подплывают к берегу, на полосе мокрого песка собирается ликующая толпа. — Слава ярлу Дракону! Слава Богам, хранившим его путь! — раздаются одиночные выкрики. Ярл — высокий мужчина с холодными глазами и черными узорчатыми рунами на лице, носит имя Вальгард, хотя все зовут его Драконом. Он не ждет, пока его драккар сядет на мель — прыгает через борт на мелководье, где вода всего по колено, и ловит в руки подбежавшую дочь, промокшую и счастливую. Мия цепляется за него, и Сигрид хочется отвернуться, так трогает ее эта сцена. О своем отце она знает лишь то, что он был странствующим жрецом, и что огненные волосы и веснушки Сигрид взяла от него, а не от белокурой матери. По правде говоря, Сигрид не хотела бы такого отца, как Дракон — он жесток и груб со всеми, кто не является его семьей. Несдержан на язык и часто затевает пьяные драки, из которых, впрочем, раз за разом выходит победителем, заново доказывая свою власть над северянами в бою и в мирной жизни. Выпустив дочь, Вальгард выходит на берег, чтобы поприветствовать жену Астрид, сестер Хильду и Сванхильд, и племянниц — Хелен и Сигрид. — Были ли Боги благосклонны к твоему походу? — спрашивает Астрид, оглядывая мужа и его новые шрамы. Вместо ответа Дракон посмеивается в светлую бороду и указывает на корабли — там, кроме ликующих воинов, Сигрид замечает нездешние, загорелые лица невольников, а также сундуки, бочонки и тюки с награбленным добром. Поход, без сомнений, удался.

***

Дележ захваченных богатств начинается сразу после пира, поздно вечером, когда уставших Мию и Хелен отправляют спать, а Ульрика с сыном кузнеца сбегают с празднества, стащив мех темного эля. Им уже по двенадцать, и никого из младших они в свои игры не берут. Сигрид гладит охотничьих псов в углу, и на глаза взрослым лишний раз не попадается — ей интересно послушать рассказы о путешествиях и опасностях. Об огромном спруте, поднявшемся из глубин океана, чтобы потопить драккары односельчан, и о шторме, солью осевшим на косах и бородах славных воинов. Ей интересно рассмотреть и пленников — одна из них, молодая девушка с длинными иссиня-черными косами, на концах которых звенят золотые кольцевидные заклепки, стоит за креслом Дракона с выражением презрительной безмятежности на красивом смуглом лице. Подведенные углем глаза кажутся красными в отблесках горящих факелов. — Ты оскорбил меня, — звучит голос Астрид, и Сигрид прислушивается к разговору во главе стола. — Чем это, позволь узнать? — Дракон оборачивается к жене. — Ты привел размалеванную восточную девку в наш дом, — отвечает вместо нее Сванхильд. — В дом, где живут наши дочери и твоя жена, — добавляет Хильда. — Ты разум утратил? Дракон теряется на мгновение. Решения ярла неоспоримы, но вождь, оставшийся без поддержки женщин своего клана, недолго способен удерживать власть. — Душа моя, это — Алтан, — он кивает себе за спину, — сын посла из южных земель. Мы поначалу хотели у его папаши выкуп запросить, но вмешались русичи. Князь у них — дикий, по другому не сказать. Обезглавил посла, а потом его людей прирезал как скот. Мы, выходит, ему жизнь спасли, пленив. — И…? — Астрид приподнимает одну бровь. Три белокурые головы оборачиваются к чужеземцу — ну, так и есть, юноша это, а не девушка. Хрупкая фигура скрыта под черными шелками, а тяжелым золотым украшениям на его шее и руках может позавидовать любая восточная царевна. — И ни тебе, Астрид, ни Мие, этот мальчик — не угроза. Наследника мне от него не получить, а все прочее — никого, кроме нас, не касается. Сигрид слабо понимает, почему ее мама и тети злятся на ярла. Чужестранцев селяне не любят, это правда, да и взгляд у Алтана какой-то чересчур гордый и холодный, но… — А остальные — что? Всех себе заберешь? — поджав губы, спрашивает Астрид. — Не надорвешься? — Зачем же? Часть — ближе к лету повезем в Хадебю на продажу, часть — моим доблестным воинам для работы в поле и по дому, — спокойно отвечает Дракон. — И еще двух — нам, лишние руки не помешают. Эй, вы, пойдите сюда! От стен отделяются двое детей в поношенной крестьянской одежде. У мальчика лет семи волосы светлые, как у всех северян — даже не верится, что тоже чужак. Девочка — сверстница Сигрид, темноволосая, в глазах — мед, темное золото и ни капли страха. — Пастушок из русичей, и вот, маленькая волчица, — указывает на них Дракон, — в ней тоже, кажется, восточная кровь, хоть они и с одной деревни. Язык наш быстро выучат, а там, может, и ремесла освоят. Астрид оглядывает детей, и взгляд ее смягчается. — Зовут их как? — Ильва — потому что, ну, как есть — маленький волчонок, — решает Дракон, глядя на девочку, — и Эрланд, потому что чужеземец. Хватит о них, время делить серебро и шелка. Сигрид, силясь рассмотреть невольников поближе, оставляет собак и перелезает к краю пиршественного стола. — Сигрид, негодница ты эдакая! — восклицает Сванхильд, заметив дочь. — Ты почему не спишь?! Дракон хохочет над разгневанной сестрой, а Сигрид, пока ей не влетело, убегает в кровать, только косички сверкают, и ясноглазая Ильва, провожая ее взглядом, улыбается краешком губ. Засыпая, Сигрид знает, что сегодня ей волчица не приснится.

***

Утро холодное и неприветливое — остаться бы в кровати и греться под овчинами, высунув только замерзший нос, но никто не позволит. Снаружи явственно слышен шелест седых волн, в заливе ветер и непогода. Зябко. Сигрид просыпается раньше всех, еще до рассвета, и терпеливо ждет, пока во дворе не начнется работа. Застучат топоры по сухой древесине, зазвенят обитые железом ведра с водой, закричат домашние птицы, и можно будет вылезти из кровати, не потревожив Хелен и Мию. Они все равно просыпаются, но это уже не ее забота — Сигрид хочет найти привезенных вчера невольников, особенно ту девочку с янтарными глазами и волчьим именем. Ильву она находит рядом с мальчишкой-пастухом — они тихо говорят о чем-то на своем ломаном языке, но замолкают, увидев Сигрид. Эрланд хватает миску с зерном и скрывается в курятнике. — Сколько тебе лет? — спрашивает Сигрид девочку, надеясь, что та ее поймет. Ильва, подумав, показывает девять пальцев. — А как тебя по-настоящему зовут? Не Ильва, а раньше…? — Ольга, — негромко, но четко произносит девочка. Имя на языке перекатывается глотком ледяной воды. — Хочешь, буду звать тебя настоящим именем, Ольга? Чужестранка мотает головой, показывает на себя и повторяет данное Драконом имя: «Ильва». — Не хочу, — начинает она неуверенно. — Ярл. Злится. — Не хочешь, чтобы ярл злился за старое имя? — подсказывает Сигрид, отмечая, что несмотря на заметный акцент, девочка не боится сказать то, что знает, и скоро будет понимать их язык гораздо лучше. Ильва благодарно кивает. — Хорошо, — сдается Сигрид. — Новое тоже красивое. Пойдем в дом, подберем тебе что-нибудь из одежды. В дальнем углу двора совещаются три девочки: Ульрика, Хелен и Мия. Три склоненные головы — закатно-красная, пшеничная и пепельно-белая — поворачиваются на звук ее шагов. — А она по-нашему говорит? — прищуривается Мия, самая младшая из них. Она приходится двоюродной сестрой Сигрид, и среди детей всего поселения пользуется наибольшей властью. Даже жестокого и грозного ярла Дракона, своего отца, она не то, что не боится, а умело пользуется его отцовскими чувствами с выгодой для себя. У Сигрид нет сомнений, что если у Дракона и появится мальчик-наследник, Мию это не остановит. — Немного, — отвечает Сигрид за стушевавшуюся новенькую. — Пусть Ульрика скажет Ингольву, чтобы держал свои глупые шуточки подальше от нее и того нового мальчика. И проследи, чтобы никто из дворовых ее не обижал, иначе я ярлу пожалуюсь, и он им уши поотрывает. — Из-за рабыни? — с сомнением тянет Хелен. — Из-за меня. На это девочке ответить нечего, и Сигрид с Ильвой наконец добираются до дома ярла. Шерстяная коричневая туника с передником почище находятся быстро, а вот за теплой обувью и рубашкой приходится обратиться к старшим — одежда, в которой Ильву привезли, не подходит для холодной северной весны. Переодевшись, Ильва садится во дворе штопать свою старую одежду — хороший лен, крепкий, пригодится кому-нибудь другому. С непривычки дело идет медленно, но Сигрид уходить не торопится. Садится рядом на ступеньки, прячет замерзшие ладони под синей туникой, купается в том самом теплом спокойном чувстве, которое испытала во сне — словно все так, как должно быть, и ничего плохого случиться не может. Ильва вслух считает стежки на своем диковинном языке, а Сигрид вторит ей на своем, и та несколько раз проговаривает правильное звучание слов, чтобы запомнить. — Ты грустная, — замечает Сигрид немного погодя. — Болит что-нибудь? — Нет. — Просто грустно? Ильва молча кивает и возвращается к шитью. — Сейчас я приду, не уходи никуда. В ее маленькой дубовой шкатулке не очень много ценностей — вот у Мии, хоть она едва вступила в свою седьмую весну, украшений гораздо больше, на то она и дочь ярла. Узорчатые серебряные фибулы с фигурками животных у Ильвы точно отнимут дворовые, еще подумают, что украла. Ярко-голубые карнелитовые бусы — тоже, да они ей и к глазам не подходят, а вот… То, что нужно. Сигрид хватает украшение и быстро спускается во двор. — Смотри, — она протягивает на ладони маленький бронзовый кулон в виде волчьей головы, перехваченный кожаным шнурком, — будешь такое носить? В ответ Сигрид видит неуверенную улыбку и янтарные глаза, полные восхищения и теплоты. Девочка, без сомнений, скучает по семье, родному дому и старой жизни, но если Сигрид может подбодрить ее — разговором или брошкой — она это сделает. — Ильва, — произносит она, надевая кулон на девочку, — маленькая волчица. Подумав немного, добавляет шепотом, так, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал: «Ольга».

***

Засыпает птица певчая. Клонит в сон тоска земная. Только там тебя и слышно, Где деревья обнимают. Осень дышит. Осень знает. Всех гостей зовёт на вечер И дождями умывает Все твои цветы и свечи. Сурганова и Оркестр — Птица певчая ©

Ольге — семнадцать. Плывут в воздухе щекочущие нос запахи сухой соломы и терпкой полыни. В священной роще девушки украшают вечнозеленые тисы цветными лентами, горькой рябиной и ароматными яблоками. Мычит жертвенный бык, привязанный к самому раскидистому дереву в святилище. Это готовится блот* — великое празднество, венчающее сбор урожая. Блот задабривает Богов на мягкую зиму и удачные военные походы, куда ярл и его хирд стремятся, покончив с жатвой. В роще давно отцвели все цветы лета, но осень еще не стерла все краски — между стволов деревьев кружатся улыбчивые северянки в нарядных одеждах. Слепяще-белым вихрем проносится Мия — ее волосы, бледная кожа и туника сливаются, и даже ресницы у нее светлые, а глаза — самого нежного из голубых оттенков. Сегодня она будет танцевать — в деревне верят, что необычной внешностью Мию наградили Боги, чтобы отметить ее среди прочих. Сигрид в синем — в ее волосах ленты, а на шее — карнелитовые бусы, подчеркивающие ее глаза цвета небесного камня.* Туника же перехвачена серебряными фибулами, и Ильва никак не может наглядеться на подругу, любуется украдкой, пока подвязывает веточки рябины к священному дереву. Ульрика — в алом узорчатом платке; прошлой весной они с Ингольвом сочетались браком. Хелен к лицу травянисто-зеленый: она напоминает Ильве светлую Богиню Фрейю. Ради праздника даже невольникам выделили нарядные туники из крашеной шерсти — ярко-желтые, песочные или цвета бычьей крови. День подбирается к полудню, когда из деревни прибегает Эрланд и передает, что ярл Вальгард срочно хочет ее видеть. Сигрид пожимает плечами, подходя к ней. — Не знаешь, что Дракону понадобилось? — Не знаю, — отвечает Ильва. — И мне это не нравится. — Только бы не позвал тебя в свой новый поход, — пальцы Сигрид пробегают по руке подруги, забирая веточку рябины. — Многие не возвращаются, а я не хочу тебя терять. Ильве почти смешно. Чистая, наивная душа. — Не бойся, не позовет. Походы и слава — это для вольных людей. В следующий возьмут Ульрику с мужем и, может, Хелен. Они обе знают, что Ильва и Хелен равны в ратном деле, а Ульрика сносно стреляет, но с топором управляется недостаточно ловко. Нельзя сказать, что Ильве хоть сколько-нибудь хочется в этот поход, но вот признания своих умений — да, было бы неплохо. И все же, не получать того, что желает сердце — неотъемлемая часть жизни, решает Ильва, глядя на Сигрид. Дракон ждет ее в непривычно пустом пиршественном зале, спиной к полыхающей печи, и издали ей кажется, что кресло вождя огненное, как у сурового Всеотца. Алтан смеряет девушку холодным взглядом и выходит, шелестя шелками — ничего другого она от необщительного невольника и не ждала. — Садись, Ильва, поговорить нужно, — Вальгард наливает себе и ей хмельного меда, как равной. Очень странно — нарушения иерархии для него редки, и Ильва не уверена, что это значит. Раньше Дракон не давал повода усомниться в своих добрых намерениях: никого, кроме Алтана, все эти годы не видел, но теперь, когда она достигла брачного возраста… — Скоро твоя восемнадцатая весна, я прав? — спрашивает ярл, поглаживая пшеничную бороду, заплетенную в короткие косы согласно последней моде. — Да, господин. — Так я что подумал, — он делает еще глоток, словно нарочно держа ее в неведении так долго. — Мой форинг* говорит, ты отлично сражаешься топором и молотом, сносно стреляешь, и в морском деле не отстаешь от моих боевых братьев, что скажешь? — Если Ингольв обо мне такого мнения, — осторожно отвечает Ильва, отпивая небольшой глоток пряного меда, — то спорить я с ним не буду. — Ты помнишь, как мы встретились? — вдруг спрашивает Дракон. — Тогда, в землях русичей? Ильва запомнила тот день плохо — милосердная память хранила ее от самых ужасных картин: горящих полей, убитых односельчан, разрушенной деревни. — А я помню, — в ответ на ее молчание, ярл начинает рассказ. — Мы хотели спуститься к Новгороду — не нападать, а так, изучить его на будущее, но тут встретилась ваша деревушка. — Там выжил кто-нибудь? — вдруг вырывается у Ильвы. — Прости, господин, но мне нужно знать. Первые пару лет, живя среди северян, она убеждала себя, что ее семья в добром здравии, потому что мертвыми она их не видела, а для ребенка этого достаточного для веры. У Ильвы — тогда еще Ольги — теплилась надежда, что они до сих пор живут в отстроенной заново рыбацкой деревушке, а здесь, в краю варваров, у нее есть огненноволосая подруга Сигрид, охотничьи псы и упражнения с деревянным мечом со старшими ребятами. К пятнадцатой весне она простилась с этими надеждами, но теперь вопрос сорвался сам собой, не удержавшись на языке. — Нет, — честно признается Дракон. — Только ты и Эрланд, уж не помню, как его звали раньше. «Дмитрий,» — про себя произносит Ильва, стискивая челюсти. — «его звали Димой». — Но я помню, как впервые увидел тебя: ты схватила кочергу, кажется, или кухонный нож? Тебе было лет восемь, маленькая совсем, и ты напала на меня с этой кочергой, и глаза… Ты знаешь, что я жесток, и враги мои пощады не ведают. Знаешь, что на свете существуют две категории людей — сильные и слабые. И последних, если они твоя семья, нужно защищать, а если нет — можно убить, по праву сильного. Ильва сжимает руки в кулаки под столом — большей глупости она в жизни не слышала, но спорить с ярлом — себе дороже. Она лишь надеется, что весь этот поток дремучей варварской «мудрости» приведет его к чему-то. — И я помню, как горели тогда у тебя глаза — горели чистой жаждой битвы и славы, как у маленькой валькирии. Помню, я сразу понял — эта чужеземка достойна пировать в Вальгалле. Я увидел в тебе, восьмилетке с кочергой, больше отваги, чем в большинстве землепашцев моей деревни. Сама Ильва от встречи помнит лишь дикий страх — вооруженный тяжелым топором и щитом Дракон и у более смелых людей вызывал это чувство, но если он в ее глазах рассмотрел «жажду битвы и славы», а потому оставил у себя, позволил обучиться ратному делу, да еще позволил подружиться со своей красавицей-племянницей — так тому и быть. — Ты знаешь, что после блота я собираюсь в новый поход? Ильва кивает. Сложно не заметить сборы, в которых участвует вся деревня, и жертвенных животных в загоне, ожидающих праздника. Дракон приканчивает свой мед в три больших глотка и с грохотом опускает ладонь на стол. Блюдо с подсохшими кусками сыра дрожит от удара, стукаясь о древесину. — Рабыня никогда не будет сражаться так, как свободная женщина, — заявляет Дракон. — Свободные будут сражаться не за меня — это все самолюбивые глупости из легенд — они будут биться за себя, за свою свободу, за свою добычу, за свою землю. «И за тех, кого мы любим,» — договаривает про себя Ильва. — Ингольв горд и горяч. Это вовсе не плохо, я сам такой же, а Ульрика слишком его любит, чтобы я мог на нее положиться. Мне нужна в походе та, кто в пылу битвы сохранит холодным разум и не будет идти на поводу у своей гордости. Дракон выжидает, но Ильве нечего сказать. Он не может взять ее в поход, как равную: это против всех обычаев и правил, а готовить воинам еду и чистить одежду она может и дома, не разлучаясь надолго с дорогой сердцу Сигрид, благодарю покорно. — Я дарую тебе свободу, — предлагает ярл, пристально глядя ей в глаза. — А ты докажешь, что я поступил мудро, убив столько саксов, сколько сможешь. Ты давно приняла наших Богов и наш язык, но приданого не проси. Мысли разбегаются; у Ильвы в голове вертятся десятки вопросов, но озвучивает она только: — Так… мы поплывем в Англию? — Да, — с недовольством в голосе отвечает Дракон. — Они тебе такие же чужаки, как и мне, а с русами наш конунг, трус дрожащий, в минувшем году мир заключил и грабить их запрещает. Так что, будешь ты сражаться за меня, как свободная женщина? — Нет, — не задумываясь, отвечает Ильва, надеясь, что этот ответ правильный. — Я буду сражаться за себя, за свою свободу, за свою добычу, за свою землю. Дракон смеется с ее честности и наливает еще хмельного меду.

***

Спускается ночь, и стихает свежий холодный ветер. Тьма ползет из углов, она кротка и неприметна, но когда наступает время ритуала, приходит страх темноты. Горят факелы в руках селян, собравшихся в роще, и стелется тенями огненная дорога к священному дереву. Мия, любимица Богов, танцует, жестокая и прекрасная. Она в белом длинном платье, и единственные цветные пятна на ее полупрозрачной коже — полосы черной краски на щеках и на лбу, оставленные рукой Сигрид. Ленты в ее пепельных волосах тоже темные, и Мия напоминает Ильве белую сову с мелкими черными пятнышками на оперении. Ее танец — просьба и благодарность, почтение и вызов. Под деревом жрец и две вёльвы* затягивают ритуальные напевы; грудные, хриплые звуки поднимаются к небу вместе с дымом масляных факелов. Ингольв и Ульрика с двух сторон удерживают жертвенное животное — быка-трехлетка с белым полумесяцем на лбу. Ярл, одетый в меха, ритуальным ножом вскрывает животному горло. Кровь брызгает на него и на Сигрид, стоящую рядом с глубокой медной миской. Она подставляет емкость под рану, и когда крови набирается достаточно, отходит. Мелкие алые капли, в темноте кажущиеся черными, смешиваются с ее веснушками, стекают по подолу когда-то белой туники. На ее лице нет краски, но полосы обнаруживаются на ключицах, начертанные рукой Мии. Ярл отступает, давая молодому поколению продолжить ритуал. Сигрид запускает ладони в чашу, славит Богов и зовет их по именам, и ее голос сливается с утробным пением вёльв. Один-Всеотец, прекрасная Фрейя и щедрый брат ее Фрейр, защитник Мидгарда Тор, Фригга, Бальдр и Хед — все они. Всех собравшихся в священной роще охватывает не то ужас, не то восторг — Ильва, стоящая в коридоре факелов с другими мореплавателями, чувствует это как никогда явственно. Мия танцует, не замечая вокруг себя ничего — ни огней, ни торжественных лиц, ни пения. Хелен поджигает пучок сухих трав, проносит его между рядами северян, и мягкий дым обволакивает их, гасит страхи и сомнения. Боги на их стороне. Боги их любят. Сигрид проходит вслед за Хелен и рисует две широкие багряные полосы на скулах каждого из участников будущего похода, от крыльев носа — к ушам. Ильва, впервые участвующая в подобном, принимает свои знаки с гордостью, и она может поклясться, что Сигрид, осторожно касаясь ее лица, нарочно задерживает руку чуть дольше, чем необходимо. Никто не переговаривается: Мия танцует, покачиваясь в полубезумном экстазе, шипят промасленные тряпки, Ульрика медленно и размеренно отбивает ритм ее танца. Ярл передает Сигрид веник, сложенный из веток священного дерева, и она принимается разбрызгивать кровь из миски вокруг себя. В белых одеждах, перепачканных пурпуром, она выглядит в равной степени невинно и пугающе — с ней всегда такие необычные сочетания. Ильва чувствует головокружение — от гнетущих напевов, тяжелого медного запаха крови и сладковатого — трав, от духоты и огней. Над рощей проносится зычный голос Дракона — он просит Богов привести их к победе.

***

Рассвет Ильва встречает на причале. Отплывать нужно рано, чтобы не пропустить попутный ветер, обогнуть мыс, пока не пришли северные ветра с густым туманом, и линяя берега не исчезла. Над драккаром кричат чайки, но их вопли перекрывает Ингольв, зовущий Ильву, чтобы та помогла с тюками. Благожелательно настроенный Дракон отмахивается от своего форинга, давая им с Сигрид попрощаться. Море, как и небо — серое, только немного темнее, и в животе у Ильвы сворачивается тянущим узлом ожидание — неприятное, холодное чувство. — Пообещай мне, что ты вернешься, — на рассвете глаза у Сигрид тоже блеклые, выцветшие, без трогательной синевы. Она не просит, а приказывает. — Вернусь, — кивает Ильва. — И когда мы увидимся вновь, мои волосы будут уже в косах. На севере свободные женщины носят длинные волосы, девы меча — как Хелен и Ульрика — заплетают их в тугие колоски у головы, для удобства в битве. Рабыням же оставляют пряди не длиннее подбородка. Ильва уже знает, как будет заплетать себе волосы — осталось их только отрастить. — А если нет? Среди англичан есть сильные воины, нападать на их деревни гораздо опаснее, чем на земли твоего народа. — Мой народ — здесь, — негромко произносит Ильва, сжимая руку Сигрид. Безусловно, она рада, что от нового набега не пострадают рыбацкие деревушки русов, но большой тоски по оставленной земле уже не испытывает, как и большой любви к северянам. Ее слова Сигрид означают: «мой народ — это ты», но вслух она, разумеется, этого не произносит. — А что до англичан и их силы… Я должна доказать, что достойна свободы, которую даровал мне Дракон. — А если вас догонит туман? А если будут тучи? — У нас есть солнечный камень,* — успокаивает ее Ильва. — Он найдет солнце на небосклоне даже сквозь облака, даже после захода солнца. Не тревожься, наш ярл — опытный мореплаватель, а в его хирде нет ни трусов, ни предателей. — Многие отважные и сильные воины не возвращаются из таких походов, а ты так молода, что если… — Ничего не случится, Сигги. Мы привезем домой много ценностей — каменьев, тканей, оружия и украшений. — Плевать я на все это хотела. Только вернись, обязательно, слышишь? Я… — Сигрид хочет сказать что-то еще, но тут ее толкает под локоть неуклюжий Эрланд, перетаскивающий мешки с ячменем и солониной. — Да? — мягко спрашивает Ильва, с сожалением понимая, что момент уже упущен. Ничего, они поговорят после. — Я буду ждать тебя, — Сигрид наклоняется ближе и шепчет, щекоча теплым дыханием ушную раковину, — Ольга. Моя волчица. Моя валькирия. По шее Ильвы бегут мурашки, сердце колотится в ребра. — Жди меня весной, — так же тихо отвечает она. — Я вернусь, когда зацветет вереск. Когда проводы кончаются, и маленькая отважная флотилия из четырех драккаров и двух торговых кнорров отходит от причала, Ильва стоит у форштевеня* флагманского корабля и дышит ветром. На берегу виднеются две фигурки в плащах: Сигрид — в синем, и Алтан — в черном. День распускается бутоном позднего осеннего цветка, день зовет на битву.

***

Только там, где горным соком Грудь земли ласкают реки, Где глаза глядят на север С ледяной тоской. Где пушистая пшеница И как лезвие — осока, Где парящей в небе птицей — Голос твой. Сурганова и Оркестр — Белая ©

Сигрид — девятнадцать. Когда весной драккары не возвращаются, Алтан, на ее предположение, что их люди могли основать там поселение и остаться, только фыркает. «Если бы они хотели остаться, Дракон не забыл бы взять с собой любимую дочь Мию и любимую игрушку», — язвит он, указывая на себя. Приходит лето, но Сигрид не оставляет надежды. Вереск в этом году цветет как-то особенно красиво, словно издевается. Укрывает нежными цветками долины и скалистые склоны, ложится на землю благоухающим розовым ковром, что прекраснее любых восточных, шитых золотом и бисером. Всходит пшеница и рожь, лиловеет лен, наливаются цветом яблоки и облепиха. Кораблей в заливе нет. В разлуке с Ильвой дни Сигрид текут густой смолой, и она ощущает себя мухой, застрявшей в этой смоле. Ночью приходят тяжелые, беспокойные сны, а днем ее занимает ткацкий станок — ни у кого в деревне нет таких гобеленов; шерстяные и льняные нити под ее руками живут сами по себе, обретают новое дыхание. Она тренируется в стрельбе из лука — до истинных дев меча ей, конечно, далеко, но в их краях не владеть ни одним видом оружия для девушки считается позором. Хелен, Мия и мать с тетушками не дают ей печалиться слишком долго. Все селяне уверены, что воины вернутся, покрытые славой: ярла любят в деревне. Две семьи даже решают дождаться его для заключения брака между детьми, хотя нареченные — свободные люди, и разрешение ярла им не нужно. Жизнь в деревне продолжается. После блота на макушке лета, попросив Богов о благополучии своих мужей и сыновей, северянки возвращаются к полям и домашнему хозяйству — для них этот поход не первый, и не последний. Сложнее с Алтаном: Сигрид не до конца уверена, какого рода отношения связывают ее дядю с этим странным, неразговорчивым юношей, но они против воли сближаются за прошедший год, тоскуя по участникам похода. Тоскует по большей части Сигрид, а Алтан — не при свидетелях, конечно — не устает повторять, как он обрадуется, если ненавистный ярл подохнет в своем любимом океане и никогда не вернется, и его глаза блестят острой и красной, плохо сдерживаемой злобой. Ильва хочет верить этим словам, но не может — однажды она находит Алтана рыдающим на кровати Дракона в куче его мехов, хотя в спальне вовсе не холодно. Кажется, ему легче сделать вид, что Дракон вызывает у него отвращение, чем показать слабость и признать, что он скучает в разлуке с ярлом. К началу осени Сигрид кажется, что она сходит с ума. Все чаще она поднимается на скалы величественных фьордов, где ветер шепчет голосами Богов. Все чаще эти голоса говорят ей, что Ильва оставила ее и уже никогда не вернется. Все чаще Бог обмана и иллюзий, коварный Локи, посылает ей видения мертвых тел на воде и на суше, показывает залитые кровью щиты и меха Ильвы, Дракона и ее друзей. Являет видения о трех норнах,* плетущих судьбы всех живущих под могучим Иггдрасилем. В шуме волн, бьющихся о скалы, теряется голос Сигрид, и в шелесте вереска она слышит дурные предзнаменования. Всю прошедшую зиму, лето и новую зиму Сигрид просит Богов вернуть Ильву домой, но до золотого поднебесного Асгарда, как видно, молитвы долетают не сразу. Ильва возвращается весной, когда в горах снова цветет вереск, а Сигрид знает, что еще год она просто не вынесет. Драккар появляется в заливе со стороны фьорда — всего один, хотя уходило четыре, и с ними две торговые ладьи. Деревенские, расталкивая друг друга, бегут к причалу, а у Сигрид от волнения подкашиваются колени. Ей приходится опереться о стену дома, чтобы немного успокоиться и отдышаться. Когда она добирается до воды, там уже полноценное празднование. Вернулось всего две дюжины человек — команда одного небольшого драккара, жалкая горстка по сравнению с тем лидом,* что уплывал в Англию, но на причале не слышно горестных восклицаний, только ликующие. Сигрид не видит среди них Ильвы, не различает в радостной суматохе собственных мыслей. Далеко над заливом разносится голос Дракона: -… и да, братья мои, мы задержались, но мы вернулись с богатой добычей! И мы сделали все, чтобы о нас сложили легенды, как мы отбили у саксов жирный кусок их плодородной земли! Чтобы взять то, что наше по праву сильнейшего! Сигрид кажется, что она тонет. Ильвы нигде нет, но тогда почему столько ликования? На Драконе виснет Мия, обнимая его, а Алтан смотрит издали таким взглядом, словно хочет задушить на месте. Ярл продолжает что-то воодушевленно говорить, размахивая над головой железным шлемом, но звуки доносятся до Сигрид приглушенными, как сквозь толщу воды. — Что… о чем он? — она хватает Хелен за рукав, крепко вцепившись пальцами в ткань рубашки. — Их разбили, и они не могли уплыть весной, — объясняет Хелен. — Вальгард решил переждать и набраться сил. Ульрика с мужем остались там, ребенка ждут, а многие из его хольдов* женились на местных женщинах и тоже решили поселиться на отвоеванной земле. — Мы должны были обеспечить безопасность нового поселения, — продолжает Дракон. — Защитить тех, кто создали семьи на нашей земле, кто подарит нам много сыновей, настоящих северян, и научит их любить Одина! — А других втянули в войну между двумя саксонскими корольками, — невозмутимо договаривает Хелен, наклонившись к двоюродной сестре. По ее виду заметно, что пламенные речи Дракона не слишком сильно впечатляют деву меча. — Мы привезли черный агат и хрусталь, серебро, золото и цветное стекло. Мы собрали урожай, гораздо обильнее нашего, прожили там зиму, мягкую, каких здесь не бывает. Мы поплывем туда снова; все, кто пожелает! — обещает Вальгард. — Мы засеем поля и будем жить на земле обетованной! Кто-то хватает Сигрид за плечи, но испугаться она не успевает: перед ней сияет улыбкой Ильва. У нее длинные волосы, заплетенные у висков в косички, волчий мех, накинутый на широкие плечи и теплый взгляд — Сигрид греется в нем, как в солнечном луче. — Ты опоздала на одну весну! — восклицает она. Сигрид злится, ей хочется кричать о том, как пусто и плохо было здесь без нее, но она молчит, накрыв ладони Ильвы своими. Шум в ушах сливается с шелестом волн и воем ветра, а где-то далеко, словно на другом конце залива, раскатисто хохочет ярл, и звенит в сундуках награбленное золото. — Их будет еще много, — Ильва наклоняется вперед, касаясь ее лба своим, и Сигрид чувствует теплый ободок металла — тонкий бронзовый обруч на голове ее волчицы. — Прости, что так долго, раньше было слишком опасно. Меня уговаривали остаться, звали замуж, но я должна была вернуться к тебе. Сигрид с трудом отрывает взгляд от дорогого лица. Восторженная толпа, пьяная от своей и чужой победы, покидает причал и движется к дому ярла. Ильва привлекает ее ближе, обнимает обеими руками, роняя щит под ноги. — Хочешь пойти со всеми? — спрашивает Сигрид, спрятав лицо в волчьем меху у нее на плече. — Праздновать и пировать? В горле у Сигрид застревают слова, но сказать их здесь, среди односельчан, она не может. — Нет, — трясет головой Ильва. — Хочу вымыться, пахну ужасно после дороги. И хочу побыть с тобой в тишине. Ты пойдешь на пир? Какая возмутительная ложь — Ильва пахнет солью, потом, морем и собой, и любить ее сильнее Сигрид уже не способна, сильнее просто невозможно. — Нет, не пойду. Сбежим к источникам. В ответ она видит уставший благодарный взгляд янтарных глаз и протянутую руку. Горячие источники находятся у скал всего в двух милях от деревни; окрыленные долгожданной встречей, девушки не замечают дороги, обмениваются новостями, не расплетая пальцев. Уровень воды у берега там чуть выше пояса, она непрозрачная, голубовато-молочная, пахнет грозой; струйки пара поднимаются над крупными осколками породы, окружающими источник. — На моих руках кровь, — медленно выговаривает Ильва, глядя себе под ноги, — Если я скажу, что не отнимала ничьи жизни, то солгу. Понимаешь, Сигги, это никогда не закончится: пока власть принадлежит таким, как Дракон, пока они убеждены, что, по праву сильнейшего, могут решать, жить другим или умереть, этому никогда не будет конца. Я стала одной из тех, кто сжег мою деревню, и колесо судьбы сделало оборот, — горько усмехается она. — Мия — не такая, как Дракон. С ней во главе наши люди будут торговать, а не воевать, — Сигрид не знает, откуда взялась эта уверенность, но ей нужно сказать хоть что-то, потому что опустошенное выражение на лице Ильвы пугает до мурашек. — И ты бы не поплыла туда по доброй воле. Ты вернулась ко мне, и это самое главное. Сигрид раздевается первая, сбрасывает тунику и рубашку, раскладывает их на плоских камнях подальше от воды. Она забывает задуматься о чужой или своей наготе — слишком тяжело смотреть на такую Ильву, на странную пустоту в ее глазах. — Помочь тебе? Ильва кивает, и Сигрид расстегивает ее жилет из грубой телячьей кожи с небольшими железными пластинами, расшнуровывает штаны с белыми разводами от соленой воды. С нижней рубашкой и обувью подруга справляется сама. Раздевшись, Ильва спускается в воду и вздрагивает. — Слишком горячая сегодня? — Нет. То, что нужно. Ее косы намокают до половины, когда Ильва прячется в источник по плечи, а бело-голубая мутная вода скрывает все остальное, но Сигрид успевает заметить несколько шрамов на спине, груди и внешней стороне бедра. Их четыре или даже пять: округлые и вытянутые, бледно-розовые, почти зажившие. — Ты собираешься еще куда-нибудь? Вернуться в новое поселение или…? — Не собираюсь. Если Дракон не заставит — останусь тут, — Ильва запрокидывает голову назад, опираясь спиной о камень. На ее лице Сигрид наконец-то видит умиротворение. В походе Ильве постоянно нужно было доказывать свою ценность, свой талант и свою силу, а теперь она может просто отдохнуть. Сигрид совестно отвлекать ее, но слова, застрявшие в горле еще на причале, никак не желают проглатываться. Она хотела сказать ей это давно, слишком давно, чтобы молчать сейчас. К тому же, Ильва расстроена из-за убитых в походе чужаков, и ей нужно услышать, какой ее видят любящие глаза. От горячего пара щеки Сигрид краснеют, кончики пальцев покалывает. Она подплывает к Ильве немного ближе, держится одной рукой за камень над их головами. — Я люблю тебя, — признается Сигрид, и слова отдаются у нее в голове оглушительным эхом. — Очень давно, если задуматься, и я хотела сказать раньше, но не могла придумать, как. А в разлуке осознала, что не могу без тебя. Ильва зажмуривается, потом неверяще моргает несколько раз и, наконец, улыбается. — Солнце мое, Сигги, ты… — выдыхает Ильва. — Я тоже. Люблю тебя. Очень давно, если задуматься. Ты — дороже всего для меня, в этом мире и всех следующих. Ее пальцы, нагревшиеся в воде, жгутся, словно поцелуи крапивы, только гораздо лучше. Сигрид накрывает ее ладони своими, подается вперед и целует. У Ильвы соленые губы — отпечаток седого моря, выжженный на коже. Обвив ее шею руками, Сигрид льнет ближе. Безумие — то, что происходит, и то, как сильно ей это нравится. Ласковое, пылкое безумие. — Ты такая красивая, — шепчет Ильва, отстранившись, чтобы глотнуть жаркого влажного воздуха. — Твои веснушки, и волосы — поцелуй огня, такие… Никогда не знала никого прекраснее. Да, у нее есть веснушки, а у Ильвы зато есть мелкие родинки на шее и предплечьях — чем не звездочки? Проследить бы подушечкой пальца каждую линию на теплой коже… Сигрид кладет голову ей на плечо и берет ее за руку, подносит сцепленные ладони к лицу и целует обветренные костяшки. — Люблю тебя, — почти хнычет Сигрид, и собственный голос кажется ей тонким и слабым. — Люблю твои глаза и улыбку, люблю твои руки… — Это руки убийцы, — приглушенно замечает Ильва. — Вздор. Это руки валькирии. Защитницы. Воительницы. Сигрид чувствует, что слова ее не до конца переубедили Ильву, но та больше не спорит. Вместо этого скользит ладонями ниже, к порозовевшим от жара бедрам Сигрид. Она в долгу не остается. Это — первые шаги в темной комнате, набросок карты на чистом пергаменте. Опоздавшее к началу купания смущение просыпается, но уже слишком поздно — Сигрид уж очень хорошо, и в теплых глазах напротив она видит, как в зеркале, свою выстраданную нежность, свое пламя, свое желание и трепет. Облачка пара тают над их головами, влага оседает на лицах, липнет к ресницам, линии смазываются, контуры расплываются и бледнеют. Солнце скрыто за облаками, и все вокруг приглушенно и мягко — чистые цвета серых скал, неба и молодой травы, клубы пара над горячей водой, ленивое мерцание отраженного в ней света.