Свинец

Долгие годы тренировок, километровый список отработанных заданий, лужи под ногами, и не от дождя — от крови. Тела: остывающие, вскрытые, искалеченные, разбросанные по частям. Последний, стекленеющий взгляд жертвы — мутный — больше не кажущийся жутким, вопреки кошмарам, что снились в первые месяцы в картеле. Последний судорожный вздох врага. Последний хрип. Прогулки по краю столь частые, что стали привычными и почти родными. Любимое хобби — почти умирать, срываться с мушки и выживать, каким бы дерьмом ситуация ни грозила обернуться, обыгрывать настолько филигранно, что со стороны это кажется трюком или фокусом. Постоянная угроза вместо кислорода. Из года в год смерть, бродящая бок о бок и касающаяся своими ледяными кончиками пальцев с нежностью, ждущая, тоскующая по мне слишком давно. Сука, уставшая быть обманутой из раза в раз. Адреналин, вечно живущий в венах, давно изменивший состав крови, живущий перманентно в ней. Жажда движения вперёд в любом состоянии, бесконечный бег по извилистому и неровному, но всё же кругу. Попытка вырваться из него, чтобы перестать быть бешеной, ищущей проблемы, белкой. И в то же время — мечта о том, что однажды, как бы ни пёрло дерьмо из всех щелей, я достигну такого желанного и долгожданного, концентрированного спокойствия. Давно потерянный страх — я забыл, что это и в чём проявляется, выбрав жизнь на чистых инстинктах, звериное чутьё и такие же рефлексы, отточенные до идеала. Опыт. Тело словно механизм. Умение выживать и толкать себя к выздоровлению, тренируя выносливость и следя за малейшими изменениями в состоянии. Всегда. Выдрессированный скилл спасать тех, кто стал близок, не спрашивая и не осуждая. Не требовать от них больше, чем те могут дать, брать то, что дают, и быть благодарным. Вера во что-то чистое и высокое, святое, практически священное, пусть и недоступное. Миллионы на платиновой карточке, давно исчезнувшая нужда в том, чтобы задумываться о будущем. Когда-то хотелось вырваться из нищеты и подарить хорошую, насыщенную жизнь младшей сестре. Теперь всё отошло на второй план — состояния, что не без труда удалось сколотить, хватит даже её детям. А моё место в пищевой цепи, определённая репутация, ценность и авторитет идут далеко впереди моей фигуры. Всё это — сущее, бесполезное дерьмо, абсолютно неспособное мне помочь, когда я сталкиваюсь с двумя проблемами одновременно. И если что-либо исправить в первом случае я не могу по ряду причин, то вторая… Вторая ходит ежедневно рядом, сверкая своими яркими, аномально синими глазами, приводит в состояние сложно контролируемой ярости одним лишь фактом существования. Я хочу облегчить боль Макса, впитать в себя яд, что выделяет его умирающая душа, страдая от потери. Разделить пополам, дать ему надышаться воздухом, который покидает измученные лёгкие, дать ему чёртов отдых и от мыслей, и от чувств, и от самого себя, в конце концов. Сберечь от необдуманных поступков и слишком плачевных последствий. Но как ни пытаюсь подобраться к нему поближе — разговорить или просто молчать, находясь рядом — улучшить ситуацию не выходит. Не получается. Все попытки провальные. Зато выходит у того, чьей ноги на базе быть не должно. Никогда. Но он появился. Он появился, и всё полетело в ад со старта. Потому что одно дело видеть его издалека, знать, кто он и на что способен, случайно сталкиваясь на заказах. Совершенно другое — находиться каждый чёртов день рядом и смотреть на наглую самодовольную рожу. Бесит. Тем, что как-то умудрился сблизиться с Максом настолько, что тот перестал прогонять, посылать и шарахаться, как от чёрта. Подпускает, принимает, понимает. Их взгляды, что говорят громче слов о близости, прошлой и настоящей — вызывают отвращение и прилив омерзения. И я ревную, жгуче и неконтролируемо, боясь впервые в жизни кого-то настолько сильно потерять. Потому что ближе Макса у меня никого никогда не было, настолько похожего, настолько своего, некровного брата. Мне не нужны задушевные разговоры, не нужны его тайны или мечты. Я всё вижу без слов, всё знает и он: и обо мне, и между нами. А уверенность в том, что чтобы ни случилось в моей или его жизни, мы навсегда останемся вот так, бок о бок, с годами лишь становится крепче. Пока не появляется он. И вместе с ним в каждую клетку сходящего с ума мозга проникает сомнение, раздражение и злость. Потому что у них с Максом общее прошлое: оба пережили сильную потерю, и этот идентичный шрам сближает сильнее разделённой бутылки виски, сигареты или выгребной ямы при практически смертельном ранении. Появляется он, и я начинаю верить в то, что ад может быть осязаем. Ад может твориться внутри. Ад в чувствах. Ад в мыслях. В каждой капле крови ад. Появляется он, и я впервые ощущаю агонию. Появляется и крадёт моё внимание и взгляд, убивает во мне адекватность. Сдерживаться не выходит — тормоза клинит. Рассудок зернится, становясь мутным. Фокус сбивается. Появляется он, и я становлюсь псом, неизлечимо больным бешенством, с единственной целью — затоптать и уничтожить хотя бы морально. Появляется, и я больше ни на кого смотреть не могу. Не получается. И это изводит. Эмоциональные, настолько непривычные качели со мной впервые. Пожалуй, даже Мария, с нашей печальной историей не сможет переплюнуть весь спектр испытываемого мной в данный момент. Потому что с ней была страсть и любовь, и невозможность быть вместе. А это, понятная на всех языках, боль, потеря, тоска и незаживающая рана на сердце — тот самый глубокий шрам, который периодами тянет и ноет. С Марией всё могло быть воздушно, романтично и сладко, не будь я наёмным убийцей в картеле. Многое могло произойти, но мне пришлось отдать её другому — отпустить в лучшую, безопасную жизнь, и уйти в густой криминальный туман, скрыться по ту сторону, исчезнуть. С Марией могло. Но даже с ней меня так сильно не губило пульсирующее и обжигающее внутри чувство. Чувство странное и не имеющее чётких рамок. Чувство, которое истребляет каждую частицу рассудка, потому что вызывает его не длинноногая с красивыми шелковистыми волосами и округлыми бёдрами девочка в игривой разлетающейся юбке и с ласковым взглядом лучистых глаз, а ебанутый мужик, с мешком дерьма на животе. И за какие грехи это со мной происходит, не понимаю. За какие грехи? Почему он? Почему как бы ни пытался не смотреть, взгляд к нему возвращается? Бесит до невменяемости, хочется удавить собственными руками и выбросить эту падаль за ворота базы. Убрать эту идеальную внешне суку подальше от лучшего друга, оградить от пагубного сучьего внимания названого брата. Убрать, просто навсегда стереть из реальности, убрать. Куда угодно, только не рядом. Но нет. Не в моей это власти. Это тварь светит своей смазливой мордашкой каждый день, в метровой доступности — протяни руку и придуши как цыплёнка. Игнорирует мои посылы провалиться в ад, как и откровенные придирки, что лишь иногда заканчиваются стычкой. Он почти тотально всё, тварь такая, игнорирует. Впитывает, как губка, унижение и оскорбления, изредка награждая нечитаемым взглядом этих его глаз, синих, как сраное, наказывающее меня за что-то, небо. Ненавижу. Ненавижу сам факт его существования, как и тот день, когда впервые увидел его я, тот день, в который его впервые увидел Макс. Ненавижу, и хотел бы никогда эту суку не знать. Потому что сомневаться в ком-то это одно. Сомневаться в себе — совершенно другое. Сомневаться в людях, их мотивах и действиях привычно, но в своей сраной ориентации и чувствах? Сука! Мне за тридцатку, слишком давно не мальчик. Жизнь приучила к ответственности с сопливых лет, к тому, что за всё, рано или поздно, придётся отвечать и платить: душой или кровью, своей или близких. Или перед самим собой, или перед Господом богом. И если я в чём и был уверен до встречи с синеглазым демоном, так в том, что меня на все сто привлекают исключительно особи женского пола. Исключительно они, и никак иначе. Пока не появился, чтоб его, он. И теперь каждый день — извращённое, особое испытание для моих нервов. Потому что принять свою тягу к не вызывающему ни капли симпатии человеку не могу, не хочу, и сопротивляюсь, сколько есть сил. А их осталось не слишком много. И чувства ширятся, захватывают по кускам агонизирующую душу. Мне кажется, я нахожусь на сеансе экзорцизма, меня подвергают ментальным пыткам и языческим ритуалам одновременно. Кто-то явно проклял или наслал порчу, потому что трезвого объяснения тому, что моя жизнь и устойчивое состояние психики, мои вкусы и принципы летят в ад, я не могу найти. И внутри несовместимое, не перевариваемое, с трудом смешивающееся, дерьмище. И по-хорошему, бежать бы, куда глаза глядят, прихватив малышку: дёрнуть подальше и от базы, и от её обитателей, но Макс… Макс — чёртов якорь. Пригвоздил к этому проклятому месту, не сбежать, не сорваться. Потому что себе не прощу, если струшу, уйду и навсегда его потеряю. Он на самом краю, от грани совсем не отходит, задыхается от боли, заставляя беспомощно наблюдать. Полнейший армагеддон. И Фил его прямое воплощение. Меня выкручивает, будто в ломке, когда я не вижу его сладкую рожу слишком долго, и руки зудят прикоснуться хоть как-то: задеть плечом или добровольно-принудительно заставить встать в пару для спарринга. Хочется отрываться на нём неоправданным насилием, видеть его кровь на своих руках. И чувствовать себя зверем, который готов разорвать на части, только бы избавиться от навязанной зависимости. Хочется раскроить его идеальное лицо на неровные куски, содрать кожу и развесить гирляндой вокруг. Сделать себе ожерелье из его костей, уничтожить, растереть в пыль, в костный порошок, и втянуть в лёгкие. Поглотить и заставить его исчезнуть внутри меня. Чтобы не видеть, как вьются вокруг него оголодавшими псами презирающие, но стопроцентно надрачивающие по ночам шакалы. А тот стреляет сучьими глазами, прекрасно понимая, как выглядит. Шлюха... — Vete a la polla!* — рядом с ним разговаривать тупо не получается. С ним, в принципе, разговаривать мало того что не о чем, так ещё и адекватно не выходит. И не трогает это совсем, мне насрать, что подумают о моём необоснованно агрессивном поведении другие. Что подумает конкретно он, мне насрать вдвойне. — У моей группы сейчас тренировка, Гонсалес, конечный вариант графика ты сам утвердил. — А я говорю: пошёл нахуй. — Бессонная ночь, духота и полувменяемый Макс, явившийся под утро в крови и неизвестно в чём ещё, не прибавляют ни капли самообладания. — Ровно через два с половиной часа с удовольствием, не раньше. — Тон его голоса, ровный, спокойный и холодный, промораживающий, словно колотый лёд. Смотрит вообще без тени эмоций, медленно моргает, перебирает между пальцев чёрную продолговатую зажигалку. Макса зажигалку, что вообще не новость. Они, как сиамские близнецы, могут одну сигарету на двоих мусолить и даже не обращать на подобную мелочь внимания. Зато обращаю я. Зажигалка зажата между длинных, чуть загоревших, с содранными костяшками, пальцев… Моя вина — после последней провокации тот стесал их об деревянную стену крайнего дома, когда я увернулся во время стычки. И полоснуло острым лезвием что-то, глубоко сокрытое внутри его глаз, задело струну моей трепещущей души, да так сильно, что та до сих пор звенит и подрагивает. Ведь даже ледяного шлюшьего принца можно довести, как бы тот ни пытался показать, что ему тотально на всё плевать. Я это вижу, и просыпается восторг. Желание впитать всё, до последней капли того, что порой на дне его ярких глаз, слишком тёмное, концентратом плещется. Тёмное и разрушительное, пугающее большинство находящихся тут. Меня? Нет. — Похуй мне на твоё удовольствие, Морозов, — выплёвываю. И буквально — под его ноги. И словесно — ему в лицо, оказываясь ближе, чем планировал. И это ошибка. Первая на сегодня из последующей явной череды. Иначе не выходит. Не с ним. Вижу искристо-синие радужки напротив, цвета такого родного мне неба, безоблачного и беззаботного, как в детстве. Когда ели бобы под палящим солнцем, измазываясь в соусе, чтобы после пойти с матерью в храм, где были маленькие, вечно-мягкие, крошащиеся печенья от тётки Шарлоты. Мать звала её Шарле — почти как вино. Говорила, что у той горячая кровь, но доброе сердце. Тётку убили спустя три года, в двух кварталах от храма. Та самая банда, в которой я оказался чуть позднее — пришёл с желанием отомстить, но внезапно нашёл себе новый дом, а ещё признание, призвание и деньги, чтобы смотреть за малышкой, которая нашей матери, торгующей собой, была нужна не слишком сильно. И я смотрю в его бездонные, небесного цвета, глаза и вижу себя прошлого. Вижу тот сраный храм, где была статуя какого-то святого и лицо у него было такое же фарфорово-идеальное, словно светящееся изнутри, как и у этого мудака, стоящего напротив. Каждая черта — мазок кистью художника, поцелованного самим богом. Он так красив, что перехватывает дыхание. И даже понимание, насколько тот шлюха, не останавливает. Ничто не останавливает, когда сокращается расстояние, и я чувствую его природный запах, отдающий чем-то перечным и искусственно-мятным. От него веет холодом, пусть вокруг и невыносимая жара. И золото кожи кажется таким же ледяным, как и взгляд недружелюбного неба с его шквальным ветром. — Поздравляю, — фыркает и достает сигарету из мятой пачки. Хрустит раздражающе шеей и закуривает. И нет никаких оснований вести себя, как бык в гоне, но вопреки здравому смыслу — веду. Потому что, посмотрев в который раз на розовые губы напротив и ощутив острую нужду их лизнуть, неконтролируемую, обжигающую, как неразбавленный виски, срываюсь. И не нашёл ничего лучше, как на чистом импульсе дёрнуть рукой, да так, что сигарета выпадает из его рта, а кончики пальцев пульсируют от прикосновения к гладкой коже этой мраморной, совершенно не святой статуи. Лишнее. Очередное проявление моей уязвимости. Но насрать. Выдержка к чертям испаряется. Изнутри всё выпаривает чёртова жажда хотя бы крупицы внимания. И всё замирает в предвкушении, потому что вижу, как показное равнодушие разбивается об раздражение, как он вдыхает медленно и глубоко, сдерживаясь, как прикрывает на пару секунд глаза и облизывается. Только от этого ещё хуже, матерь божья. Мне хуже. От одного его вида вдоль позвонков идёт мелкая дрожь, и пальцы сводит лёгкой судорогой. Эту дрянь белобрысую хочется дёрнуть за затылок к себе и сгрызть безразличие с облизанных губ, а после грубо поставить на колени и в его же рот спустить. Унизить, размазать по идеальному мрамору и слюну, и сперму, бросив после на пыльную, горячую землю, рожей в песок и траву, втоптать берцами, измазать золото блестящих и слепящих красотой волос. Его, блядину, всего втоптать. Ненавижу. Каждую черту по отдельности и всего целиком. Ненавижу, потому что так сильно хочу, что ещё немного и разорвёт на мелкие ошмётки плоти. И подавлять это дерьмо в себе сложнее с каждым днём, особенно когда рядом, словно по мановению палочки, появляется Мельников. Чтоб ему сралось безостановочно с утра до вечера. — Как насчёт того, чтобы вам обоим остыть? Я могу провести тренировку с обеими группами одновременно. — Решала королевских кровей, прискакал со своей кривой ухмылкой и понимающим взглядом, словно я не заметил, как тот успел мысленно трахнуть Морозова, пока рассматривал из дальнего угла, словно фотку из порножурнала. Сжал ещё ему плечо, пройдясь своими сраными пальцами по загорелой коже, задевая шею и ключицу. Ту самую, острую, ключицу, в которую я едва сдерживаю желание, чтобы не вцепиться зубами как псина. — Как насчёт того, чтобы вам обоим съебать? — Огрызаться на них уже становится привычкой. Тупой, ненормальной, далёкой от адекватности взрослого мужика, побывавшего в том аду, в котором и рос, и жил большую часть своих лет. Всё моё поведение крайне далеко от того, что я годами вытачивал. Всё летит в ад. И выдержка, и опыт. Рядом с белобрысой сукой. Такое исключительно из-за него и рядом с ним происходит. — Остынь, амиго! Если тебе так сильно хочется тренировать шакалят, то мы не станем препятствовать подобному рвению, — поднимает руки с улыбкой, и по углам слышатся полузадушенные смешки, воздух чуть разряжается, а Фил делает вид, что расслабленно курит, словно я не вижу пульсирующую на виске зеленоватую вену, которая выдаёт его с потрохами. Потому что в нём спокойствия не больше, чем во мне в данную секунду, однако скрывает просто отлично. Обзавидовался бы, не будь я на грани. Но если Морозов или не догадывается, или разыгрывает дебила, и игнорирует первопричину нашей вражды, то Мельников… Мельников, хитрая тварь, кажется, почти со старта всё понял. Потому картинно и не скрывая, насколько провокационно запускает руку в длинные светлые волосы, в стопроцентно мягкие кудри на затылке, и мнёт ему шею своими, видимо, лишними пальцами, прямо перед моим лицом. Придвигается ближе и якобы тихо, интимно шепчет, что они могут пока принять душ и отдохнуть или поплавать в озере, ничего страшного не случится, если тренировка пройдёт позже. И в этом всём вымораживает до трясучки даже не то, что Фил расслабляется под его рукой, вымораживает то, что он молча подчиняется и уходит. А меня словно в кипяток целиком бросают и начинают проваривать, потому что теперь, как наяву, вижу, что они сейчас критически рядом. И неважно, в душе или озере. Стас чувствует гладкость его кожи своей, пьёт мятное дыхание и впитывает дрожь, пока я с бесполезными отбросами потею в зале на потёртых матах. И винить остаётся только себя, потому что своим поведением отдаляюсь от него всё сильнее, в то же время ненамеренно сближая их. И если Макса я ревную с болью в сердце, ревную лучшего друга к высокомерной твари, то эту самую тварь я ревную остро, горячо и зло ревную, желая разорвать на части, чтобы никому не достался, потому что не мой. А моим он быть не может, ибо не могу — не смогу, смириться с тем фактом, что встаёт на мужика, пусть тот и трижды прекрасен, как чёртово произведение искусства. Не могу. Это ненормально, это омерзительно. И от одной лишь мысли о нём в сексуальном плане мне хочется блевать и дрочить… одновременно. Противно от себя самого и собственных мыслей, и молитва перед сном теперь не просто привычный ритуал. Я обращаюсь ко всем святым, чтобы изгнали эту заразу изнутри, чтобы очистили, и перестало меня так выворачивать от его близости, от картин, что под закрытыми веками мелькают цветными пятнами, смазанные и несмелые. Не могу я себе позволить чётко и без тени сомнений представлять настолько грешное и грязное, пятнающее дерьмо. Потому и начинаю ненавидеть ночи, когда с тихими шорохами в голове звучат фантомные чужие стоны — воображаемые, ведь реальные слышать не случилось, и слава всем богам за это. А пока передо мной пара десятков отбросов с выжидающими лицами, духота и стойкий запах резины и пота. Передо мной живая глина, из которой я должен хоть что-то слепить, потому что и на базе, и вне её границ горячо как никогда. Припекает со всех сторон. Максу нужны рабочие руки, исполнительные и умелые. И всё то бешенство, что пробуждается при мыслях о Филе, я перенаправляю в энергию, которую трачу на обучение. Ещё и потому, что больше ничем помочь другу не получается — он не позволяет. Макс красноречиво дал понять, что моя компания ему без острой нужды, просидев рядом не более часа, скурив с полпачки и заливаясь свежемолотым. Он просто просидел со мной практически молча, и я бы принял даже вот такую версию нашей странной и близкой всё ещё дружбы, если бы чуть позднее он не сорвался с Морозовым куда бы там ни было. Он снова это сделал — предпочёл белобрысую тварь мне, тому, кто готов ради него положить свою жизнь на чашу весов. Он снова уехал с ним, уже не намекая, а прямо показывая, кто душе его в данный момент ближе. Он снова уехал, а я утопаю в гремучей смеси из злости, ревности, зависти и жалости, с неразбавленным виски наедине. Словно мне осталось ещё хоть что-то…