Свинец

Озвучить собственную одержимость, высказать вслух свои мысли, выпотрошить частично душу — по ощущениям настолько же болезненно, словно содрать кожу, вскрыть грудину и обнажить растерзанное нутро. Всю дорогу до Центра мы разрываем тишину концентратом тьмы и боли. Макс говорит много, долго и хрипло. Говорит о многом, о глубоком, очень личном. Откровенно и прямо, а я понимаю, что в такую же пропасть упасть не хочу — не могу себе позволить. Потому что если с подобным справился он, совершенно не означает, что сумею я. — Я, блять, почти всегда под коксом. В крови уже столько наркоты скопилось, что её торчкам вместо порошка можно продавать, вставлять будет не меньше. Но знаешь, что самое дерьмовое? Не помогает. Чуть притупляется всё, начинает казаться, что ещё немного и переживу, вырвусь из этого капкана, и похуй, что оторву куски от себя, похуй что из такой ловушки — только искалеченным, живым мясом. Но проходит пару десятков минут, и всё накатывает снова, — курит в окно, полулёжа в кресле, растрёпанный, заёбанный и слишком настоящий в эту минуту. Макс без своих привычных масок — уникален. В нём собрано так много всего, но насколько же мало из этой пропасти, размером с бездну, видят остальные. — Ты стал зависим, что будешь делать после? С кокса психологически очень сложно слезать, сложнее в чём-то, чем с героина, — скашиваю на него взгляд, постукиваю пальцем по рулю, дышу дымом и наблюдаю за дорогой. Внутри какофония. Внутри какой-то полный пиздец. Мне хорошо оттого, что смог признаться, мне плохо, потому что это ничем не помогло. — Слезал уже не раз: мне наркотик ради наркотика как такового не нужен. Я прекрасно понимаю, что с химией просто сбегаю от реальности. И был бы он рядом, я бы к пыли не полез. — Почему он? Ты думал вообще об этом? — А почему тебя зацепил Фил? — Я отвечу после того, как ответишь ты. — Трусливо? Отчасти. Ситуации разные, для меня почти противоположные. Потому что у Макса к его куколке — чувства не просто неприличные, а безумные и смертельно опасные, отдающие зависимостью, которая грозится в итоге его прикончить. А я пока что понимаю лишь то, что меня переклинило на одном-единственном туловище и не отпускает — всё становится только хуже. И куда это приведёт — не знаю. Но вопреки откровенному ужасу от осознания этого дерьма, узнать хочу. Лучше быть готовым, чем столкнуться с разгона, размазаться кляксой. — Наверное, первое, что зацепило, была внешность. Просто смотришь на человека и понимаешь несколько вещей сразу. Ему здесь определенно не место, выделяется как алмаз, блестящий в грязи. Хочется достать его оттуда, отмыть, и в руки ювелиру, чтобы стал драгоценностью с ровно таким же к нему отношением. Как полагается, потому что заслуживает. Так что я увидел и поставил своеобразный ценник. Но вместе с этим захотелось его измазать. Подсознательное сопротивление, когда ты ещё не понимаешь, что с первого же взгляда запал и пропал, и потому творишь хуйню. — И что же ты натворил? — Хм, я доёбывался, если можно так сказать, с учетом того, как я умею это делать, если очень захочу превратить чью-то жизнь в ад. — И всё же? — подталкиваю рассказывать дальше, принимаю его протянутую сигарету и затягиваюсь поглубже. Хочется кофе и на боковую. Кости ломит и от стресса, и от усталости. — Ну, например, гонял по стадиону до кровавых стоп и почти полной отключки. — Это тогда, когда его почти утопили долбоёбы? — Вижу, как кивает, подтверждая. Смотрит так заинтересованно в окно, что даже я пытаюсь в той чернильной тьме хоть что-то рассмотреть, а ничего всё равно не вижу… — Двояко. Если бы он не разогнал кровь, то могло бы аукнуться куда большими последствиями, чем ободранные ноги. Мы и не в таком пиздеце с тобой побывали. Пробежка по стадиону — развлечение в детском лагере. — Но спустя полчаса я почти утопил его в своей ванной. — Я зависаю, приподнимая бровь непонимающе после его слов. А он усмехается с наигранным довольством. Проваливается в воспоминания, взгляд становится глубже и тоскливее всё больше с каждой минутой. — Алекс привёл его ко мне в блок, тот плескался в горячей воде, а мне надо было собираться перед отъездом к ирландцу. Нервы и без того пригорали: если бы Басова тогда умудрились убрать, мне был бы пиздец. Леонид Васильевич шутить не любит, когда дело касается сына. Таки каким бы дерьмом его не рисовали, каким бы отцом тот ни был, а наследника хранит как зеницу ока. Хуй знает, что это, может, вот такая своеобразная кривая любовь, может, привычка хранить свои активы в целости и сохранности. Но факт — меня бы убрали: вас всех бы убрали, сгноили и выпотрошили, если бы его утопили. — Я бы с малышкой просто уехал на родину, там, в картеле, легко затеряться. Синалоа не любят шутить, и им бы Басов дорогу переходить не захотел. — Не у всех есть связи в крупнейшем, блять, картеле в мире. Алекса бы с Катярой на колбасу пустили, всю базу бы заруинили. Сашу, допустим, Джеймс смог бы спасти, отец — тут пятьдесят на пятьдесят. Но в любом случае я был бы не жилец, большинство наших — тоже. И одна лишь мысль об этом меня привела в ярость. А тут ещё и эта царевна-лягушка, сука, лежит такой в моей ванной и кривой средний палец показывает. — И ты его даже не сломал, — отвечаю со смешком. — Хотя на моей памяти с пару сотен пальцев за эти годы смельчакам покалечил. — Я сразу его буйную голову под воду опустил, — закатывает глаза, фыркнув. — И что, ты думаешь, было дальше? Он посмотрел на меня. Просто, мать его, посмотрел. И эти огромные, сине-серые, словно кукольные стеклянные глаза уничтожили всё. Просто всё. И прошлое, и настоящее, и будущее. Он меня там, в ванной, прикончил. — Звучит, как наркоманский бред, — честно, пусть и частично грубо. Потому что для любого другого это было бы сюрреалистично и слишком утрированно, но видя гаснущие глаза лучшего друга, видя боль, живую и вопящую, орущую из глубины его болеющей души, верю. Каждому ёбаному слову верю. И что-то сжимается внутри, горчащим, ядовитым, отвратительным комом из страха, предчувствия и непонимания одновременно. — Я знаю. Звучит так, словно я пересмотрел мелодрам или перечитал низкосортной бульварщины. Но он посмотрел, и всё пошло по пизде, Эрик. Абсолютно всё. Я был на задании: во мне ножевое, пулевые, переломы, словно перемололо, блять, в мясорубке, а я о нём думаю. Мне больно, хуёво, а спать не могу — о нём думаю. Все мысли забиты до отказа. Всё затирается, словно неважно ничто, кроме него. — Безумием попахивает. — Это оно и есть, — выдыхает и поворачивается ко мне. Глаза поблёскивают в темноте, но скрывая их цвет, тьма не способна спрятать глубину эмоций и чувств. — Зацепившись за внешность, я понял второе, такой чистоты, какой-то аномальной — ангельской, не встречал никогда. И если сначала хотелось замарать, то потом хотелось не допустить, чтобы его свет погас. Он настолько неиспорченный, какой-то идеальный, цельный. Незрелый, инфантильный, эгоистичный, зацикленный, что ли, но, блять, сверкает настолько, что слепит. — Он временами казался совсем ребёнком. Но что-то есть там, внутри, ещё не оформившееся, но стальное. Куда крепче, чем у нас с тобой. —Выдыхаю дым носом и сворачиваю, чтобы выйти размять затёкшие мышцы хотя бы на пару минут. — Это и пугает. Потому что третье, что я понял через время — этот ангел во плоти страшнее самого дьявола. Тот его породил. Что-то пугающее пробуждалось порой в его взгляде. Знаешь, такая… абсолютная бессердечность. Ко мне как-то пытались вломиться в квартиру — не помню, говорил или нет. Он тогда скинул смс и сидел, ждал, когда приеду. Я с Филом ублюдков снял. И обычно твой первый труп ты помнишь всю, сука, жизнь. Момент, когда понимаешь, что человека рядом больше нет — его только что убили перед твоим носом. — Я блевал. — Я тоже. Все, по-моему, блевали, не помню практически никого, чтобы не вывернуло от осознания и всего остального. А он, знаешь, что сделал? Смотрел на меня, будто я порнушная картинка. Ему было похуй. — Может, пытался храбриться? Типа крутой парень, похуй мне на трупы и всё остальное дерьмо. — Нет, ты не понимаешь. Ему реально было просто похуй. Полностью похуй. Он тупо игнорировал, как факт, что что-то произошло. Через час спокойно жрал, смеялся, трахался и прочее. Перед ним не стало человека, а не по себе было мне. — Открыв дверцу, вываливает на улицу ноги и выпрямляет их, привалившись боком к спинке. — Я не смогу назвать точную цифру убитых мною людей — там давно перевалило за сотни — но сказать, что я просто равнодушное животное?.. Не-а. Иногда становится настолько дерьмово, что сижу и думаю, а вдруг Свят — это просто наказание чьё-то свыше за то, что я совершил за столько лет? А если не оно, то почему никто не накажет такую мразь? — Ты делал в противовес очень хорошие вещи. И ты не убивал ради своего удовольствия. Мы все не герои, но не надо делать из себя бездушного потрошителя, который с наслаждением купается в людской крови. Если монстры и ходят по земле, то это не мы. Монстры любить не умеют. — Лучше не уметь, чем потом умирать от неё, потому что она настолько сильная, что хочется вырвать изнутри. Хочется сдохнуть, если честно. Просто сдохнуть, потому что только лишь в этом случае станет легче. — Прошло уже полгода, неужели болит ни капли не меньше? — стараюсь давить сомнение, прятать его в интонации, проглатывать, потому что не хочу задевать. Ему и без того достаточно. — Полгода. Минута. День. Час. Я вне времени завис, Эрик. И это омерзительно. Даже понимая, что вместе нам никогда не быть, я всё ещё удерживаю, словно пса на поводе, надежду. Она пытается сорваться, ускользнуть, хлещет меня ненавистью, изводит, но я её удерживаю насильно. Потому что другого такого уже не встречу, пусть Фил и говорит, что раз заменил однажды — смогу дважды. А я уверен, что нихуя не смогу, даже пытаться не буду. Трахать кого-то, это хуйня. Это не имеет никакого глубокого смысла. Трахать можно руку, секс-игрушку, шлюху, бабу, мужика. Похуй вообще. Ты кончаешь, словно нужду справил и пошёл дальше. Просто физиология. Чувства заменить суррогатом не выйдет — не такие, по крайней мере. — Самоубеждение? — Мурашки бегут вдоль позвоночника, мелко и леденяще. Холодок скользит по коже, холодок скользит внутри: медленно, но верно, меня заполняет дымка. Я в ужасе. Абсолютном, нереальном, всепоглощающем. За него. А ещё я почти в панике от понимания, что когда-то может вот так же дико накрыть и меня. А я не хочу. Категорически. Мне травмирующего дерьма в жизни хватало с детства: грязи, крови, продажности, алчности, чужой власти и насилия. Я в дерьме был рождён, дерьмом же стать был обязан. И выкарабкиваться иногда было невыносимо сложно и больно: ломалось внутри желаемое об действительное. Рушились мечты. Умирали надежды. Зависть, гордость, упрямство и сестра вытащили и стали топливом. Зависть к лучшей, сытой жизни, красивой, богатой, бесстрашной почти. Гордость, потому что я всегда считал, что достоин большего, чем койка в задней части притона, да замызганные простыни. Остатки с кухни маминой подруги и вещи с барахолки. Считал, что достоин большего, чем дающие всем в округе без разбора бесплатные шлюхи. Что друзья нужны мне не продажные, а близкие душой. И упрямство помогало двигаться к цели. И если из подобного дерьма я смог выбраться лишь благодаря собственным усилиям — смогу и перебороть растущую внутри язву с чужим именем. — Тебя ведь зацепил Фил, почему всё ещё сомневаешься? — спрашивает задумчиво. — Зацепил не совсем то слово, я думаю, — облизываю ставшие сухими от ветра губы. — Он как что-то красивое, притягательное и недоступное. Потому интересное. Даже не так — любопытное. Я же никогда на мужиков вот так не смотрел: похуй было, с кем спишь ты или Алекс, но мне не хотелось. Не привлекала даже мысль о том, чтобы заменить девушку в постели на мужика. — Я тоже так думал, пока меня не зажали, блять, и не поставили перед фактом, — хмыкает и, захлопнув дверь, ждёт, когда поедем дальше. — Я даже не буду спрашивать кто. — Ты не ошибся, — кивает, зная, что в голову мне пришёл именно он — Фил. — Но факт остаётся фактом, Морозова ты захотел. И что теперь? — Я не знаю. Это похоже на наваждение. Меня отторгает одна лишь мысль о нём в плане чувств, но когда перевожу всё на тело, на ощущения, которые накрыли от поцелуя — хочу до невменяемости. — Поцелуя? — слабое, но удивление в голосе. — Как давно? — Недавно. Случайно, можно сказать. Меня переклинило, он не отвечал сразу, а сейчас я думаю, что лучше бы не ответил. Тогда не застряло бы в мозгу, как на повторе. И не нарастал бы голод, словно животное сидит внутри и рвётся. Я смотрю на него на тренировках, на то, как двигается, как ведёт себя, как переглядывается со Стасом, и хочется его взять и сожрать. Всего целиком. Живьём, блять, проглотить. Или прикончить к ёбаной матери. — Злишься. Значит, уже не просто хочешь, — покачивает головой. — Боюсь тебя расстраивать, но всё стало куда глубже, если начали трепать настолько сильные эмоции. — Я просто не получил его, и это бесит. Тут, походу, единственный выход — выебать и вылечиться. — Шлюху не хочешь попробовать? Может, тебя просто на мужиков потянуло, бывает. Некоторые к пенсии открывают свою бисексуальность, ничего криминального. Тебе тридцатка, впереди ещё дохуя открытий. — Меня подташнивает от мысли о ком-то с членом в моей постели. И не потому, что мы делим вместе бабу, а потому что он там, чтобы выебать меня или наоборот. Мерзко. Отвратительно. Не привлекает. — А если ты думаешь о том, что в постели с тобой будет именно он? — Обычно такие мысли заканчиваются злой дрочкой и бессонной ночью в абсолютно нерадостных мыслях, — морщусь, глядя в ночь перед собой. Потому что одно дело проворачивать, словно мясо на вертеле всё это в своей голове, совершенно другое — озвучивать. Ощущения — небо и земля. Когда твоё безумие звучит вслух, становится страшно, будто слова способны ожить, задышать и начать действовать самостоятельно, подчиняя и порабощая. Воплощая в реальность. — Ты влюблён. Пока что — просто влюблён. Он притягивает, он это умеет. Ахуительно красивый, такого грех не хотеть, на него грех не смотреть. Взглядом его на базе поимел практически каждый, так что ты не стал исключением. Это лишь доказывает, что у тебя есть глаза как минимум, и ты замечаешь красоту, ты способен её оценить, а как максимум — ты узнаёшь что-то новое о себе. И это будет сложно, но сопротивляться не советую. Сделаешь только хуже, потому что начнёшь проёбываться и косячить, а от неизбежного не съебать. От себя, Эрик, никуда и никогда не съебаться. Осознание догонит и очень жёстко выебет. — Я этого не хочу. — Может, просто не пришло время. Может, оно никогда и не придёт. А ты, после, будешь жалеть, что спасовал. В любом случае — не вини себя. Есть вещи, перед которыми мы становимся мелкими, нихуя не значащими муравьями. Иногда тупо придавливает, и сопротивление — потеря своего же времени: всё равно тебя размазало. Этого не изменить. — Ты же не можешь смириться с потерей куклы. — А это совершенно другое, друг. Совершенно. Я хочу его рядом, меня не ебёт изнутри осознание, что притягивает к мужику, а не к бабе. Мне не мерзко от мыслей о сексе с кем-то своего пола. У меня нет кризиса ориентации и попыток принять себя. Какое бы лютое дерьмо ни происходило, я способен признаться себе в этом и с этим же жить. Потому что да, я такой, это часть меня, и мне похуй, кто и что об этом подумает. Главное — гармония со своим внутренним дерьмом, каким бы хуёвым и неправильным для кого-то оно ни было. — Я разговаривал как-то с Алексом, ещё до его отъезда, он сказал, как тогда мне показалось, очень странную вещь. Но сейчас, именно сейчас, я начинаю понимать его слова. — Делаю паузу, решив закурить для начала. Выдыхаю дым и дёргаю головой чуть в сторону. — Он сказал, что жалеет, что полюбил кого-то настолько хрупкого, как Катяра. Что это худшее, что он мог сделать в жизни — жениться на ней и родить ребёнка. — Потому что любит до сумасшествия и боится теперь за них ежесекундно. Жить в страхе жутковато. В постоянном страхе. — А потом он добавил следующее: я бы хотел найти себе кого-то как Макс. Найти себе равного, сильного — того, кто смог бы защитить даже меня, если понадобится. Кого-то, с кем можно было бы делиться опытом и его же опыт перенимать. Чтобы обоих не пугала опасность и смерть, потому что переживать за хрупкую беззащитную девочку — невыносимо. И это омрачает всё. Сердце любит безумно и так же безумно безостановочно болит. — Он испытывал вину за то, что втянул её в этот мир, — кивает, словно нечто подобное уже слышал. — За то, что не смог отказать, и родилась Сашуля. И он прав. В каждом своём слове. Потому что таким, как мы, по жизни подходят ровно такие же. И так как наёмниц единицы, выбор невелик. Или связываешь себя с равным, а значит, с мужиком, или сдыхаешь в одиночестве. Что выберешь ты? — Это сложно для моего понимания, — честно признаюсь. — Может, вы и правы. Может, именно с кем-то равным логичнее и правильнее, проще построить свою жизнь, чтобы не сдохнуть одному. А может, просто следовало выбрать другой жизненный путь, чтобы была возможность жить с хрупкой девочкой. Вопрос выбора извечен, верно? Выбор есть всегда, и всегда же, без исключений, он меняет всё. — Так выбери, — пожимает плечами и отворачивается. — Я выбрал давным-давно, правда, шанс свой проебал. Может, выйдет хотя бы у кого-то из нас троих, кто знает. *** Пусть и прошло несколько дней, но разговор с Максом всё ещё на повторе внутри моей, болящей до ахуения, головы. Громкие, броские, вызывающие протест в первую минуту фразы вдруг отзываются чем-то похожим на принятие. Я перевариваю его откровения и ощущения, примеряю на себя, верчу под разными углами. Многое понять не получается, кажется нереальным, слишком сложным и раздутым, что ли. Тем не менее, моя категоричность, периодически очень мешающая комфортно жить и двигаться дальше, вдруг отодвигается такой же требовательной гибкостью мышления, к которой в своё время было очень сложно себя приучить. Долгие часы, дни, месяцы работы с самим собой. Множество абсолютно сумасшедших мыслей, непримиримо борющихся внутри принципов и взглядов, в своё время были похоронены под мраморной плитой из основного, наиважнейшего и логичного правила, которому я следую безоговорочно — чтобы ни происходило, главное — не осуждать. Себя, друга, совершенно чужого человека. Не осуждать - и точка. Потому что нам никогда не узнать каждый нюанс ситуации, не прочувствовать каждый отголосок эмоции и не познать глубины чувств. У всего есть своя отправная и конечная точка. У каждого из нас есть свой личный, особенный и уникальный путь, вкус, пристрастие, необходимость, абсолют. Если кто-то любит яблоко в противовес твоей любви к апельсинам, совершенно не означает, что тот или другой неправ. Потому что и тот, и другой имеет абсолютное право выбирать именно то, что считает нужным конкретно ему. Но если главное из правил — не осуждать, то второе, и не менее важное, — не навязывать свои взгляды и вкусы другим. Им не обязано нравиться то, что привлекает тебя. Так же, как и они не обязаны любить аналогичные с тобой вещи. Очень сложно. Невыносимо. Пиздец местами полный, но это дерьмо я в себя вживил, словно микрочип, сросся нутром, прочувствовал и принял. И если эти правила обязаны работать в отношении других, значит, способны то же самое сделать со мной. И это маленькая, крохотная, но победа. Потому что я перестаю осуждать свою тягу к кому-то вроде Фила, признавая, что подобное имеет место быть. С этим просто стоит свыкнуться, потому что избавиться за несколько месяцев не вышло, а это непрозрачно намекает на то, что банальный интерес давно усугубился до чего-то более сильного. И это не стоит ставить себе в число смертных грехов — никто не сделает меня святым мучеником, которого следует распять на кресте за то, что встаёт на Морозова. Это есть. С этим пока что — а возможно, вообще никогда — ничего нельзя сделать. Значит, танцевать придётся, отталкиваясь от своего безудержного желания. Не винить себя. Не грызть и не изводить. В голове звучит идеально. На деле? Отправившись на послеобеденную тренировку, я сталкиваюсь с суровой реальностью, когда перед глазами появляется полуголый демон, который потрошит мне внутренности неразбавленным коктейлем из похоти, невыносимой жажды и обжигающей инфернальным огнём ревности. Фил решает, что самое время продемонстрировать свои любимые трюки на продолговатой груше, подвешенной к потолку. Боксирует руками, перемотанными бинтами. В спортивных серых штанах, которые сползают… и притягивают мои ёбаные глаза прямиком к его бедренным косточкам. К низу плоского живота, где напрягаются при резких движениях мышцы. К ступням, скользящим по полу, босым, красивым и каким-то беззащитным. К рукам, рельефным, быстрым, сильным, несмотря на то, что кажутся довольно жилистыми и тонкими. Его фигура не такая массивная, как была у Макса, пока тот питался нормально, а не так, как сейчас. Он длинный и гибкий, словно змея. Сплошная мышца. Напряжённая, стальная, смертоносная. Лупит по груше, волосы липнут к шее, и он постоянно отбрасывает их, зачёсывая пальцами к затылку. Рассказывает тонкости нанесения ударов, показывает наиболее частые ошибки, поясняет, что будет, если совершать ту или иную. Какой-то слишком энергичный. Слишком красивый. Слишком горячий, обжигающий, сводящий с ума. Заводит, даже ни разу не посмотрев в мою сторону. Возбуждает, когда отскочив от груши, вдруг запыхавшись резко выдыхает, и пресс напрягается, показывая всем его чёртовы кубики. А я понимаю лишь одно — хочу их облизать после того, как проведу жадно руками. Хочу прижаться к его бедренным костям лицом и вдохнуть его сучий запах. Именно его запах: природный, терпкий, горчащий, мужской. И это ошпаривает. Запретное, сильнейшее, ставшее наваждением желание. Оно нарастает в геометрической прогрессии. Ширится, поистине огромное. Но в этот самый момент, когда я смиряюсь со своим стоящим до боли членом, смиряюсь с развратными мыслями, смиряюсь и с интересом к нему, как к личности, потому что мне нравится, как он работает, меня привлекает его техника, он хороший рассказчик и инструктор. У него есть отличные идеи, когда обрисовывает, что следует сделать с отдельными помещениями. И как бы меня не пидорасило, он множество раз вытаскивал Макса из отборного дерьма, пусть в прошлом они и травмировали друг друга. В нём есть то самое умение быть полезным, заботливым и даже — что уникально и плохо склеивается с образом — нежным. В момент, когда я ощущаю к нему, помимо физического желания, и душевную тягу, признаю правоту Макса о том, что всё же есть чувства. Гони их или нет, они уже есть и довольно сформированные, пусть и на начальном этапе. Влюблённость — пусть это будет она, потому что точное название подобрать безумно сложно. Что-то есть. И это что-то живёт и развивается. Но я тут думаю о нём, препарирую себя, как лягушку в кабинете биологии, а он подзывает к себе Стаса для партнёрства в спарринге, и всё моё здравомыслие, вся моя сдержанность, обещание не становиться бешеной сволочью — катятся в преисподнюю. Потому что видеть их в настолько тесной близости неприятно. Потому что бой похож на танец двух сплетающихся тел, и отнюдь не ради борьбы. Потому что в один из моментов Фил оказывается напротив него, медленно облизывает свои розовые губы, сверкая яркой синевой взгляда, и выглядит как стоп-кадр в грёбаном порноролике. С влажными волосами, гладкой безупречной кожей, которую не в состоянии испортить ни один чёртов шрам. А Мельников просто расплывается в понимающей ухмылке. И хуй его знает, заметили ли остальные, но я вижу их общее, разделённое на двоих, возбуждение. Напряжённость голодных тел. И обещание утолить этот голод. Вместе. Меня выбрасывает из зала, будто кто-то прочитал заклинание по изгнанию демона из святыни. Буквально выплёвывает оттуда. И куда себя деть — ни единой мысли: в голове гул, внутри что-то судорожно мечется и полосует, рвёт на части, издевается. Травит понимание, что он не мой. Травмирует. И мелькают под закрытыми веками картинки их вдвоём. Без одежды. Без наблюдающих. На этих потёртых матах… И вычистить бы голову с хлоркой, выжечь кислотой и мысли, и развивающиеся чувства. Выкорчевать. Потому что одно дело гореть, когда взаимно. И совершенно другое — наблюдать издалека и не иметь права касаться. Недоступный, далёкий, не мой. И это невыносимо бесит. И моё к нему отношение — как к святой, почему-то необходимой, бляди. И его отношение ко мне — как к пустоте. И обе эти вещи неисправимы. Я не должен так думать, это неправильно по многим параметрам, но… за незаинтересованность, за безразличие в мою сторону его хочется наказать. Прорывается из язвы, что нагнаивается внутри, какая-то чёртова гниль, которая требует, вопреки рациональности и вполне адекватным мыслям, растоптать его и унизить. Отомстить за то, что ломает меня. Уродует. Что послужил катализатором. Что не встреть я его, всё было бы как раньше — тихо, привычно и правильно. Каждое ощущение и чувство, каждая эмоция — родные, знакомые, оправданные. Потому что я почти готов принять то, что меня в сексуальном плане привлекает мужчина. Но абсолютно не готов принять то, что им является он.